January 27th, 2018

Михаил Ромм о Сергее Эйзенштейне

Взято отсюда.

"Я говорил уже, что Эйзенштейн всегда был лукав, всегда был многосмыслен, всегда был ироничен, ни к чему не относился серьезно и любил ходить по острию бритвы. Вот две такие истории про Эйзенштейна хочется мне рассказать.

Первую историю про себя он сам мне рассказывал, ну, а второй я был свидетелем.

Так вот, первая история такая. Зашёл я как-то к нему в году тридцать пятом, вероятно, уже после "Пышки", говорили мы с ним. Был он тогда в очень тяжелом положении, Шумяцкий не давал ему работать. Я говорю ему:

— Что же, Сергей Михайлович, что ж вы так сидите без работы? Невозможно ведь. Пошли бы вы к Шумяцкому, помирились бы с ним. Все-таки вы Эйзенштейн, пойдет ведь навстречу. Ну, пренебрегите, так сказать, гордостью. Зайдите сами, протяните первый руку, ну, и всё будет в порядке, я думаю.

Он мне говорит:

— Так ведь, видите ли, характер у меня неподходящий.

— В каком это смысле?

— Так ведь я же, — говорит, — уже пытался. И вот пойду, совсем соберусь лизнуть жопу, войду, объявлю свои намерения, так сказать, и выйдет он из-за стола, и наклонится, и задом повернется, и нагнется. Я уж наклонюсь, чтобы лизнуть, а в последнюю минуту возьму да и укушу за ягодицу. Вот такой характер.
[Читать далее]
Я смеюсь, говорю:

— Ну, это шутки.

Он говорит:

— Да какие шутки? Вот, расскажу я вам историю. Примерно год, что ли, назад вызывает он меня к себе — он, заметьте, — я твердо решил: ну, раз вызывает сам Борис Захарович, будем мириться. Пришёл, так сказать, с самыми добродетельными намерениями, и он мне говорит: "Что ж, Сергей Михайлович, сидите вы без работы, — совершенно вот то же, что вы мне говорили, — нельзя же так. Давайте отбросим всё в сторону. Ну, была "Мексика", ну были ошибки, не будем говорить, кто виноват, давайте работать". Я говорю: "С удовольствием, Борис Захарович, любое ваше задание — буду работать". Правильно всё? Правильно. Он мне говорит: "Ну, вот если так, для начала помогли бы вы Грише Александрову, помогли бы вывезти "Веселые ребята". Ну, а я ему отвечаю: "Я не ассенизатор, говно не вывожу". Он проглотил, проглотил. Я продолжаю стоять с протянутой рукой, говорю: "Дайте мне самостоятельную работу — буду ставить. Буду ставить по вашему указанию". Он мне говорит: "Так вот, может быть, какую-нибудь такую эпопею. Возьмите какое-нибудь классическое русское произведение и экранизируйте. Вон как Петров удачно "Грозу" сделал, вот и вам бы что-нибудь классическое". Я говорю: "Я Островского, так сказать, недолюбливаю, да я уже ставил "Мудреца", нареканий много было, но, пожалуй, это предложение мне нравится. Я вам очень благодарен, Борис Захарович".

Он расцветает в улыбке, говорит: "Ну, давайте ваше предложение, что будете экранизировать?" Я говорю: "Есть такой малоизвестный русский классик, Барков его фамилия, Барков. Есть у него грандиозное классическое произведение, "Лука" называется". Я фамилию не добавил для осторожности, естественно, чтобы не обидеть сразу начальство. Он говорит: "Я не читал". Честно сказал. Я говорю: "Что вы, Борис Захарович, это потрясающее произведение. Кстати, оно было запрещено царской цензурой и издавалось в Лейпциге, распространялось подпольно".

Борис Захарович как услышал, что распространялось подпольно, даже глаза загорелись, пришел в полный восторг: подпольная литература, издавалось в Лейпциге, запрещено царской цензурой! Очень, очень хорошо. "Где же можно достать?" — спрашивает он меня. Я ему говорю: "Ну, в Ленинке наверняка есть, да и не в одном издании". Он говорит: "За день прочитаю?" Я ему говорю: "Ну, что вы, Борис Захарович! Прочитаете за ночь, потому что вы не оторветесь, огромное удовольствие получите, несомненно".

"Ну, что ж, — говорит Шумяцкий, — очень хорошо. Считаю, что мы договорились. Я немедленно выписываю книгу, читаю. Сегодня же ночью я ее прочитаю, завтра приходите, вот мы, так сказать, завтра все тут же и решим. Приступайте к работе. Ступайте".

