July 1st, 2018

Василий Галин о красном терроре. Часть II

Из книги Василия Галина "Гражданская война в России. За правду до смерти".

Моральным оправданием и поводом для вмешательства в русскую революцию для Запада стали страстные призывы правых и либеральных кругов российской общественности, борцов за «народоправство и Великую Россию». Настроения именно этой «общественности» передавал С. Мельгунов: «“Вооруженная интервенция” – всеобщая мечта». Принадлежащий этой же среде герой И. Бунина «горячо поносил союзников: входят в переговоры с большевиками вместо того, чтобы идти оккупировать Россию».
При этом эти «пламенные патриоты» совершенно отчетливо понимали, к чему приведет вовлечение во внутреннюю борьбу внешних сил. Например, П. Дербер, глава Западно-Сибирского правительства, предупреждал Колчака накануне интервенции: «Вы должны их (союзников) предупредить и о гражданской войне, которая возникнет в тылу у иностранных войск, и о терроре, который разовьется в случае осуществления комбинации власти сверху… Вообще нужно им (интервентам) дать понять, что своими действиями они объединяют всех с большевиками, так как никогда организованные общественные силы городские и земские самоуправления, кооперативы, организации… объединяющие миллионы крестьян, национальные организации и другие не примирятся с иностранной властью в образе русского Хорвата или авантюристической организации вроде Дальневосточного Комитета».
[Читать далее]
Аналогично во время Французской революции именно интервенция стала основной причиной беспощадного террора. В июле 1793 г. началась иностранная интервенция, а уже 4 и 5 сентября прошли народные выступления под лозунгом «Хлеба и Террора!», положившие начало якобинскому террору. В России события разворачивались по аналогичному сценарию, подчеркивая эту объективную и неизбежную закономерность. В июле 1918 г., при поддержке западных послов, произошел эсеровский мятеж. 1 августа с высадки интервентов в Архангельске официально началась иностранная интервенция, а спустя месяц, точно так же, как и во Франции веком раньше, – 4–5 сентября был объявлен красный террор.
При этом сами цивилизованные и «демократические интервенты» никак не реагировали на тот террор, к которому привело их вмешательство в Гражданскую войну: «Притворная неосведомленность великобританского посланника по вопросу о диких эксцессах, совершенных чехословаками, об их несчетных, вопиющих преступлениях может вызвать лишь усмешку презрения ввиду многочисленных, разнообразных свидетельств, удостоверяющих совершение ими этих злодеяний…, – отмечал нарком Г. Чичерин, – потоки крови на улицах городов и деревень – за все эти ужасы, которых было так много во всей области оккупации ослепленных чехословацких агентов английского и французского капитала, ответственность падает на их действительных вдохновителей и авторов, на британскую и французскую олигархию».
Возникший на штыках чехословаков КОМУЧ начал свою деятельность с массового террора против большевиков и им сочувствующих. По словам С. Мельгунова, Комитет Учредительного собрания «облекал в одежду формальной законности репрессии, происходившие в порядке повседневности». Ответом большевиков стала дальнейшая мобилизация власти.
Уже 10 июня в обращении СНК говорилось: «главная цель заговорщиков состоит в том, что бы отрезать Сибирскую дорогу, приостановить подвоз сибирского хлеба и взять голодом Советскую республику… Офицеры заговорщики, предатели… должны беспощадно истребляться…» Были распущены оппозиционные Советы, 14 июня из Всероссийского ЦИКа были удалены представители оппозиционных партий. Ленин объяснял свое решение тем, что: «И меньшевики, и эсеры в громадном большинстве были на стороне чехословаков, дутовцев и красновцев. Это положение требовало от нас самой ожесточенной борьбы и террористических методов этой войны. Как бы люди с различных точек зрения ни осуждали этого терроризма…, для нас ясно, что террор был вызван обостренной Гражданской войной…»
16 июня народный комиссариат юстиции РСФСР известил, что революционные трибуналы «не связаны никакими ограничениями» в «выборе мер борьбы с контрреволюцией, саботажем и проч.». Ревтрибуналам было предоставлено право вынесения смертного приговора. Первым городом, где произошел массовый расстрел стал Тамбов, где мятеж 17–18 июня 1918 г. сопровождался многочисленными жертвами. После подавления мятежа было расстреляно более 60-ти человек. Таким образом, практика вынесения смертных приговоров за уголовные преступления, наблюдаемые в первом полугодии 1918 г. в деятельности ЧК, постепенно распространяется и на политических противников, отмечает И. Ратьковский.
