December 21st, 2018

Гинс о Сибирском Правительстве и порядках на подконтрольной ему территории. Часть III

Из книги Георгия Константиновича Гинса "Сибирь, союзники и Колчак. Поворотный момент русской истории. 1918-1920: впечатления и мысли члена Омского Правительства".

Правительство оказывалось почти совершенно изолированным. Никакая партия, никакая общественная организация за ним не стояла, враги же были кругом, недовольные - всюду.
По всей Сибири разлились, как сплошное море, крестьянские восстания. Чем больше было усмирений, тем шире они разливались по стране. Они подходили к самому Омску из Славгородского и Тарского уездов, с юго-востока и северо-запада, прерывая линии сообщений Семипалатинск-Барнаул, захватили большую часть Алтая, большие пространства Енисейской губернии. Даже местным усмирителям становилось, наконец, понятно, что карательными экспедициями этих восстаний не потушить, что нужно подойти к деревне иначе. Зародилась мысль о мирных переговорах с повстанцами, так как многие присоединялись к движению, совершенно не отдавая себе отчета, против кого они борются.
Приходили сведения о жестоких расправах в городах с представителями местной социалистической интеллигенции. Делавшие это помпадуры не понимали, что интеллигенция - мозг страны, что она выражает настроения широких кругов населения и заражает их своими настроениями, что всякая излишняя, а тем более произвольная жестокость вредна не только потому, что убивает без смысла, но и потому, что создает тысячи новых врагов.
Трудно было проверить все, что приходило с мест. Красильников, один из участников переворота 18 ноября, повесил на площади городского голову города Канска, и, как рассказывают, когда ему сообщили о жалобе на него Верховному Правителю, то он пьяным, заплетающимся языком ответил:
- Я его посадил, я его и смещу.
[Читать далее]
…в Забайкалье настолько мало проявляется инициативы центрального правительства и так бедно обставлена гражданская власть, что популярность Семенова, который берет на себя разрешение всех вопросов, невольно возрастает за счет правительства.
Незадолго до этого приехал с Востока же министр юстиции. Он тоже отметил, что Семенова само правительство толкает на путь безграничного честолюбия, легализируя все его достижения. Из командира корпуса он превратился в генерал-губернатора, из атамана Забайкальского казачьего войска - в походного атамана всех казачьих войск. При Верховном Правителе существует представитель атамана Семенова, как какого-то владетельного князя.
Действительно, у этого молодого, совершенно неподготовленного к государственной деятельности человека могла закружиться голова.
Еще весной 1919 г. стало известно, что Семенов замышляет создание Монголо-Бурятского княжества. Он допустил на территории Забайкалья съезд бурят, и они в благодарность поднесли ему титул князя. Осенью стало известно, что Семенов ведет какие-то переговоры с Чжан-цзо-лином, мукденским вице-королем, одним из наиболее видных генералов северного Китая, стремившимся расширить влияние Китая в Маньчжурии, чему мешал Хорват. Семенов будто бы предполагал захватить полосу отчуждения в Маньчжурии и устранить генерала Хорвата при условии поддержки Чжан-цзо-лином семеновского плана Монголо-Бурятского государства. Таким образом, как бы ни был наружно лоялен Семенов, по существу он был независим, бесконтролен и вел самостоятельную политику.
Генерал Розанов легализировал атаманское управление, назначив Семенова и Калмыкова уполномоченными по охране общественного порядка с правами генерал-губернаторов.
Калмыков, которого мы считали уголовным преступником, организовавшим несколько убийств его политических врагов, оказался тоже маленьким царьком. Создавалась такая обстановка, что трудно было представить, как сможет существующее правительство восстановить свой авторитет в стране.
Как нарочно, положение складывалось таким образом, что нельзя было покуситься даже на Калмыкова. В начале ноября он стал героем, так как спас права российского государства от незаконных притязаний Китая. Дело шло о плавании по Амуру. Китайцы претендовали на пропуск их миноносцев, Калмыков, опираясь на действовавший порядок, не допускал их и на попытку прорваться ответил артиллерийским огнем, заставив миноносцы уйти обратно.