Ну, я ушёл от него, пожали мы друг другу руки, вышел я в приёмную, и в приёмной пустился вприсядку. Меня секретарша спрашивает: "Что с вами, Сергей Михайлович?" Я: "Я вашего председателя употребил".

А Шумяцкий тем временем нажимает звоночек, вызывает секретаршу и дает ей записочку. А на записочке написано: "Барков, "Лука". Достать немедленно в Ленинской публичной библиотеке, будет ставить Эйзенштейн".

Секретарша прочла и чуть тут же в обморок не хлопнулась. Вышла, качаясь, из кабинета. Села, смотрит на записку тупым взором, ничего не понимает. Остальные к ней: "Что с вами, Люда?" — "Посмотрите". Подходят секретарши, ахают, — сенсация.

Ну, главная секретарша закрыла записочку рукой, говорит: "Пойду к Чужину, спрошу, что делать".

Входит к Чужину (это заместитель Шумяцкого) и говорит: "Знаете, что-то с Борисом Захаровичем случилось невероятное: вызвал меня и говорит, что вот была у него беседа с Эйзенштейном, что будет Эйзенштейн ставить, и даёт мне вот эту записку".

Чужин прочитал, налился кровью, вылупил глаза, говорит: "Что такое? Да нет, его рука. Он что, здоров?" Она говорит: "Здоров, Сергей Михайлович у него был". — "А как вышел Эйзенштейн?" Та говорит: "Вот вышел, и пустился в пляс и говорит: я вашего председателя, простите, употребил". (Хотя, между нами говоря, Сергей Михайлович выразился круче.)

Чужин говорит: "Ах, мерзавец! Ну, подождите, мы обсудим этот вопрос. Обсудим. Записочку оставьте у меня".

Оставил он у себя записочку, секретарша вернулась, а Борис Захарович подождал так минут двадцать и звонит: "Вы в Ленинке справлялись, есть книга?"

Секретарша собралась с духом и говорит ему: "Ищут, ищут, Борис Захарович".

"А, ну ладно, я подожду, но скажите, чтобы сегодня, до конца дня, мне непременно нужно. Вы сказали, что это Шумяцкий спрашивает?" — "Сказала". — "Хорошо".

Ну, вот так, проходит ещё полчаса — опять Шумяцкий звонит. Ещё полчаса, ещё полчаса.

А заместители собрались в кабинете другом, смотрят на записочку, совещаются: не знают, что делать. Кто пойдёт к Шумяцкому? Как ему изъяснить, что такое "Лука", и как фамилия Луки, и кто такой Барков, и что это за поэма знаменитая? И что это подпольная литература несколько в ином смысле, так сказать, не в революционном, а в порнографическом.

Ну, пока они это обсуждали, Шумяцкий постепенно накалялся уже до белого каления. Секретарша начинает плакать. Бежит к заместителям и говорит: "Ну спасите меня! Он же меня уволит, в конце концов, ведь он же кричит, топает ногами! Я вас умоляю, я не знаю, что ему отвечать! Ну, я просто не знаю! Товарищи, спасите!"

Собрались все заместители вместе, вошли к Шумяцкому в кабинет — гуськом, торжественные и похоронные.

— Что такое?

— Беда случилась, Борис Захарович, неприятность, — говорит заместитель первый и кладёт на стол записочку. — Эйзенштейн с вами поступил как провокатор. Видите ли, Борис Захарович, это произведение непристойное, более того — порнографическое. Распространялось-то оно подпольно, но именно по этой причине.

Полная фамилия героя — такая-то. Первые строки такие-то.

И наизусть один из заместителей процитировал Шумяцкому два восьмистишия из барковского "Луки".

Шумяцкий налился кровью, побагровел. Ну, думают, сейчас ему плохо будет. Наконец он негромко говорит:

— Машину.

Уложил портфель, пошёл вниз железной походкой, сел в машину:

— В ЦК.

Доехал до ЦК, а из машины не вылез. Посидел, подумал:

— "Назад!"

В самом деле, что ему в ЦК-то докладывать?

Приехал назад, остановился около своего дома в Гнездниковском переулке, у знаменитого. Посидел в машине — "В ЦК!"

Приехал в ЦК, вышел из машины, вошел в подъезд. Дошёл до какого-то кабинета, повернулся, вышел, сел в машину.

— "Назад!"

Вернулся назад, собрал немедленно всю коллегию, всех заместителей и говорит: "Никому докладывать не будем. Останется между нами, всё хранить, не распространяться. Вот так, не распространяться ни в коем случае. Я с этим негодяем счёты сведу. Я вас предупреждаю, предупреждаю всех".