Свой первый смертный приговор революционный трибунал при ВЦИК вынес 21 июня, он относился к начальнику морских сил Балтийского флота контрадмиралу А. Щастному. Главным обвинителем выступил Л. Троцкий, который, по словам исследователей, имел личные счеты с Щастным. В обвинительной речи Троцкий заявил, что «Щастный, совершая геройский подвиг (спас остаток русского флота на Балтике), тем самым создал себе популярность, намереваясь впоследствии использовать ее против советской власти». Несмотря на отсутствие прямых улик Щастный был расстрелян.
Однако красного террора все еще не было. Ленин, указывая на этот факт 26 июня после убийства лидера Петроградского Совета В. Володарского, писал: «Товарищ Зиновьев! Только сегодня мы услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что вы… удержали. Протестую решительно! Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную. Это не-воз-мож-но! Террористы будут считать нас тряпками. Время архиважное. Надо поощрять энергичность и массовидность террора против контрреволюционеров, и особенно в Питере, пример коего решает».
Отсутствие репрессий после убийства В. Володарского объяснялась позицией М. Урицкого, Б. Позерна, А. Иоффе и других лидеров Петрограда, выступавших против применения смертной казни. Репрессиям в этот период не подверглись и члены обнаруженной ранее террористической группы «Каморра народной расправы», которые готовили специальные проскрипционные списки. Немногочисленные члены этой группы были арестованы и лишь осенью 1918 г. и в месяцы красного террора расстреляны. В июне 1918 г. ПГЧК ликвидировала диверсионную группу во главе с бывшим царским офицером Погуляевым-Демьяновским и еще ряд организаций, и вновь проходившие по этому делу не были расстреляны.
Московская ВЧК действовала более решительно, в июле 1918 г. она расстреляла членов «Союза родины и свободы». Уральская областная ЧК после переезда в Вятку расстреляла 35 человек «пойманных с поличным в заговорах». С этого времени начало ощущаться изменение отношения большевиков к террору.
17 августа был убит председатель Петроградской ВЧК М. Урицкий, а 28 августа совершено покушение на Ленина. Реакцию большевиков на эти события передает воззвание Нижегородской ЧК, появившееся в те дни: «Преступное покушение на жизнь нашего идейного вождя тов. Ленина, побуждает нас отказаться от сентиментальности и твердой рукой провести диктатуру пролетариата».
«Охота» на большевистских лидеров к этому времени приобрела уже массовый характер. Среди наиболее известных: покушение 7 августа на Р. Берзина, убийство комиссара внутренних дел Пензы Оленина и покушение 27 августа на председателя Совнаркома Северной Коммуны Г. Зиновьева. Подрыв анархистами 1 сентября спецпоезда Военной комиссии с Н. Подвойским. Всего в 22 губерниях Центральной России контрреволюционерами в июле 1918 г. был уничтожен 4141 советский работник, в августе – 339.
Но убийства и покушения на большевистских вождей стали лишь поводом, для развертывания красного террора истинной его причиной был «Белый террор», захлестнувший страну. М. Лацис в этой связи в августе 1918 г. недоумевал: «Нас убивают тысячами, а мы ограничиваемся арестом». Август стал переломным моментом. Не случайно С. Мельгунов в своей нашумевшей книге начинает отсчет красного террора именно с этого времени. Один из руководителей ВЧК Петерс позже назвал тот период «истерическим террором». По его словам, «до убийства Урицкого в Петрограде не было расстрелов, а после него слишком много и часто без разбора…»
Первый смертный приговор коллегия Петроградского ЧК вынесла 19 августа. По нему был расстрелян 21 человек, из них шестеро участники заговора в Михайловской артиллерийской академии, еще шестеро также были политическими, остальные уголовники, причем четверо – бывшие работники самой ПетроЧК. При подавлении восстания в Ливнах в августе 1918 г. было убито несколько сотен человек, еще около 300 было расстреляно после захвата города. До этого восставшими была уничтожена вся советская местная администрация.