Источником всех новых осложнений на Востоке явился генерал Розанов. Он держал себя вызывающе по отношению к центральной власти. Все донесения направлял непосредственно к Верховному Правителю, предъявлял министрам ультиматумы в таком роде: «Если в такой-то срок мне не будет разрешено сделать то-то, я сделаю это собственной властью».
Поводом для подобных выступлений Розанова послужило прежде всего установление нового порядка расчета на Китайской Восточной железной дороге. Оно вызвало следующую телеграмму Розанова: «Управляющим Китайской Восточной железной дорогой по распоряжению Правления Общества той же дороги издан приказ от 16 октября за № 212, которым устанавливается расчет за провоз пассажиров и грузов романовскими или бонами Русско- Азиатского банка, или полтинниками, отпечатанными в Америке.
Прием сибирских денег приказом прекращается. Проведение в жизнь изданного приказа приведет к следующему: 1) к катастрофическому падению ценности сибирского рубля, которым оплачивается труд; 2) к бешеному вздорожанию предметов первой необходимости, приобретаемых в крае только на сибирские деньги; 3) к полному торговому и промышленному кризису, прекращению выпуска товаров и лишению малоимущих классов трудовых сбережений; 4) прекращению подвоза хлеба и других насущных предметов довольствия для войск и населения края из единственного источника - Маньчжурии, что должно привести к неминуемому торговому кризису, а затем голоду, восстанию и анархии в крае; 5) к остановке снабжения главного фронта и населения Западной Сибири с Востока; 6) к поднятию курса романовских денег, ныне печатаемых в изобилии исключительно советским правительством, что выгодно только для большевиков, спекулянтов и Русско-Азиатского банка, который сосредоточил заблаговременно в своих руках огромные запасы этих денег. В окончательном итоге проведение в жизнь приказа приведет к голодным бунтам в городах вверенного мне округа. Я, как назначенный Верховной властью охранять порядок и спокойствие в крае, категорически требую немедленной отмены антигосударственного и гибельного делу возрождения России приказа. В противном случае не остановлюсь ни перед чем. Ожидаю ответа не позднее 12 часов 28 сентября».
Вслед за тем Розанов прислал телеграмму, в которой заключалась такая неприличная брань по адресу министра финансов Гойера, что эту телеграмму неудобно было показать целиком последнему.
Гойер стал мишенью всех наших дальневосточных героев из-за введения расчета на золотой рубль на Китайской Восточной дороге. Это его решение было объявлено изменническим, и его, как деятеля Русско-Азиатского банка, стали обвинять в том, что он продает русские интересы в угоду банку. А так как реформа была проведена приказом генерала Хорвата, то обвинения посыпались и по адресу последнего. Никто не хотел принять во внимание, что Китайская Восточная дорога - частное предприятие, которое не могло работать в убыток, и что денежной реформы требовал межсоюзный комитет.
Тот же Розанов организовал во Владивостоке распродажу товаров из портовых складов, нарушая все установленные Советом министров правила. Началась какая-то вакханалия. Интересы казны и частных лиц ставились ни во что.
Совокупность всех этих обстоятельств заставила адмирала вызвать Розанова в Омск для объяснений. Это еще не означало отставки, но можно было предвидеть, что объяснения будут признаны неудовлетворительными и отставка неминуемо последует. Верховный Правитель предложил Розанову сдать власть на время его отсутствия генералу Романовскому.
В ответ на это пришла телеграмма Розанова, что он подчинится, но считает долгом указать на возможность беспорядков во Владивостоке в случае его отъезда, особенно при временном и, следовательно, неполноправном заместителе. По-видимому, Розанов снесся с Семеновым и Калмыковым, потому что оба поспешили заявить, что для них генерал Романовский неприемлем.