— Вот, видите, поступил-то ведь я по вашему совету: пошел мириться. И позицию заняли подходящую — и он, и я. А вот... укусил! Как же мне теперь к нему приходить? Ну как? Он ведь не примет протянутой руки. Он подумает, что в руке какой-нибудь гвоздь или что-нибудь в этом роде. Так что, Михаил Ильич, я сейчас мириться никак не могу, не выйдет.

Ну, посмеялись мы с ним. Однако ему, в общем-то, было не до смеха, поплатился он за это довольно жестоко на "Бежином луге". Да и дальше, в течение всей своей жизни.

[...]

Вот какой был человек Сергей Михайлович. Любил он крутые тропиночки. Но, к сожалению, не всегда судьба проносила его."



Ответ бывшего штрафника нечистоплотному Солженицыну

Взято отсюда.

Я хотел бы сказать несколько слов относительно утверждения Солженицына о том, что битву под Сталинградом выиграли штрафные роты.
  В этом, самом жестоком за всю историю сражении, принимали участие миллионы солдат, десятки тысяч орудий, танков, самолетов. Здесь дрались за каждый квадратный метр земли.
На Волге решалась судьба страны, судьба нашей победы. Именно поэтому туда были посланы самые лучшие, самые отборные силы нашей армии. Только люди, вооруженные, помимо военной техники, мужеством и великой любовью к своей Родине, могли выстоять в этом кровопролитном бою и победить.
  И еще одно условие было необходимо для этой победы. Вся страна должна была выдержать нечеловеческое напряжение и дать сталинградцам такую военную технику, которая по количеству и качеству превосходила бы оружие врага, и это было сделано.

  Солженицын надеется, что ему поверят, потому что рассчитывает на неведение зарубежных читателей.
  Солженицын оболгал даже штрафные роты. Он противопоставил их всей остальной армии. Я со всей ответственностью могу сказать, что в подавляющем большинстве в этих ротах сражались советские люди, преданные своей стране. Почему же они оказались в штрафных ротах? Потому что в силу тех или иных причин они нарушили Устав или не выполнили приказ, как это случилось, например, со мной.

  Я был командиром дивизионной разведки в одной из дивизий Ленинградского фронта. Передо мной была поставлена задача: взять в плен немецкого офицера и получить крайне важную для нас информацию о войсках противника. По моей вине приказ командования не был выполнен, и меня отправили в штрафную роту.
Это было 32 года назад, но и сегодня я считаю, что был наказан справедливо.
  Кого же я встретил в штрафной роте? Главным образом, это были люди, так же, как и я, нарушившие приказ.
  Срок службы в таких ротах был очень недолгим. Первый выигранный у немцев бой возвращал штрафникам воинскую честь, и они снова отправлялись к прежнему месту службы.
  Неподалеку от Ленинграда, возле Шлиссельбурга, есть деревушка под названием Теткин Ручей. Трижды ходили наши части в атаку на немцев, укрепившихся там. В четвертую атаку послали нашу штрафную роту. Но в атакующую группу, куда отобрали самых сильных и выносливых, я не попал, и мне с несколькими товарищами пришлось упрашивать командира, чтобы и нас послали в бой.
  Мы бросились в атаку и выбили немцев. В этом бою я был ранен. Не скрою, все мы хотели вернуть свою честь, но главным чувством была ненависть к врагу и еще мысль о близких, которые верили в нас. Невыносимо было думать, что вражеский сапог мог ступить на священные камни города Ленина.

Войну я закончил капитаном, имею пять правительственных наград. Жена - медик. Она тоже была на фронте. Родился и вырос в Иркутске, и после войны мы вернулись в мой родной сибирский город. Здесь выросли два наших сына. Один из них врач, другой - инженер. Оба получили высшее образование. Живем мы теперь в молодом сибирском городе Братске, работаем на строительстве крупнейшего в мире лесопромышленного комплекса. Часто вспоминаем нашу молодость, прошедшую на войне, моих братьев, погибших на фронте, товарищей и гордимся тем, что лучше свои годы отдали борьбе за свободу Родины.
Абрам РАБИНОВИЧ, Гор. Братск, (АПН)

Из: И. Соловьёв, Борис Королёв и др. - «В круге последнем»
***
Спустя 70 лет после Великой Победы в современной России бесчестному лжецу и клеветнику Солженицыну ставят памятники, его именем называют улицы. Злому самовлюблённому бумагомарателю, поправшему подвиг наших отцов и дедов. На этом воспитывается молодёжь. Которая даёт унизительные для России перфоменсы в Бундестаге. При полном отсутствии реакции современных «властителей дум».