В переломный август доля расстрелянных уголовников по приговорам ЧК в среднем составила 30%, а в Центральной России от 50 до 80%. В прифронтовых территориях доля расстрелянных за контрреволюцию была выше. Наиболее часто к высшей мере наказания прибегали в Нижнем Новгороде, где находилась ЧК Восточного (Чехословацкого) фронта во главе с М. Лацисом. За август 1918 г. в этом городе был расстрелян 101 человек, из них 76 по политическим мотивам, и 25 за уголовные преступления. Тем не менее, отмечает Ратьковский, «общее количество расстрелянных органами ЧК в этот период не позволяет еще сделать вывод о введении красного террора летом 1918 г… Следует также отметить, что использование концлагерей и практики взятия заложников носило единичный характер».
2 сентября, после высадки интервентов в Мурманске, Архангельске, Владивостоке, мятежей эсеров в Ярославле и Вологде, «заговора послов», Кубанского похода Добровольческой армии на Юге, начала террора Комуча и чехословацкого корпуса в Поволжье, атамана Дутова на Южном Урале и т. д., декретом ВЦИК в стране по сути вводился режим «осадного» – «чрезвычайного военного положения». В Декрете говорилось: «Лицом к лицу с империалистическими хищниками, стремящимися задушить Советскую республику и растерзать ее труп на части, лицом к лицу с поднявшей желтое знамя измены российской буржуазией, предающей рабочую и крестьянскую страну шакалам иностранного империализма, Центральный Исполнительный Комитет Советов рабочих, крестьянских, красноармейских и казачьих депутатов постановляет: Советская республика превращается в военный лагерь…» В отношении покушения на В. Ленина декрет ВЦИК постановил: «за каждое покушение на деятелей советской власти и носителей социалистической революции будут отвечать все контрреволюционеры и все вдохновители их. На белый террор против рабоче-крестьянской власти рабочие и крестьяне ответят массовым красным террором против буржуазии и ее агентов».
4 сентября 1918 г. режим «чрезвычайного военного положения» был дополнен приказом Г. Петровского «О заложниках»: «Убийство Володарского, убийство Урицкого, покушение на убийство и ранение председателя СНК В.И. Ленина, массовые десятками тысяч расстрелы наших товарищей в Финляндии, на Украине, и наконец на Дону, и в Чехославии, постоянно открываемые заговоры в тылу наших армий,… и в то же время чрезвычайно ничтожное количество серьезных репрессий и массовых расстрелов белогвардейцев и буржуазии со стороны Советов показывает, что, несмотря на постоянные слова о массовом терроре против эсеров, белогвардейцев и буржуазии, этого террора на деле нет. С таким положением должно быть решительно покончено. Расхлябанности и миндальничанию должен быть немедленно положен конец. Все известные местным Советам правые эсеры должны быть немедленно арестованы. Из буржуазии и офицерства должны быть взяты значительные количества заложников. При малейших попытках сопротивления или малейшем движении в белогвардейской среде должен применяться безоговорочно массовый расстрел… Ни малейших колебаний, ни малейшей нерешительности в применении массового террора…».
5 сентября Совет Народных Комиссаров декретом «О красном терроре» утвердил введение «чрезвычайного военного положения»: СНК «находит, что при данной ситуации обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью… необходимо обеспечить Советскую Республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях… подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам… необходимо опубликовывать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этой меры».
После 5 сентября 1918 г. репрессии стали принимать организованный и упорядоченный характер. Одной из предпринятых мер стало укрепление чрезвычайных комиссий коммунистами, введение жесткого партийного контроля над ЧК. Уже в августе большинство членов ВЧК были коммунистами. Дзержинский 10 сентября 1918 г. указывал: В своей работе ЧК «должна опираться на местные комитеты партии коммунистов». Газета «Беднота» в статье «О красном терроре» разъясняла: «террор – страшное оружие, им должна пользоваться только уверенная в себе, организованная правительственная власть; он должен идти сверху и не применяться в деревнях как кому вздумается».
По убеждению большевиков, красный террор, объявленный 5 сентября, должен был стать встречной волной, призванной погасить разгоравшийся пожар белого террора. Газета «Правда» по этому поводу еще 18 июля 1918 г. писала: «Белый террор мог бы быть предотвращен своевременным введением красного террора». Экстренный бюллетень ВЧК в сентябре 1918 г. разъяснял: красный террор – «противозаразная прививка», сделанная по всей России.