Омск висел на волоске, а на Дальнем Востоке разыгрывалась трагикомедия атаманщины. Резкий шаг со стороны Омска, вроде приказа № 61, мог повести к распаду Дальнего Востока. Адмирал решил оставить Розанова, потребовав от него письменных объяснений.
В Омск прибыли в это время комендант Владивостока полковник Бутенко, которого Розанов хотел во что бы то ни стало сплавить и обвинял в семи смертных грехах, а также командированный генералом Хорватом его бывший помощник по гражданской части В.А. Глухарев. Оба они пополнили наши сведения о деятельности генерала Розанова и о дальневосточной обстановке.
Как оказалось, Розанов успел окончательно подорвать престиж омской власти на Дальнем Востоке. Сумбурный, нечистоплотный, пускавшийся на все, чтобы укрепить свою власть, он расширял полномочия атаманов, желая создать себе в них опору, и в то же время заигрывал с приморским земством, устраивая свидания с Медведевым при помощи японцев.
Необходимость убрать Розанова не подлежала сомнению. Но кто станет на его место?
Невольно приходилось сожалеть о том, что так неосторожно, так поспешно и так неделикатно был удален от дел генерал Хорват.
Теперь приходилось жалеть о том, что сделано, но было уже поздно.
Слово «поздно», как злой рок, преследовало всюду, где только подымалась рука с целью внести какое-нибудь улучшение.
Единственный вопрос внутренней жизни, которого никак нельзя было обойти, был вопрос денежный. Сибирские знаки стремительно обездушивались. Мы раньше не замечали в Омске, до чего плохи были эти знаки. Теперь, когда с обесцениванием денег даже нищие чиновники стали получать жалование пачками, министры могли собственными глазами видеть, с какою преступной небрежностью печатались эти знаки. Так, например, в одной пачке деньги были разных цветов, одни темнее, другие светлее; целая серия пятидесятирублевок была выпущена с опечаткой (месяц май был назван по-французски «Маі»); вместо «департамент» Государственного казначейства печаталось «отдел», хотя отдел уже давно был преобразован в департамент; на некоторых не была поставлена точка. Если в руки попадало несколько пятисотрублевок, то нельзя было ручаться, что все они настоящие, потому что размеры их и цвет были различные. Ясно, что уже одни эти внешние дефекты должны были погубить деньги, а тут присоединились еще политические невзгоды. Сибирское Правительство висело на волоске - кто же мог верить сибирским деньгам?
Обмундирование, которое было выслано на фронт, каталось по рельсам, так как непрерывное отступление не давало возможности развернуться. Солдаты мерзли в окопах.
Беспрерывные мобилизации дали несколько десятков тысяч новых солдат, но этим солдатам нельзя было доверять. Не было гарантий, что они не перейдут к красным, не потому, что они сочувствовали им, а потому, что больше верили в их силу, чем в силу Колчака. Кто наступал, тот вел за собой солдат.
Поезд прибыл в новую столицу вечером...
Представителей общественности не было. Земство и город демонстративно уклонились от встречи.
Кто же поддерживал правительство? Неужели только те самые военные, высшие представители которых его же бессознательно губили? Неужели правительство было только организацией для обслуживания армии и только с ней было связано?
Да, оглядываясь назад, приходится сознаться, что это было так.
Сибирское Правительство устраивало свою Сибирь. Население Сибири знало, что оно имеет свое правительство, обращалось к нему, требовало от него и обещало ему. Но пришло Российское Правительство и сразу оторвалось от Сибири. Население почувствовало, что правительство живет не им, что оно глядит на Запад, а власть увлекалась военными перспективами - такова была идея диктатуры: сначала победить, потом устраивать.
Правительство было «Омским», и в Иркутске оно оказалось чужим. Тяжело было его положение.
