April 27th, 2018

Юрий Емельянов о событиях в Новочеркасске

Из книги Юрия Емельянова "Хрущёв. Смутьян в Кремле".

Пытаясь найти выход из тяжелого положения, Хрущев снова и снова созывал пленумы для решения сельскохозяйственных проблем. Для участия в мартовском пленуме (1962 г.) были приглашены сотни людей, не являвшихся ни членами, ни кандидатами в члены ЦК. Это стало обычной практикой в последние годы пребывания Хрущева у власти. Он уверял, что так обеспечивается большая демократичность при обсуждении государственных вопросов. Однако не исключено, что таким образом Хрущев избегал постановки острых вопросов, которые можно было обсуждать лишь в более узком кругу. Деловое обсуждение подменилось митинговыми речами.
Открывая пленум, Хрущев заявил о необходимости увеличить ассигнования на сельское хозяйство. Однако в своем заключительном выступлении через 4 дня он признал, что ни тяжелая промышленность, ни оборона не могут выделить средств для развития сельского хозяйства. Как обычно, он решил найти выход в очередной организационной реформе. Хрущева предложил создать «межрайонные территориальные производственные администрации». В результате райкомы фактически подлежали ликвидации.
Микоян так оценивал действия Хрущева: «Исчерпал, видимо, все организационные меры, а мужик все не работал. Экономические меры и стимулы он серьезно не понимал, а ведь умный был человек. Но не хватало образования, политического опыта, глубины подхода. Как правило, у него преобладали поверхностный подход, желание немедленно свои идеи применить в жизни. Такая энергичность и напористость – бесценные качества, только направлялись они слишком часто по неправильному пути».
Очевидно, что мысли о том, что деятельность Хрущева приносит больше вреда, чем пользы, начинали возникать у некоторых руководителей страны и их сторонников. Скрытая борьба внутри руководства усиливалась. На апрельском (1962 г.) пленуме ЦК КПСС были произведены две примечательные перемены. Избранный полгода назад секретарем ЦК КПСС И.В. Спиридонов, сторонник Ф.Р. Козлова, был выведен из состава секретариата. Зато сторонник Л.И. Брежнева А.П. Кириленко был избран членом Президиума ЦК.
В это же время Хрущев решил прибегнуть к экономическим мерам, чтобы стимулировать производство сельскохозяйственной продукции. 17 мая 1962 года Президиум ЦК одобрил его предложение повысить на 35 процентов розничные цены на мясо и на 25 процентов – на масло.
[Читать далее]
Это решение было обнародовано 1 июня 1962 года. В этот день в ИМЭМО, где я продолжал работать, собрали всех лекторов и агитаторов, и нам объявили, что мы сегодня должны дежурить в продовольственных магазинах. Если же мы станем свидетелями «провокационных разговоров», то их надо «пресекать» и «давать им отпор». Как надо было это делать, никто ясно себе не представлял. Когда я вместе с другим сотрудником ИМЭМО оказался в продмаге на 2-й Ярославской, то никаких «провокационных разговоров» мы не услышали. Люди подходили к прилавкам и, увидев новые ценники, вслух читали их и громко говорили: «Это надо же!», «Ну и дела!» или что-то вроде этого. Однако далеко не везде реакция на введение новых цен была столь безобидной. В этот день рукописные листовки с призывами к забастовкам распространились в Киеве, Ленинграде, Донецке, Челябинске. Даже на московской улице Горького появилась листовка с надписью: «Сегодня повышение цен, а что нас ждет завтра?» Очевидно, что к этому времени в стране уже сложилась сеть подполья, способного организовать выпуск листовок, и, вероятно, в руководстве страны уже знали об этом, когда были даны указания «пресекать провокационные разговоры».