«Эта идея получала тем большую поддержку, – отмечает историк И. Ратьковский, – чем чаще происходили антисоветские выступления летом 1918 г. Террор как ответная мера на разгорающуюся Гражданскую войну становится панацеей от всех бед на местах. Начинается этот процесс снизу: террор вводится решениями сходов, деревень, вырастает из крестьянской среды, из самосудов и бессилия власти. Самосудный красный террор объявляется и проводится крестьянами в Воронежской, Рязанской, Петроградской, Томской губерниях». «Для красного террора принципиально новым было то, что террор вводился по всей стране (до этого он применялся при чрезвычайном и осадном положении в отдельных городах и губерниях). Кроме этого он по сути вводил красный террор сверху в противовес террору снизу – самосуду организованному местными органами власти».
Ключевая роль в осуществлении красного террора принадлежала ВЧК. Д. Рид называл ВЧК «Красной армией тыла». При этом, отмечал Лацис, «ВЧК, как орган чрезвычайный и временный, не входит в нашу конституционную систему. Пройдет время Гражданской войны, время чрезвычайных условий существования советской власти, и чрезвычайные комиссии станут лишними: они… будут вычеркнуты из аппарата советской власти». В период красного террора – сентябрь-ноябрь 1918 г. – рупором ВЧК стали собственные печатные издания: «Еженедельник ВЧК», «Красный террор», «Красный меч» и др., в которых вполне откровенно освещалась его деятельность. В решении от 5 сентября 1918 г. СНК требовал «опубликовать имена всех расстрелянных, а так же основания применения к ним этой меры».
Широкое освещение террора служило не только оправданию его причин в глазах населения, но и подавлению антибольшевистских сил. Формула воздействия была выражена Л. Троцким: «Победоносная война истребляет по общему правилу лишь незначительную часть побежденной армии, устрашая остальных, сламывая их волю. Так же действует революция: она убивает единицы, устрашает тысячи». М. Калинин смягчал напор трибуна революции: «Наказывая одних, мы воспитываем целое поколение», – утверждал будущий «всесоюзный староста». Соответственно информация об этих «наказаниях» должна была распространяться как можно шире.
Красный террор «в Питере, пример коего решает», выразился в расстреле 512 представителей высшей буржуазной элиты (бывших сановников и министров, даже профессоров). Списки расстрелянных вывешивались. Всего в Петрограде в ходе красного террора было расстреляно около 800 человек, еще примерно 400 человек было расстреляно в Кронштадте. Кроме этого, в Питере было арестовано 6229 человек, взято в заложники 476 человек из них 13 правых эсеров, 5 великих князей, 2 члена Временного правительства, 407 бывших офицеров. В Москве, по данным С. Мельтюхова, было расстреляно более 300 человек.
«Еженедельник ВЧК», выходивший в то время, скрупулезно подсчитывал число жертв красного террора: с сентября по октябрь 1918 г. ЧК Нижнего Новгорода расстреляла 141 заложника; 700 заложников было арестовано в течение трех дней. В Вятке, эвакуированная из Екатеринбурга Уральская ЧК отрапортовала о расстреле за неделю 23 «бывших жандармов», 154 «контрреволюционеров», 8 «монархистов», 28 «членов партии кадетов», 186 «офицеров» и 10 «меньшевиков и правых эсеров». ЧК Иваново-Вознесенска сообщила о взятии 181 заложника, казни 25 «контрреволюционеров» и об организации «концентрационного лагеря на 1000 мест». ЧК маленького городка Себежа казнила «16 кулаков и попа, отслужившего молебен в память кровавого тирана Николая II»; ЧК Твери – 130 заложников, 39 расстрелянных; Пермская ЧК – 50 казненных. Можно еще долго продолжать этот каталог смерти, извлеченный из шести вышедших номеров «Еженедельника ВЧК».