Первым и самым неприятным сюрпризом был чешский меморандум. Затем следовали неприятности с востока. Поведение Семенова казалось загадочным. Он задерживал золото, направленное дальше на восток: дальнейшая эвакуация ценностей через Забайкалье представлялась опасной. Правительство боялось своего офицера. Во Владивостоке создалось очень тревожное положение, назревал мятеж. Подробное донесение Розанов послал Верховному Правителю, так что в Иркутске знали только поверхностно о подготовлявшемся во Владивостоке выступлении. Наконец, в самом Иркутске было тоже неблагополучно. Перед приездом правительства там был раскрыт заговор и произведен ряд арестов. По докладу Краснова, для противоправительственной агитации было много поводов. Иркутск питается привозным продовольствием. Расстройство сообщения в связи с грандиозной эвакуацией уже заставило почувствовать недостаток многих продуктов. Дороговизна увеличивалась с каждым днем. Между тем кассы опустели. Экспедиция заготовления государственных бумаг не работала, рабочие и служащие не получали полностью всех полагавшихся им выдач. Единственным спасением казался немедленный выпуск в качестве денежных знаков художественно исполненных облигаций выигрышного займа, полученных из Америки, где они были изготовлены еще по заказу Временного Правительства в Петрограде.
Было о чем задуматься.
Меморандум, о котором рассказал нам Краснов, был вручен представителям всех союзных держав в следующей редакции: «Невыносимое состояние, в каком находится наша армия, вынуждает нас обратиться к союзным державам с просьбой о совете, каким образом чехословацкая армия могла бы обеспечить собственную безопасность и свободное возвращение на родину, вопрос о чем разрешен с согласия всех союзных держав.
Войско наше согласно было охранять магистраль и пути сообщения в определенном ему районе и задачу эту исполняло вполне добросовестно.
В настоящий момент пребывание нашего войска на магистрали и охрана ее становятся невозможными просто по причине бесцельности, равно как и вследствие самых элементарных требований справедливости и гуманности. Охраняя железную дорогу и поддерживая в стране порядок, войско наше вынуждено сохранять то состояние полного произвола и беззакония, которое здесь воцарилось.
Под защитой чехословацких штыков местные русские военные органы позволяют себе действия, перед которыми ужаснется весь цивилизованный мир. Выжигание деревень, избиение мирных русских граждан целыми сотнями, расстрелы без суда представителей демократии по простому подозрению в политической неблагонадежности составляют обычное явление, и ответственность за все перед судом народов всего мира ложится на нас: почему мы, имея военную силу, не воспротивились этому беззаконию.
Такая наша пассивность является прямым следствием принципа нашего нейтралитета и невмешательства во внутренние русские дела, и она-то есть причина того, что мы, соблюдая полную лояльность, против воли своей становимся соучастниками преступлений. Извещая об этом представителей союзных держав, мы считаем необходимым, чтобы они всеми средствами постарались довести до всеобщего сведения народов всего мира, в каком морально трагическом положении очутилась чехословацкая армия и каковы причины этого.
Мы сами не видим иного выхода из этого положения, как лишь в немедленном возвращении домой из этой страны, которая была поручена нашей охране, и в том, чтобы до осуществления этого возвращения нам была предоставлена свобода к воспрепятствованию бесправия и преступлений, с какой бы стороны они ни исходили.
Иркутск, 13 ноября 1919 года, Б. Павлу, д-р Гирса».
В ставке проявлялось бурное творчество. Воззвания выходили за воззваниями. Как в старину, адмирал объявил «отечество в опасности».
Он просил население Сибири защищать себя.
«Я обращаюсь, - говорил он между прочим, - ко всему имущему населению Сибири. Пора понять, что никакие пространства Сибири не спасут вас от разорения и позорной смерти. До сих пор вы думали, что Правительство и армия будут вас защищать без всякого участия с вашей стороны, но настал час, когда вы должны сами взяться за оружие и идти в ряды армии. Идите же в армию и помогайте своим достоянием, деньгами, одеждой и продовольствием. Забудьте о чужой помощи. Никто, никто, кроме вас самих, не будет вас защищать или спасать».
