June 28th, 2018

Русский бунт. Часть V

Из книги Василия Галина "Гражданская война в России. За правду до смерти".

Трудность борьбы со стихией «русского бунта» заключалась и в том, что он не всегда был чем-то однозначно определяемым, нередко он выступал на стороне одной из противоборствующих сил. У белых это явление нашло выражение в лице полунезависимых атаманов. Они выступали против большевиков, и казалось, могли служить опорой «белой» власти. Однако скоро оказалось, что на Юге «наибольшее зло, – писал деникинский ген. А. Драгомиров, – это атаманы, перешедшие на нашу сторону, вроде Струка. Это типичный разбойник, которому суждена, несомненно, виселица. Принимать их к нам и сохранять их отряды – это только порочить наше дело»… Драгомиров считал необходимым поставить борьбу с бандитизмом на первый план, ибо «ни о каком гражданском правопорядке невозможно говорить, пока мы не сумеем обеспечить самое элементарное спокойствие и безопасность личную и имущественную…»
В Сибири, вспоминал управляющий делами правительства Колчака Г. Гинс, «Анненков покорился (Колчаку) и признался только на словах… В Семипалатинске он облагал буржуев “добровольными взносами”…» Анненков «был действительно атаманом… одним из тех многочисленных атаманов, которые составляли в совокупности царство атаманщины, оказавшейся сильнее всякой другой власти в Сибири… Можно с уверенностью сказать, что монархистами анненковцы, красильниковцы и другие последователи атаманщины являлись только потому, что не было монархии. Если бы воцарился в Сибири или России монарх, то не было бы удивительно, если бы они провозгласили республику и облагали население «добровольными» сборами на защиту республиканских идей. Но составляя вольницу своенравную, непокорную, такие отряды, как анненковский, сохраняются дольше других. Они обживаются в одном месте, они знают все тропинки, все выходы… Они связаны дисциплиной, основанной на чувстве самосохранения, как было у запорожцев. Это возродившаяся Запорожская Сечь».
[Читать далее]
«Одним из крупнейших препятствий к водворению порядка и законности, – вторил военный министр Колчака ген. А. Будберг, – являются атаманы и окружающие их банды насильников, интриганов из темных жуликов, прикрывающих высокими и святыми лозунгами всю разводимую ими грязь и преследование личных, шкурных, честолюбивых, корыстолюбивых, чрево– и плотоугодных интересов. Для этих гадин восстановление порядка и закона все равно что появление солнца для ночных пресмыкающихся, ибо с восстановлением закона приходит конец их вольному, разгульному и развратному житью… они драпируются в ризы любви к отечеству и ненависти к большевизму. Каторжный Калмыков двух слов не скажет, что бы не заявить, что он идейный и активный борец против большевизма…» Но «мы бессильны справиться с гнездящимся там (в тылу) преступным элементом…, – отмечал Будберг. – Яд атаманщины и сладость беззаконного существования слишком глубоко всюду проникли, и нам не справиться с этим злом; нас оно вероятно съест…».
Красным благодаря своей настойчивости удалось придать этой неоформленной стихии более организованные формы. Этому способствовало и то, что до поры их политика отражала ее интересы. Однако это мало изменило ее сущность: «Доношу, – сообщал начальник 8-й кавдивизии Червонного казачества В.М. Примаков, – что вчера и сегодня через расположение вверенной мне дивизии проходила 6-я дивизия 1-й Конной армии, которая по пути производит массовые грабежи, убийства и погромы. Вчера убито свыше 30 человек в м. Сальница, убит председатель ревкома и его семейство; в м. Любар свыше 50 человек убито. Командный и комиссарский состав не принимают никаких мер. Сейчас в м. Уланов продолжается погром… военком дивизии и несколько лиц комсостава несколько дней тому назад убиты своими солдатами за расстрел бандитов. Солдатские массы не слушают своих командиров и, по словам начдива, ему больше не подчиняются. 6-я дивизия идет в тыл с лозунгами “бей жидов, коммунистов, комиссаров и спасай Россию”, у солдат на устах имя Махно как вождя, давшего этот лозунг».
Из Кременчуга сообщали, что части Конармии, проходящие через Черкасский уезд, «терроризируют власть», грабят и расстреливают жителей и даже семьи служащих в рядах Красной армии, а весь скот угоняют. «С криками “бей жидов и коммунистов”, – говорилось в телеграмме губначтыла, – носятся по селам и деревням, есть убитые и много раненых, в числе которых много советских работников. Семьи красноармейцев, совработников, волвоенкомов, предревкомов подвергаются полному разграблению и избиению до полусмерти. Власть и население в паническом ужасе бегут, скрываясь в лесах и полях. Результаты бесчинств уже сказываются: те села, которые были на стороне соввласти и были далеки от участия в бандитизме, теперь, наоборот, питают страшную ненависть к Красармии и соввласти».