Самое крупное выступление произошло на Электролокомотивном заводе имени Буденного под Новочеркасском. Это было обусловлено тем, что новость о повышении цен на мясо и масло пришла к рабочим, которые еще не успели оправиться после решения дирекции завода о снижении расценок в среднем на 30% и увеличении нормы выработки. Узнав о повышении цен на мясо, рабочие стали шумно выражать начальству свое недовольство. Они жаловались на тяжелые условия труда, высокую стоимость жилья, высокие цены на рынке. Когда рабочие сказали директору завода, что они теперь не могут позволить себе пирожки с мясом, он ответил им в стиле королевы Марии-Антуанетты, что они могут есть пирожки с капустой. По убеждению Микояна, «дурак-директор… на недовольство рабочих реагировал по-хамски, не желая с ними даже разговаривать. Действовал, как будто провокатор какой-то оттого, что не хватало ума и уважения к рабочим».
На заводе началась стихийная забастовка. Вскоре к ним присоединились рабочие других заводов. Рабочие вышли на улицу. Попытки областного начальства, прибывшего в Новочеркасск, успокоить толпу были заглушены криками: «Мяса! Мяса! Повысьте заработную плату!» В прибывших из Ростова областных руководителей стали кидать камни и бутылки. Тем временем толпа перекрыла железную дорогу и задержала поезд Саратов – Ростов. Кто-то написал «Хрущева на мясо!» и «Долой правительство Хрущева!» на электровозе. В заводском управлении стали сдирать портреты Хрущева со стен, и их сжигали. К заводу подошли 200 милиционеров, но были вынуждены бежать. Прогнали и солдат, которые прибыли в 5 грузовиках и 3 бронетранспортерах.
Брожения среди рабочих наблюдались также в Москве, Тбилиси, Новороссийске, Ленинграде, Днепропетровске, Грозном, но нигде, кроме Новочеркасска, события не приняли столь бурный характер. 2 июня в своем выступлении перед кубинской молодежью, которая проходила производственное обучение в нашей стране, Хрущев объяснял необходимость подъема цен заботой о сельском хозяйстве страны. Еще накануне он приказал Микояну и Козлову ехать в Новочеркасск, чтобы остановить происходившие там волнения. Вскоре Хрущев отправил на юг страны Кириленко, Шелепина, Полянского, Ильичева и заместителя председателя КГБ Ивашутина.
Микоян вспоминал: «Прибыв в Новочеркасск и выяснив обстановку, я понял, что претензии рабочих были вполне справедливы и недовольство оправдано». Микоян уверял, что пока он «ходил говорить с забастовщиками и выступал по радио», Козлов «названивал в Москву и сеял панику, требуя разрешения на применение оружия». Так это было или просто Микоян старался всю вину за последовавшие события возложить на ненавидимого им соперника, неизвестно. Однако Микоян признавал, что именно Хрущев дал санкцию применить оружие против забастовщиков, правда оговорив словами: «в случае крайней необходимости». О том, что Хрущев не исключал такой «необходимости», следует из его распоряжения направить командующего Северо-Кавказским военным округом генерала И. Плиева в Новочеркасск уже вечером 1 июня. Объясняя действия Хрущева, Микоян писал: «Почему Хрущев разрешил применить оружие? Он был крайне напуган тем, что, как сообщил КГБ, забастовщики послали своих людей в соседние промышленные центры».
Тем временем 2 июня, в 8 утра, начался марш рабочих через Новочеркасск. К маршу присоединились женщины и дети. Во главе колонны несли портреты Ленина, Маркса, Энгельса. Чтобы достичь центра города, рабочим надо было пересечь реку. Танки преградили им путь. Некоторые переходили реку вброд, другие перебирались через танки. Солдаты не предпринимали попыток остановить людей. Около десяти тысяч человек вышли на площадь Ленина. Оказавшись там, часть демонстрантов ворвалась в здание горкома партии. Выйдя на балкон горкома они стали призывать собравшихся идти к отделениям милиции, чтобы освобождать арестованных накануне рабочих. Раздались выстрелы в воздух. Толпа отказалась разойтись. Снова раздались выстрелы. Неизвестно, кто отдал приказ стрелять на поражение. Есть версия, что стрельба началась случайно. 23 человека были убиты (главным образом в возрасте от 18 до 23 лет), 87 было ранено, из них трое скончались от ран.
