June 23rd, 2018

Василий Галин о Красной армии. Часть II

Из книги Василия Галина "Гражданская война в России. За правду до смерти".

Если у белых основную движущую и цементирующую силу армии составляли офицеры-добровольцы, казаки и интервенты, то какие же силы двигали Красной армией?
Ответ вроде бы напрашивается сам собой – коммунисты. Именно на них указывал член правительства Северной области эсер Б. Соколов: «Для гражданской войны нужна какая-то особая, железная сверхдисциплина. Это хорошо поняли большевики. Но они поняли ее своеобразно и решили, что одной дисциплины мало, что нужна внутренняя спайка, цемент, который не позволял бы развалиться зданию от первого же ничтожного дождя, они этим цементом, вкрапленным в мельчайшие воинские единицы, поставили комячейки. Благодаря последним, они держали в своих ежовых рукавицах солдатскую массу. Но держали ее не только наружной спайкой, но и внутренней».
Подобную мысль высказывал и П. Флеминг: «Несмотря на все трудности и промахи, Красная армия была функционирующим предприятием. “Когда дела шли из рук вон плохо, почти всегда находился коммунист или группка коммунистов, бравших власть в свои руки, и группа партийцев, обеспечивавших дисциплину по всей вертикали и внушавших ту уверенность, которая и определяет разницу между победой и поражением”. В слабых сибирских (колчаковских) армиях не было ничего подобного».
[Читать далее]
Однако доля коммунистов в Красной армии, по сравнению с долей офицеров в Белой, была ничтожной. На второй год Гражданской войны в сентябре 1919 г. А. Егоров, командующий Южным фронтом, сообщал, что к нему поступило пополнение около 33 000 человек. Партийцев был 1%, тогда как раньше коммунистов среди прибывающих часто не было вовсе. Тем не менее, английский ген. А. Нокс в августе докладывал: «Большевистские командиры теперь сильно превосходили наших и некоторые их части сражаются с убежденностью, коей в наших частях нет».
Мало того, тогда, как Белая армия не имела «смены» даже во время своих побед, численность Красной – росла даже в период поражений: «Удивительно, но после поражения в июле и августе (1918 г.) численность всех красных частей увеличилась…», – недоумевал американский историк П. Кенез. Колчак в ноябре 1919 г., находил причину поражения своей армии именно в том, что «нам приходилось пополняться с большим разбором, а между тем наш противник свободно пользовался местной живой силой как благоприятной для него».
«Впечатление непреодолимости красных сил, – отмечал Гинс, – усиливалось от стихийности их движения. Красная армия начала казаться всем непобедимой…» Причину этого ген. Брусилов находил в том, что «Они (большевики) выражают волю народной массы. Разгулявшейся, бунтующей, опьяненной свободами массы. Большевики, по крайней мере, пытаются организовать ее, повести за собой. Наши бывшие друзья живут прошлым и сражаются за прошлое. А это шатко и бесперспективно». Действительно у белых, отмечал Гинс, «никто даже из лучших профессиональных политиков не сумел найти методов успокоения революционной стихии…»
Единственной партией, которая смогла организовать стихию и повести ее за собой, оказались большевики. «Население ругало коммунистов, но это была только злоба якута, бьющего своего бога и в то же время ему поклоняющегося. Такое поклонение новая власть внушила к себе не только тем, что ее агенты, в массе своей, по крайней мере, не устраивали безобразных оргий, не вели роскошной жизни и много и деятельно работали, но в еще большей степени завоевала она его своей фанатической верой в те идеи, которые проповедовала. Требуя подвига, большевики призывали массы освободить весь мировой пролетариат от хищника-капитала и обещали создать ту обетованную землю, в которой не помещик и фабрикант, а труженики – рабочий и крестьянин – будут господами жизни. И зараженные энтузиазмом этих проповедников людские массы, – отмечал Раупах, – покорно несли все тяготы военного коммунизма, с твердой верой, что в конечном результате принесенные жертвы дадут победу новым началам и повернут завтрашний день в их пользу».
По мнению Б. Рассела, критически относившегося к большевикам, побывавшего в 1920 г. в России: «Главное, что удалось большевикам, – это зажечь надежду… Даже при существующих условиях в России еще чувствуется влияние животворного духа коммунизма, духа созидающей надежды, поиска средств к уничтожению несправедливости, тирании, жадности, всего того, что мешает росту человеческого духа, стремление заменить личную конкуренцию совместными действиями, отношение хозяина и раба – свободным сотрудничеством». По словам Раупаха, «За 1000 лет своего исторического существования русский народ впервые имел власть, сумевшую внушить темным, безграмотным массам, что существуют побуждения не только личного, но и идейного характера. Власть (большевиков)… заставила его верить в себя и насытила тем революционным энтузиазмом, без которого ни победа над окружавшими его врагами, ни строительство новой государственности были бы невозможны».
Да, большевикам для привлечения на свою сторону народного большинства пришлось пойти на ряд серьезных компромиссов, прежде всего с крестьянством, дав ему долгожданную землю. И это было неизбежно, поскольку крестьянство являлось главной движущей силой революции. Движущей, но не направляющей. Направление революции задают идеи, за которыми она следует. В России народ пошел умирать не за лозунгом «взять все и поделить», как трактовал идеологию большевиков герой праволиберальной «интеллигенции» М. Булгакова, а за лучшее будущее. То будущее, которое в представлениях большевиков сочетало в себе идеи социальной справедливости и прогресса.