«Другие местные газеты осенью 1918 г. также сообщают о сотнях арестов и казней. Ограничимся лишь двумя примерами: единственный вышедший номер “Известий Царицынской Губчека” сообщает о расстреле 103 человек за неделю между 3 и 10 сентября. С 1 по 8 ноября 1918 г. перед трибуналом местной ЧК предстал 371 человек: 50 были приговорены к смерти, другие – «к заключению в концентрационный лагерь в качестве профилактической меры как заложники вплоть до полной ликвидации всех контрреволюционных восстаний»… «Такая практика была обычной в течение всего лета 1918 г. Однако в ноябре того же года в Мотовилихе местная ЧК, вдохновляемая призывами из центра, пошла дальше: более 100 забастовщиков были расстреляны без всякого суда» и т. д.
Введение красного террора раскололо партию большевиков на два противоборствующих лагеря. Настроения радикалов отражали заявления руководства Петрограда. Примером в данном случае может являться выступление Г. Зиновьева 18 сентября 1918 г. на Седьмой конференции парторганизаций Петрограда: «Мы говорили, что на белый террор надо ответить красным. Что это означает? Мы теперь спокойно читаем, что где-то там расстреляно 200–300 человек. На днях… в Дюнах Орловской губернии было расстреляно несколько тысяч белогвардейцев. Если мы будем идти такими темпами мы сократим буржуазное население России». Местные руководители карательно-репрессивных органов, такие как И. Смилга, Ф. Голощенин, Бела Кун, в августе 1918 г. призывали питерских рабочих к неограниченному террору: «Не нужно нам судов, ни трибуналов! Пусть бушует месть рабочих, пусть льется кровь эсеров и белогвардейцев, уничтожайте врагов физически».
Центральное правительство выступило с резкой критикой «революционного радикализма» и послало в Питер своего представителя Д. Рязанова. Однако его увещевания не достигли успеха. О результатах миссии свидетельствовала статья в петроградской «Красной газете» под красноречивым заголовком «Сердобольное выступление Рязанова и отповедь тов. Зиновьева». Тогда в октябре в Петроград на должность начальника ПГЧК была откомандирована член коллегии ВЧК В. Яковлева, что сразу снизило количество расстрелов с 800 в сентябре до 21 в октябре. Вместе с тем, отмечает Ратьковский, Петроградскому губчека осенью-зимой 1918 г. так и не удалось избавиться от негативной практики огульного подавления контрреволюции. Приговоры к расстрелам по-прежнему выносились чрезвычайным порядком без рассмотрения конкретной вины обвиняемых.
Обострению характера дискуссии в октябре 1918 г. способствовала публикация «Еженедельника ВЧК» о применении пыток. Когда белогвардейцами в Вятской губернии были сожжены и расстреляны около 30 советских активистов. Местный исполком и ЧК потребовали ответных мер, послав статью «Почему вы миндальничаете?» в «Еженедельник ВЧК». Среди мер против контрреволюции предлагалось применение пыток при допросах арестованных.
Ответом на статью стало постановление ВЦИК, в котором говорилось: «Прибегая по необходимости к самым решительным мерам борьбы с контрреволюционным движением, помня, что борьба с контрреволюцией приняла формы открытой буржуазной борьбы, в которой пролетариат и беднейшее крестьянство не могут отказаться от мер террора, советская власть отвергает на основе, как недостойные и вредные и противоречащие интересам борьбы за коммунизм меры, отстаиваемые в этой статье». Журнал «Еженедельник ВЧК» за помещенную статью был вскоре закрыт.
Особой критике со стороны представителей ревтрибуналов, народных судов и местных исполкомов в период красного террора подверглась практика чрезвычайных комиссий: К. Радек в Известиях ВЦИК утверждал: «Пять заложников, взятых из буржуазии, расстрелянных на основании публичного приговора пленума местного Совета, расстрелянных в присутствии тысячи рабочих, одобривших этот акт, – более сильный акт массового террора, нежели расстрел пятисот человек по решению ЧК без участия рабочих масс». Дискуссия, по словам Ратьковского, постепенно переходила от критики методов террора к критике ВЧК. Большое количество критических материалов и статей было помещено на страницах центрального органа компартии – газете «Правда». Например, в одной из статей «О чрезвычайных комиссиях» указывалось на ничем неограниченную власть ЧК, констатировалась ее внепартийность, самовластие и необходимость переподчинения местных и центральной ЧК.