На следующий день на площадь Ленина собралось 500 человек. По громкоговорителям передавали запись выступления Микояна, которое он произнес накануне. Во второй половине дня по радио выступил Козлов, который пообещал улучшить условия. Тем временем 116 участников выступления были арестованы. 14 из них были осуждены. 7 из них были приговорены к смертной казни. Другие получили от 10 до 15 лет тюрьмы.
События в Новочеркасске не были уникальными в годы правления Хрущева. В своей работе «Массовые беспорядки в СССР при Хрущеве и Брежневе» историк В.А. Козлов подробно описал столкновения с властями, которые произошли в Грозном (август 1958 г.), в Темир-Тау на строительстве Карагандинского металлургического завода (август 1959 г.), в Краснодаре (январь 1961 г.), в Бийске (июль 1961 г.), в Муроме и Александрове (июль 1961 г.) и других местах. Причины этих выступлений были разные: отчаянно плохие бытовые условия, как в Темир-Тау, межэтнические конфликты, как в Грозном, столкновения с милицией по поводу задержания людей и т. д. Нередко эти столкновения сопровождались захватом зданий местных органов власти, применением милицией огнестрельного оружия и жертвами. Но нигде до сих пор выступления не носили столь бурного характера, нигде расправа с демонстрантами не была столь кровавой, нигде не выносились столь суровые приговоры участникам выступлений. Расстрел демонстрации рабочих в Новочеркасске наносил сильный удар по репутации Хрущева. Впервые руководство правящей партии, которое в соответствии с канонами официальной идеологии должно было выражать интересы рабочего класса, так жестоко разгромило выступление рабочих.
Репрессии, которым подвергались в советское время различные слои населения, в наименьшей степени задевали представителей рабочего класса. Даже когда в 1923 году на заводах и фабриках страны прокатились забастовки, их никто не подавлял с помощью оружия. С детства советским людям внушали, что рабочие демонстрации разгоняли и расстреливали лишь в царское время. Протест рабочих в Новочеркасске из-за цен на мясо и их расстрел воскрешал в исторической памяти хрестоматийные истории про восстание на броненосце «Потемкине» 1905 года и Ленский расстрел 1912 года полувековой давности. В тех случаях поводами для выступлений явилось негодное к употреблению мясо. На протяжении всей советской истории сообщения о разгоне демонстраций рабочих, отстаивавших свои права в капиталистических странах, даже если они не сопровождались расстрелами, неизменно сопровождались возмущенными комментариями. Первые разгоны и расстрелы демонстраций и забастовок рабочих произошли лишь после 1953 года в ГДР, Польше и Венгрии. Однако в тех случаях советская пропаганда объясняла происшедшие события подстрекательской деятельностью западной агентуры.
Объяснить же деятельностью западных шпионов выступление рабочих старинного казачьего города Новочеркасска было невозможно. Поэтому правду об этих события скрыли от общественности. Хрущев же так оценил события в Новочеркасске на заседании Президиума ЦК: «Хорошо провели акцию. Другого выхода не было. Большинство поддерживает. Разгромить сектантские организации. Слабость нашей работы. Басов (первый секретарь Ростовского обкома. – Прим. авт.) слабый оказался. Вывод сделать – улучшить работу. Усилить работу КГБ».
На самом деле восстание в Новочеркасске требовало значительно более серьезного и глубокого анализа. События в Новочеркасске означали, что против Хрущева и его политики выступил рабочий класс. Хрущев, который постоянно напоминал о том, что он выходец из рабочего класса и проводник его интересов, отдал приказ стрелять по братьям по классу. Это означало, что вместе с другими руководителями партии Хрущев утрачивал свою главную социальную опору. Пророческое предупреждение Сталина о том, что партия-Антей может оторваться от народа, сбывалось. События в Новочеркасске стали еще одним грозным знаком, свидетельствовавшим о банкротстве Хрущева как руководителя страны.