С тем же обращался адмирал и к крестьянам. В обращении сквозила господствовавшая в ставке нервность.
Сумбурнее и немощнее, чем это обращение, был приказ от 25 ноября о добровольческом движении. «Для борьбы за возрождение великой свободной России повелеваю: широко охватившее страну добровольческое движение объединить и использовать для самоохраны и формирования народного ополчения.
На всей территории страны объявляю призыв всенародного ополчения... Призываю все население государства к широкой самодеятельности»...
Понять, где здесь заканчивалось добровольчество и начинался призыв, никто не мог. Это так и осталось загадкой.
К числу актов этого нервного творчества относится и учреждение Верховного Совещания указом 21 ноября.
Напрасно, однако, правительство трудилось над своим детищем, Государственным Совещанием.
Иркутское земство устами председателя управы Ходукина заявило, что оно «не намерено принимать участие в Государственном Земском Совещании». Почему? «Мы чувствуем, - сказал он, - что сейчас, в эти тяжелые для Сибири дни, нужен не совещательный орган, а законодательный земский собор. Кроме того, земство считает, что Омское Правительство теперь не имеет ни морального, ни юридического права собирать даже земский собор. До сих пор оно не сдержало ни одного своего обещания, ни одного декларативного намерения».
Резолюция думы требовала образования однородной социалистической власти, опирающейся на «земские и городские самоуправления и классовые организации рабочих и крестьян». Это было уже откровенное выявление «соглашательских» стремлений к примирению с большевиками и мирному сожительству земств с Советами крестьянских и рабочих депутатов.
К миру с большевиками стремились и Владивосток, и Иркутск. Из этих центров шли соблазнительные лозунги, разлагавшие тыл. Потому-то и не оказывалось никакой поддержки Государственному Экономическому Совещанию. Оттого-то и была так непримирима оппозиция в отношении к правительству, исходившему из лозунга: война до конца.
Все законы, которые с такою поспешностью и тщательностью вырабатывали мы в Иркутске, остались неутвержденными.
Мы превратились в Иркутске в собрание людей, которых ошеломляли известиями, не давая времени ни действовать, ни даже опомниться.
Через наши головы адмирал переговаривался с Дитерихсом. Последний дал согласие вернуться к главнокомандованию только при том условии, что адмирал покинет Сибирь.
Создалось положение, при котором правительство перестало быть властью. Оно стало безвольно и беспомощно и болталось, как рука и нога паралитика.
… все наше законодательство осталось пустым звуком. Другие труды разделили судьбу первого.
Вокруг Иркутска стягивалось кольцо восстаний.
Катастрофа фронта оказалась более грандиозной, чем можно было ожидать. Отступление превратилось в бегство, фронт таял не по дням, а по минутам, и удержать его не было возможности. Уехавший на несколько дней Пепеляев застрял на западе. Связь с Верховным Правителем прерывалась. Чехи, спасая себя, захватывали подвижные составы, расстраивая окончательно коммуникации и препятствуя движению поезда Верховного Правителя. Адмирал, забыв о Совете министров, действовал самостоятельно, рассылал ноты, обострял отношения с чехами, подрывая престиж и свой, и Совета министров резкими и неконституционными, обходившими министра иностранных дел, заявлениями.
Со своей стороны, чехи совершенно вышли из роли иностранных войск, охраняющих дорогу, и перешли на роль хозяев транспорта, располагающих средствами передвижения прежде всего для своих целей.
Генерал Сыровой оправдывал это тем, что он выполнял приказ из Праги: «Уходить, избегая соприкосновения с большевиками». Что делал в это время главнокомандующий чехословацкими силами генерал Жанен - неизвестно. Он проявил себя активной силой в деле разрушения Российского Правительства уже позднее.
Таким образом, правительство работало не для жизни, а только для самоутешения, льстя себя надеждой на то, что еще не все потеряно.