При занятии Конармией Ростова «город, – писал Р. Гуль, – задохнулся в убийствах и насилиях дорвавшихся до солдатской радости мародерства буденновцев. Тут бы самого Маркса повесила на фонарном столбе вверх ногами эта мужицкая, пугачевская конница». «Настроение частей…, – сообщал сотрудник политинспекции Юго-Западного фронта, – боевое: бей жидов и коммунистов и спасай Россию. И действительно переплетаются эти два элемента.
Армия боевая, но антикоммунистическая. Нередко можно было слышать: покончим с Врангелем, пойдем воевать с коммуной, пойдем «чистить тыл»… Барахольство процветает. В ячейках появился даже целый ряд ответственных товарищей со следующими за ними тачанками с лисьими шубами и другим барахлом… Население, где проходили части 1 Конной, было в буквальном смысле терроризировано».
В ответ на критику из Москвы Реввоенсовет Первой Конной почти грозил: «Следует подчеркнуть, что если тыл не особенно любит Конную армию, то и Конная армия питает к нему солидную нелюбовь. “Наши коммунисты, – говорят иногда бойцы, – славные ребята, но там, в тылу, там нужна чистка”… Чистку же они понимают немного проще, чем секретари парткомов».
В «непотопляемости» Буденного очевидно сыграл вклад Первой Конной в разгром белых армий, по свидетельству Тухачевского, «в России никогда не было конницы, равной Конармии…», а Буденный – это «исключительного таланта самородок» и «самый способный командарм». Однако не меньшую роль, отмечает историк В. Генис, очевидно сыграло и заступничество за Буденного и Ворошилова, тесно связанного с ними еще по обороне Царицына в 1918 г. члена Политбюро ЦК РКП(б) и Реввоенсовета Республики Сталина.
Однако, несмотря на крайне жесткие меры подавления большевиками крестьянских восстаний, крестьяне выбрали именно большевиков. На причины этого выбора указывал в своих воспоминаниях один из членов крестьянско-эсеровского правительства КОМУЧа: «в армии неблагополучно. Отряды не получают продуктов и проводят реквизиции у крестьян. Часты случаи расправ с крестьянами. У них отбирают помещичьих лошадей и коров, это сопровождается поркой и террором. Офицеры снова надели погоны и кокарды. Все это приводит крестьян и солдат в такой ужас, что они искренне теперь хотят возвращения большевиков… На его вопрос, почему они это делают, ему отвечали, что большевики все же их народная власть, а там царем пахнет. Опять придут помещики, офицеры и опять будут нас бить. Уж пусть лучше бьет – так свой брат».
Обещания земли и мира позволили большевикам свершить свою революцию, но победу в Гражданской войне им принес лозунг «кто был ничем, тот станет всем». И если белые относились к «русскому бунту», как к бунту «черни», которую, по словам лидера российских либералов П. Милюкова, нужно загнать в стойла, то большевики воспринимали «русский бунт» как взрыв исстрадавшихся масс, которым они несли освобождение от векового гнета. Эти различия, несмотря на всю их неизбежную абстрактность, крестьяне скоро осознали и сделали свой выбор, который в конечном итоге предопределил исход Гражданской войны.
Что касается белых, то на всех фронтах на Юге, Севере, Сибири в борьбе с «русским бунтом» они приходили к одному и тому же результату:
По словам командующего американскими войсками в Сибири ген. В. Гревса, белые были обречены на поражение, так как из-за бесчинств, творимых ими, «количество большевиков в Сибири ко времени Колчака увеличилось во много раз в сравнении с количеством их к моменту нашего прихода». «По всей Сибири, – подтверждал министр колчаковского правительства Г. Гинс в ноябре 1919 г., – разлились, как сплошное море, крестьянские восстания.
Чем больше было усмирений, тем шире они разливались по стране». «Теперь для нас, белых, немыслима партизанская война, ибо население не за нас, а против нас», – констатировал военный министр колчаковского правительства ген. А. Будберг 1 сентября 1919 г.
На Юге, отмечал Раупах, «Административное банкротство («Белой власти») было полное, и если старую власть не любили, то новую ненавидели… Вера в самую идею новой власти была народом утеряна, и, выкопав из земли, запрятанные туда винтовки и пулеметы, крестьяне обратили их против белых. Начались восстания, которые, распространяясь с быстротой пожара, охватили всю огромную территорию между Днепром и Азовским морем, и в тылу ген. Деникина стали хозяйничать бесчисленные банды и партизанские отряды».