Гр. Голосов о колчаковщине

Взято у voencomuezd

Только что вернувшийся из Сибири в Москву представитель Ц. К. меньшевистской партии Б.И. Голосов (посланный в Сибирь для «координации политики сибирских соц. демократических организаций с общей линией Ц. К.) прочел в Политехническом музее «информационный доклад» на тему: «Что такое колчаковщина?»

В общем и целом картина, нарисованная гр. Голосовым, не нова. Ту же картину нарисовал тов. Сибиряков-Виленский в своих статьях в «Правде» и «Известиях».

Говорят, что в Сибири восстановлена романовская монархия, – это неверно: колчаковщина в миллионы раз хуже романовской монархии. Колчаковщина – это буйный, дикий, сумасшедший разгул военщины, атаманщины, диктатуры кнута и нагайки.

«Правительство» Колчака – это «чисто провинциальное», ничтожное, жалкое, мещански-недальновидное, случайно подобранное сборище. Во главе этого правительства стоит провинциальный адвокат Вологодский, человек, совершенно не ориентирующийся в политики, – вдобавок, в последнее время впавший в мистицизм и ханжество, проводящий большую часть времени в посте и молитве. А «душой» правительства является грубый, жуликоватый, шустрый Иван Михайлов, бывший эсер, бывший мелкий газетный репортер, – человек, на совести которого не одно политическое убийство. Иван Михайлов убивает своих политических противников из-за угла, руками подосланных наемных убийц.

Но «правительство» Колчака, в сущности, никакой власти не имеет. Вся власть сосредоточена в руках разных атаманов; атаманы ни перед кем не ответственны, и их власть никакими законами не ограничена. Они вольны в жизни и смерти своих «подданных».

[Читать далее]Атаманы опираются на офицерство; «правительство» Колчака опирается на торгово-промышленный класс. Блок офицерства и торгово-промышленного класса – вот та сила, которая произвела колчаковский переворот. Но теперь этот блок распадается. Выплывает наружу старый антагонизм между буржуазией и дворянством. Офицерство стоит за полную реставрацию помещичьего землевладения, торгово-промышленники держат курс на «крепкого» крестьянина – столыпинский курс. Антагонизм все усиливается, все разрастается – и дело дошло до того, что атаман Дутов арестовал оренбургский биржевой комитет. На Дальнем Востоке Семенов ведет себя вызывающе по отношению к торгово-промышленникам и даже производит «национализации». Так, недавно были им «национализированы», – т. е., попросту ограблены, разгромлены, – золотые прииски… Офицерство сильнее торгово-промышленников, – и если бы не чужестранные штыки, то атаманы давно низложили бы Колчака.

Сливки офицерско-атаманской «аристократии» – царские жандармы. Сибирь наводнена жандармами. Все высшие посты в армии заняты жандармами, вся свита Колчака состоит из жандармов. По всей Сибири царит жандармский террор. Жандармы «мстят». Вы представляете себе, что такое жандармская месть? Этого описать нельзя… Расстрелы стали до того обычным явлением, к ним так привыкли, что 100, 200, 300 расстрелов в один день ни на кого уже не производят никакого впечатления. На Пасхе в Омске было расстреляно безо всякого суда 300 человек. Расстреливают большевиков, меньшевиков, эсеров, кадет, офицеров, – одним словом, всех. Жандармы расстреливают… чуть ли не друг друга. Расстреливают личных врагов, – жандарм приговаривает к расстрелу «друга дома», волочащегося за его, жандарма, женой, приятеля, не уплатившего ему карточный долг. Расстреливают евреев за то, что они евреи, расстреливают крестьян… просто так себе, для потехи, расстреливают рабочих – потому что каждый рабочий – «потенциальный большевик».

Но если бы только расстреливали! Вешают, четвертуют, сажают на кол, рубят на мелкие клочки, подвергают самым утонченным пыткам, порют. Есть в Сибири целые волости, где нет ни одного непоротого, – и один земский начальник недавно хвастался: «В моей губернии все южные уезды перепороты». Порют не только крестьян и рабочих, но и просто обывателей, даже офицеров, – один бравый жандарм, комендант станции «Даурия», выпорол даже полковника!.. По всей необъятной Сибири, из конца в конец, несется оглушительный свист казачьей нагайки и оглушительный, миллионоголосый, исступленный стон разоренного, перепоротого крестьянства…

Расстреливают, вешают, четвертуют, порют не только русские жандармы и атаманы, но и «доблестные воины демократических союзных армий» – итальянцы, англичане, японцы, сербы. Сербы – вешатели. Казаки заявили, что «мы готовы пороть, расстреливать и четвертовать, но вещать мы не станем». Своеобразная палаческая гордость! Сербы заявили: «а мы и вешать готовы, мы ничем не брезгаем».

Итальянцы занимаются главным образом поркой и насилованием женщин, японцы главным образом грабежом (своеобразное разделение труда, а англичане и тем и другим. Английский генерал Нокс не постеснялся публично заявить, что «большевиков не стоит держать в тюрьме, а лучше всех их без суда расстреливать». «Прилично» держат себя только американцы. Они не участвуют в карательных экспедициях и в некоторых случаях даже поддерживают крестьян-повстанцев. Американские солдаты относятся определенно-сочувственно к повстанцам.