Правда о фронте Совету министров не сообщалась. Казалось, и сам Верховный Главнокомандующий не отдавал себе отчета в неизмеримой тяжести положения. А в это время революционные силы подняли голову. Все войска тыла жадно воспринимали лозунг: «Мир с большевиками». Многие эсеры не скрывали своего истинного намерения: передать власть большевикам и спасти себя путем свержения «колчаковцев», и лишь из лицемерия, а некоторыми по наивности и самоуверенности, заявлялось о возможности создать прочную «демократическую» власть. Выступления должны были произойти, по возможности, одновременно по всей Сибири примерно в двадцатых числах декабря.
Итак, члены Совета министров во второй половине декабря из руководителей политической жизни окончательно превратились в зрителей. Игра политических сил происходила без их участия. Совет министров, руководствуясь не только интересами момента, но и задачами славянской политики, искал искреннего сближения с чехословаками, стараясь сгладить временные шероховатости отношений, найти примирение взаимных интересов. Совет министров и понимал, и сочувствовал желанию чехов эвакуироваться, но он, конечно, не мог помириться с нераздельным хозяйничаньем последних на железной дороге.
Для характеристики этого периода не найти фотографий, изображающих деятелей гражданской власти, съезды крестьян, народные собрания. Есть только портреты генералов, снимки парадов, смотров, военных банкетов и картин разрушения. Это был военный период. Он весь окрашен милитаризмом.
Скромно стушевались за блестящим генералитетом остатки демократического Сибирского Правительства. Обезличенные, скромные, они продолжали работать в избранном раньше направлении. Но бесплодной и незаметной оставалась работа этих «разночинцев»: бывших учителей, врачей, мировых судей. Они оказались способными быть исполнителями, но не умели завоевать власть.
Умеренная демократия тоже не выдержала экзамена.
Но понять ее неудачи можно только тогда, когда вникнешь в психологию этого периода. Он весь был проникнут отвлеченными идеями «единой России» и «единоличной власти». Эти идеи выставлялись как самоцель, им приносились жертвоприношения, и в увлечении ими было так же мало практичности и трезвости, как в стремлении левых партий к социализации земли и национализации промышленности.
Адмирал Колчак был символом этой идеи, ее пламенем он горел и за нее погиб.
Служение идее «единой великой России» было проникнуто каким-то религиозным мистицизмом. От служащих, от населения требовали жертв во имя этой идеи - и оставляли их полунищими. Лучшие шли и служили национальной идее, худшие уклонялись и обратились к наживе. В этот период вести за собой мог интерес, а не идеал.
А в действительности большинство из них приносило с собою неисправимые привычки произвола и дух реставрации. Чуждый ему адмирал Колчак оказался невольным виновником его торжества. Этот дух пришел вместе с идеей диктатуры во имя объединения России. Светлая национальная мечта облеклась в рубище прошлого.
И если бы министры Омского Правительства оказались даже более подготовленными к власти, то не наступил ли бы все равно тот же конец?
Народ не понимал отвлеченной цели гражданской войны, и тяжесть борьбы озлобляла его против чуждой ему по духу власти.
Интервенция, все время подававшая надежды, приносила существенную поддержку, но так бессистемно и непланомерно, что всегда порождала излишнюю самонадеянность командования и переучет сил. Разобщенность союзников, поддержка ими различных противоправительственных сил: одними - левых социалистических групп, другими - атаманов, которые превращались в царьков, осложняла и без того трудную обстановку и подрывала престиж власти. Непризнание правительства тем тяжелее отзывалось на положении власти, что о признании все время говорилось. Лучше бы этот вопрос не был совсем поднят. Непрекращавшаяся подпольная борьба со стороны эсеров, не скрывавших своих намерений и отказавших правительству не только в сотрудничестве, но и в лояльности, разлагала тыл и вызывала репрессии.