На Севере председатель Архангельского губернского земского собрания П. Скоморохов в феврале 1920 г. констатировал: «мы вновь оказались в завоеванной стране. Аресты, расстрелы, произвол – вот наши завоевания». На Юге, отмечал Гинс, «Движение Деникина не похоже сейчас на победное шествие, где население готовит победу раньше, чем приходит победитель. Он завоевывает страну… я больше всего боюсь того момента, когда будет взята Москва. Внутренних противоречий еще слишком много, и когда будут брать Москву, развалится тыл. Безразличие, а иногда прямое недоверие со стороны населения – вот самый опасный наш враг…» П. Врангель позже уже в Крыму признавал: «Я отлично понимаю, что без помощи русского населения нельзя ничего сделать… Политику завоевания России надо оставить… Ведь я же помню… Мы же чувствовали себя, как в завоеванном государстве… Так нельзя… Нельзя воевать со всем светом… Надо на кого-то опереться…»
А. Деникин, признавая свое полное бессилие усмирить стихию «русского бунта», предавался мечтам: «та “расплавленная стихия”, которая с необычайной легкостью сдунула Керенского, попала в железные тиски Ленина-Бронштейна и вот уже более трех лет (1917–1921 гг.) не может вырваться из большевистского плена. Если бы такая жестокая сила… взяла власть и, подавив своеволие, в которое обратилась свобода, донесла бы эту власть до Учредительного собрания, то русский народ не осудил бы ее, а благословил». Но где была эта сила? Все свои надежды Деникин возлагал только на интервентов. Атаман Войска Донского П. Краснов в этой связи писал командованию Добровольческой армии: «Вы все ждете барина. Вот придет барин – барин нас рассудит… Нельзя рассчитывать на чуземную помощь… Вы живете надеждами, что через две недели придут иностранцы и помогут Вам и войсками, и снарядами, и одеждой, и деньгами. Этой надеждой Вы заразили даже мою армию… вы все надежды возлагаете на них».
Подобным же мечтам предавался в Сибири военный министр Колчака А. Будберг: «На атаманах и карательных отрядах государства не восстановить; всех недовольных и восстающих против насилия не перевешать и не перепороть – рук не хватит, да и руки коротки», а у нас, белых, продолжал Будберг, для наведения порядка «средств нет… те случайные и импровизированные суррогаты, которые мы пытаемся для этого применить, только увеличивают разруху и заставляют население становиться большевиками или сочувствующими любому режиму кроме нашего. Все донесения разных усмирителей об умиротворениях – все это на три четверти ложь и обман… несомненно, что наружное спокойствие кое-где водворяется, но это спокойствие кладбища или придавленное молчание стиснутой ненависти, ждущей только благоприятного случая, чтобы опять развернуться».
В поисках выхода Будберг находил необходимую силу только в иностранной «оккупации важнейших населенных пунктов для установления там законного порядка и нормальных условий жизни; сделать сами этого мы не в состоянии как по недостатку людей и вооруженной силы, так и по причинам чисто морального порядка, свойственным атмосфере Гражданской войны… нам нужны совершенно нейтральные, беспристрастные и спокойные войска, способные сдержать всякие антигосударственные покушения как слева, так и справа. Только под прикрытием сети союзных гарнизонов, не позволяющих никому насильничать и нарушать закон, поддерживающих открыто и определенно признанную союзниками власть, возможно будет приняться за грандиозную работу воссоздания всего разрушенного в стране, восстановления и укрепления местных органов управления и за еще более сложную и щекотливую задачу постепенного приучения населения к исполнению государственных и общественных повинностей, к платежу налогов, – одним словом, к многому, от чего население отвыкло; это неизбежное ярмо надо надеть умеючи, а главное, без помощи наших карательных и иных отрядов».
Подобные призывы белых генералов к завоеванию собственной с траны иностранной военной силой откровенно пугали ее представителей: «Что станут делать союзники в завоеванной Москве, как сможет удержаться в России буржуазное правительство без нашей постоянной поддержки?», – вопрошал Р. Локкарт.
Кроме большевиков, в стране не оказалось реальной силы, способной справиться с «русским бунтом». Этот факт признавали многие выдающиеся современники того времени, весьма критически и даже враждебно относившиеся к большевикам. Так, например, активный борец с большевизмом В. Львов уже из эмиграции в 1922 г. писал: «Или советская власть создаст новый порядок в России, или его не создаст никто… Днем гибели России будет крушение советской власти, так как никакая власть не в состоянии заменить ее. Россия будет ввержена в анархию…» Другой, не менее видный борец с большевизмом Н. Устрялов приходил к аналогичным выводам: «следовало бы решительно воздержаться от проявлений какой-либо радости на этот счет – “сломили-таки большевиков”. Такой конец большевизма таил бы в себе огромную опасность, и весьма легкомысленны те, которые готовятся уже глотать каштаны, поджаренные мужицкою рукой… При нынешних условиях это будет означать, что на место суровой и мрачной, как дух Петербурга, красной власти придет безграничная анархия, новый пароксизм “русского бунта”, новая разиновщина, только никогда еще не бывалых масштабов. В песок распадется гранит невских берегов, “оттает” на этот раз уже до конца, до последних глубин своих государство Российское…»