Критика ВЧК достигла такого уровня, что 19 декабря 1918 г. по предложению Ленина ЦК партии вынужден был постановить, что «На страницах партийной советской печати не может иметь место злостная критика советских учреждений, как это имело место в некоторых статьях о деятельности ВЧК, работы которой протекают в особо тяжелых условиях». Тем не менее критика достигла цели – уже в октябре была создана комиссия ВЦИК по реорганизации ВЧК в составе Д. Курского, И. Сталина и Л. Каменева.
А 6 ноября VI Всероссийский съезд Советов объявил о проведении широкомасштабной политической амнистии, подготовка к которой началась еще в начале октября. Одновременно Съезд своим постановлением фактически положил конец красному террору. По словам Ф. Дзержинского, «условий, при которых необходимо было создать органы с чрезвычайными полномочиями на местах, в уездах, тех условий теперь нет». О прекращении террора свидетельствовала и динамика применения расстрелов:
Помесячное применение высшей меры наказания ЧК во время красного террора 1918 г. (по сообщениям советской печати, по И. Ратьковскому)
Всего за период красного террора (06–12.1918) по сообщениям советской периодической печати выявлен 5381 случай применения ЧК высшей меры наказания. При этом, несмотря на принятый еще 19 августа декрет Совета Комиссаров Северной Коммуны о необходимости публикации сообщения о каждом случае смертного приговора, большинство жертв красного террора, отмечает Ратьковский, осталось безымянными. Приводимая статистика может отражать лишь динамику событий.
Согласно официальным данным, приводимым одним из руководителей ВЧК М. Лацисом, количество жертв красного террора 1918 г. составило 6 300 человек. По оценке С. Мельгунова, общее количество жертв достигло 50 тыс. человек. Ратьковский, проверив данные Мельгунова, пришел к выводу, что они завышены в 5 с лишним раз и составили 8 000 человек. Подобные цифры называл и лидер меньшевиков Ю. Мартов, по его данным к концу октября 1918 г. количество жертв ЧК с начала сентября превысило «десять тысяч».
За тот же период – последние 7 месяцев 1918 г., по данным историков, жертвами белого террора на территории только 13 губерний стало 22 780 человек.
Каковы же были наиболее пострадавшие от красного террора социальные группы?
Местные руководители карательно-репрессивных органов, такие как И. Смилга, Ф. Голощенин, Бела Кун, призывали: «Класс убийц, буржуазия, должен быть подавлен». «За одного вождя рабочей революции – тысячу буржуев». «Вы должны уничтожить буржуазию» и т. п. Следуя логике подобных сентябрьских 1918 г. призывов, буржуазия должна была стать основной целью красного террора, отмечает Ратьковский. Но происходит обратное… Буржуазия среди заложников составляет более 25 % и всего 80 расстрелов за год, освещенных в прессе (120 газет). В основном террор коснулся буржуазии в виде мер изоляции: концлагерей, заложничества, а так же контрибуций, налогов и других денежно-товарных поборов. Для буржуазии вводятся спецработы: в Петрограде – рыть могилы умерших от холеры, в Ельце около 4 тысяч человек буржуазного происхождения убирали поля. Повсеместно буржуазия использовалась при рытье окопов, уборке развалин, улиц и т. д.
Распределение по социальным группам расстрелянных во время красного террора в 1918 г., в % к итогу, по И. Ратьковскому

«белые» – офицеры, жандармы и «белогвардейцы»;
«красные» – чекисты, милиционеры, красноармейцы, совслужащие;
«буржуазия» – помещики, торговцы, буржуазия.
Наиболее пострадавшей от красного террора социальной группой оказались офицеры. До 1919 г. офицеры, отмечает С. Волков, составляли среди расстрелянных больший процент, чем в дальнейшем. Их арестовывали и расстреливали в первую очередь: «Со всех концов поступают сообщения о массовых арестах и расстрелах. У нас нет списка всех расстрелянных с обозначением их социального положения, чтобы составить точную статистику в этом отношении, но по тем отдельным, случайным и далеко не полным спискам, которые до нас доходят, расстреливаются преимущественно бывшие офицеры… Представители буржуазии в штатском платье встречаются лишь в виде исключения». Примечательно и то, что «своих красных» за время красного террора большевики расстреляли больше, чем представителей буржуазии, священников и интеллигенции вместе взятых.