Начало единоличной верховной власти вовсе не отрицает ни ответственного кабинета, ни народного представительства. Омская диктатура благодаря личным свойствам адмирала могла бы легко приспособиться к духу времени и настроениям общества и населения, но вместо этого она приобрела жестокий и суровый характер, сверху донизу проникнувшись духом недоверия и злобы.
Местные военные сатрапы, своевольные атаманы, бесчисленные коменданты, цензура, бездарные администраторы, милиция из жандармов - все это извратило природу омской власти.
Оскорбительные порки, жестокие усмирения, вымогательства оттолкнули население от правительства адмирала Колчака.

Колчаковский министр Гинс о белых и красных и об отношении народа к тем и другим

Из книги Георгия Константиновича Гинса "Сибирь, союзники и Колчак. Поворотный момент русской истории. 1918-1920: впечатления и мысли члена Омского Правительства".

...производился призыв. Нехотя деревня подчинялась, мобилизация происходила успешно, но при обычной картине набора — с неизбежным пьянством и буйством.
...
— Зачем эта война? — недоумевали крестьяне.
— Зачем втягивать церковь в политику? — возмущался священник, выгружая сено. — Разве красные не люди, и мы не должны за них молиться?
Такова была сибирская деревня, замкнутая в себе самой, оторванная от мира, равнодушная.
Через несколько дней уже хотелось вырваться из этого дикого спокойствия и равнодушия, нарушаемого лишь ночным буйством и пьяными криками.
Сухо и холодно относилось сибирское общество к героям фронта, и там, где лилась кровь, повеяло духом сомнения: для кого боремся?
...
Население городов, встретившее спокойно переворот 18 ноября, теперь, в апреле 1919 г., стало заражаться враждебным настроением. Гнет цензуры, царство военщины, аресты, расстрелы - все это разочаровывало даже ту умеренную демократию, которая раньше поддерживала адмирала Колчака, и возбуждало население, которое ранее относилось безразлично к формам власти.
Призывы городского населения и всевозможные военные повинности усиливали недовольство. Страна хотела мирной жизни. Жертвы приносятся легко только тогда, когда есть воодушевление, а так как самодеятельность населения была в значительной степени подавлена, то и воодушевление иссякло.
В кооперации, в земствах, профессиональных союзах было много революционных противоправительственных элементов, но из этого не следовало, что все эти организации без разбора должны были преследоваться и браться под подозрение. Но военные власти не были достаточно тактичны, под их суровую руку попадали даже правительственные агенты, например, инспекторы труда. С гражданскими чинами вообще не церемонились, и инспекторы труда считались «товарищами».
...
...постоянные восстания в тылу...
[Читать далее]
...
…прошла избирательная кампания в городах; она показала, что абсентеизм достигал 83%. Население ушло в область личных интересов, забыв об общественных. Активные политические группы левого лагеря легко могли захватить самоуправление в свои руки.
Общество не работало на фронт и для власти, оно жило своею жизнью и помогало только словами.
Воспоминания о Сибирской Областной Думе всех пугали, и я знал, что мне будет нелегко оградить авторитет своего учреждения.
- Ну что, как ваш парламент? - спрашивали меня уже в июле, подсмеиваясь над газетными заметками, где сообщалось, что скамьи расставляются, как в Государственной Думе, наказ составляется по образцу думского и т.д.
На следующий день после открытия работ Государственного Экономического Совещания был опубликован приказ генерала Деникина от 30 мая 1919 г. № 45.
Приказ этот был издан Деникиным в назидание кубанцам, грузинам, татарам, которые, оставшись в глубоком тылу, упорно искали независимости, чтобы освободиться от обязательств.
Везде, где только это было возможно, мы разговаривали с крестьянами и казаками.
- Большевики! А што они нам чинили? Вот було, что приехали сюда, як вы, и тоже до мине, як дом у меня гарный. Тоже с ружеями були, як вы.