Связь между ними устанавливали принципы исторического материализма, которые, в трактовке Ленина, постулировали, что «развитие человеческого общества, обуславливается развитием материальных, производительных сил». Коммунизм в этом отношении был целиком капиталистической идеей, он был связан с ней общей идеей материального прогресса. Однако он шел дальше и добавлял к развитию производственных сил соответствующее развитие производственных отношений, т. е. предлагал использование результатов материального прогресса, не только для удовлетворения интересов элит, но и всего общества.
В своем стремлении к ускоренному развитию и социальной справедливости большевизм вступал в непримиримую схватку с остатками полуфеодального строя существовавшего в России. Особенности России дали этой схватке даже наглядное географическое представление: основное товарное сельхозпроизводство концентрировалось в южных регионах страны, а промышленность – в центре и на северо-западе (почти 50% всего индустриального производства, а без Донбасса и Прибалтики – более 80%). Интересы этих двух частей империи, разделенных более чем на 600 км, еще до Первой мировой, в области твердого рубля, протекционизма, и даже политического устройства были полностью противоположны.
И чем дальше Россия продвигалась по пути капитализма, тем более обострялись эти противоречия, все больше напоминая противостояние промышленного Севера и аграрного Юга накануне Гражданской войны в США. Реальные черты они приобрели к концу 1918 г., когда сформировавшиеся фронты Гражданской войны прошли фактически по границам промышленного (красного) и аграрного, полуфеодального (белого) центров Европейской России. «Наиболее активным элементом классовой борьбы везде и всегда является рабочий класс. Как раз на Северном Кавказе этот класс почти отсутствовал», – подтверждал существовавшую данность Н. Головин. На локальном уровне фронт прошел – между промышленным городом и полуфеодальной деревней.
Сущность этого противостояния заключалось даже не столько в экономических и политических противоречиях, сколько в религиозном, идеологическом разноверии противников. Прежние сословия жили представлениями еще полуфеодальной эпохи, в то время как город был уже охвачен идеями материализма и прогресса. «На почве этого разноверия, – предупреждал еще в 1908 г. С. Булгаков, – неизбежно должная возникнуть такая внутренняя религиозная война, подобие которой следует искать только в войнах реформационных».
* * *
За время Гражданской войны из разрозненных полуанархических партизанских отрядов Красная армия, выросла в дисциплинированную и профессиональную военную силу. И Белая армия сыграла в этом огромную роль, замечал В. Шульгин: «Мы научили их, какая должна быть армия. Когда ничтожная горсточка Корнилова, Алексеева и Деникина била их орды, – била потому, что она была организована на правильных началах – без “комитетов”, без “сознательной дисциплины”, то есть организована “по-белому”, – они поняли… Они поняли, что армия должна быть армией… И они восстановили армию… Конечно, они думают, что они создали социалистическую армию, которая дерется “во имя Интернационала”, – но это вздор. Им только так кажется. На самом деле, они восстановили русскую армию… И это наша заслуга… Мы сыграли роль шведов… Ленин мог бы пить за “здоровье учителей”, эти учителя – мы… Мы били их до тех пор, пока они не выучились драться… И к концу вообще всего революционного процесса Россия, потерявшая в 1917 г. свою старую армию, будет иметь новую, столь же могущественную…»
В этой связи представляет интерес ход мыслей американского посла Фрэнсиса, пытавшегося заглянуть в будущее: «Что будет, когда Россия победит, а эта гигантская организованная сила (Красная армия) останется без дела?» Действительно, с окончанием Гражданской войны возникала насущная необходимость чем-то занять эту огромную радикализованную, вооруженную и организованную массу людей, в разоренной мировой и Гражданской войнами стране. Как показывал пример всех Великих революций, все они заканчивались массированной внешней экспансией Наполеона в Европу, Кромвеля в Ирландию, новоявленных американцев на покорение лучшей части американского континента.
К внешней экспансии подталкивала не только практическая необходимость, но и насущная потребность в духовном мессианизме: Наполеон вместе со своими армиями продвигал идеи французской революции по всей Европе; англичане своим флотом – свое видение свободы; американцы, всеми средствами от экономической и политической поддержки революционеров до прямого вторжения, – демократии; русские большевики сделали следующий шаг на этом пути, продвигая идеи социальной справедливости во всем мире. Этот духовный мессианизм является неотъемлемой частью всех настоящих революций. «Коммунистическая революция, которая и была настоящей революцией, – отмечал в этой связи Н. Бердяев, – была мессианизмом универсальным, она хотела принести всему миру благо и освобождение от угнетения…»
Однако, несмотря на насущную практическую и духовную потребность во внешней экспансии, большевики неожиданно сразу после Гражданской войны сократили свою армию почти в десять раз!
Нет, большевики не отказались от духовного мессианизма, но они продвигали свои социальные идеи не столько силой, сколько пропагандой, посредством Коминтерна, и самим фактом своего существования. Что касается армии, то к 1924 г. по количеству солдат на душу населения Советская Россия занимала одно из самых последних мест в Европе.
Обычно историки на этом заканчивают рассмотрение сил, противоборствовавших на фронтах Гражданской войны. Однако в ожесточенной битве тогда сошлись не только красные и белые, был и еще один участник, который по численности в разы превосходил обе противоборствующие армии вместе взятые и представлял для них угрозу гораздо большую, чем каждая из них друг другу. Склоняясь перед силой этого участника, Ленин писал: «в последнем счете именно… колебания крестьянства, как главного представителя мелкобуржуазной массы трудящихся, решали судьбу Советской власти и власти Колчака – Деникина». «Колебания линии фронтов в гражданской войне, – подтверждал Головин, – почти всегда совпадали с колебаниями в крестьянских массах».