Чехи давно «ушли». Они охраняют железнодорожный путь, – «для того, чтобы (как они говорят) иметь хоть возможность когда-нибудь удрать из этого ада». Среди чехов неудержимо растет коммунистическое движение.

Хуже всех, по общему признанию, японцы. Это они, японцы, уничтожают артиллерийским огнем целые деревни и поселки, целые волости. Они ведут себя, как победители в побежденной стране, они чувствуют себя хозяевами, – и физически они и являются полновластными хозяевами.

(Окончание следует)

Коммунист (орган Череповецкого губисполкома и губкома РКП). №118. 10 июля 1919 г.

Что такое колчаковщина?

…Немудрено, что вся Сибирь представляет собою в настоящее время один сплошной очаг восстания. Все, буквально все крестьянство вооружено. Вся Сибирь – сплошной военный лагерь. Нет ни одного уголка, где шла бы обыденная «нормальная», мирная жизнь. Везде грохочут пушки… Вы едете, положим, куда-нибудь поездом, проезжаете мимо сел, деревень, поселков, – через два дня, когда вы будете ехать обратно, вы вместо всех этих сел, деревень, может быть, увидите сплошные дымящиеся развалины, простирающиеся на десятки верст. Не удивляйтесь! Здесь побывали японцы…

Восстания подавляются с необычайной жестокостью, с неслыханным варварством. Есть деревни, из всего населения которых не осталось ни одного человек. И все же, несмотря на это, крестьяне восстают. Они не могут не восставать. Расстрела, смерти они не боятся, потому что жизнь в Сибири хуже всякой мучительной смерти.

Но – спросят – если вся Сибирь горит в огне восстаний, то на чем же держится Колчак? Он держится, главным образом, на чужеземных штыках. Ведь «союзники» пришли в Сибирь не для борьбы с большевизмом, а для упрочения колчаковского режима внутри самой Сибири. Ни однако союзническая армия, ни один союзнический отряд ни разу не были на фронте. Они орудуют только в тылу. Они воюют не с большевиками, а с сибирскими крестьянами, рабочими, мирными обывателями.

* * *
Союзническая пресса кричит: «большевики разрушают промышленность, губят народное хозяйство». Но в Сибири, в царстве Колчака, промышленность совершенно, окончательно уничтожена. В Сибири нет уже никакой промышленности. Только на Дальнем Востоке, на Амуре работают заводы, но все эти заводы принадлежат уже японцам и работают на этих заводах не русские, а китайцы. Во Владивостоке из 16-ти мукомольных мельник 14 перешли в японские руки. В Харбине и в Чите все электрические станции, бани, типографии, даже мелкие мастерские перешли к японцам…

Промышленность убита, – но процветает спекуляция. Цены на хлеб в течение одного года удесятерились. Спекулянты, покупающие в Харбине сахар по 90 копеек фунт, продают его в Омске по 35 рублей фунт, миллионные капиталы «сколачиваются» в 2-3 дня. Составляются разные «акционерные общества» специально для спекуляции, – одним словом, повторяется все то, что имело место в России в 1916-1917 г.г., накануне революции.

Колчак предпринял было борьбу с дороговизной. По совету торгово-промышленников он уничтожил кооперацию, которая якобы являлась главной виновницей дороговизны. Кооперацию разгромили, многие видные кооператоры расстреляно, – а в результате, конечно, еще более бешеный разгул спекуляции. Колчак приходит в ужас, он видит, что экономический крах неминуем – и он… приходит к мысли, что необходимо ввести хлебную монополию и национализировать жалкие остатки сибирской промышленности.

* * *
«Красная армия, – говорит гр. Голосов, – дошла до Урала, уже переходит Урал. Не сегодня-завтра она будет уже в Сибири. Шествие Красной армии по Сибири будет триумфальным шествием, большевиков будут встречать в Сибири с хлебом-солью, с церковным звоном, как спасителей»…

(«Моск. Пр.»)

Коммунист (орган Череповецкого губисполкома и губкома РКП). №119. 11 июля 1919 г.