Вот простодушное сравнение, со скрытым хохлацким юмором. Тоже приезжали из города, чужие к чужим, тоже с ружьями и не в первую попавшуюся хату, а в дом побольше да покрасивее. Одинаково чужие деревне - и мы, и большевики...
В Боровом Вологодскому доложили, что весь юг Акмолинской области охвачен восстаниями. Крестьяне объясняли причины: мы - не большевики, мы против казаков.
Привилегированное сословие казаков, пользуясь военным положением, чинило под видом борьбы с большевиками насилия над мирными крестьянами, и последние, не видя на местах сильной власти, которая могла бы их защитить, начинали повсюду партизанскую борьбу. Власть отвечала на это репрессиями, и война разгоралась.
- Слыхали ли вы что-нибудь об адмирале Колчаке? - спросил я одного старика-казака, сын которого служил в Омске и гостил у отца третью неделю по случаю болезни. Пьяный товарищ отрубил ему в Омске ухо.
- Ничего не слыхали. Он, никак, будет из англичан…
За три недели… старик все-таки не поверил, что адмирал - русский.
Был у меня в одной деревне целый митинг. Объяснялись мы с крестьянами относительно войны.
- Замирения надо, - говорили мужики, - не выходит это, чтоб воевать без конца.
И никак нельзя было втолковать им, что мира с большевиками не может быть. Они как будто и соглашались, но... не верили.
Много впечатлений привез я с собой в Омск, и самое главное было то, что Омск для этих даже недалеких от него деревень был тридевятым царством, а деревня была для Омска тридесятым государством.
Вологодский уезжал из Омска в уверенности, что положение на фронте скоро улучшится. В Боровом ему докладывал начальник милиции, что местные евреи «прыгают от радости, говорят, что большевики скоро возьмут Екатеринбург».
Я побывал в одном из больших лазаретов у раненых солдат и с удивлением узнал, что там происходит междоусобная брань. Сибиряки стоят за большевиков, волжане и уральцы против. Первые говорят, что нужен мир, вторые - за войну до конца.
Это было потрясающим открытием. Несчастна власть, которая только случайно узнавала о настроениях армии. Никто из военных этого не знал.
Гайда всегда уверял, что сибирская армия - самая прочная из всех. Никогда у него не опускался «бело-зеленый» флаг, символ снегов и лесов сибирских, и он был уверен в местном патриотизме своих солдат. Но это оказалось ложным. В составе сибирской армии было много мобилизованных из Прикамья. При отступлении они разбежались. Вслед за ними стали разбегаться и сибиряки. От армии остались одни воспоминания, и начальники корпусов и дивизий летали, как духи из потустороннего мира, не имея реального существования. Сибиряки, не знавшие большевизма, не желали воевать, а штабы Гайды и Пепеляева, приютившие представителей демократии, обратились в источники разложения собственной воинской силы...
… удар, который Лебедев хотел нанести красным под Челябинском, окончился неудачей. Войска дрались с доблестью, не оставлявшей желать ничего лучшего, но несколько тысяч рабочих челябинского депо вышли против «колчаковцев» и решили судьбу сражения в пользу красных.
Некоторые военные говорили, что если бы войска не были задержаны у Челябинска и не дали бы там боя, то они разложились бы раньше, чем достигли Тобола…
Еще недавно я был в центре Акмолинской области и мог удостоверить, что если большевики подойдут к ее границам, то население перейдет на их сторону.
…все крестьяне проклинали власть, которая причинила им столько бедствий. «Пусть лучше будут большевики».
Я сам видел в Акмолинской области домовитых, зажиточных крестьян, будущих фермеров свободной частновладельческой России; я ни одной минуты не допускаю мысли, что они стали большевиками. Между ними и коммунизмом ничего общего быть не может. Но они не могли не поддаться настроению «большевизма», как революционной психологии, когда через их деревни прошел казачий корпус.
У Тобольска Иртыш так широк, что не похож сам на себя…
В кремль ведет высокая и крутая каменная лестница. Подымаемся. Перед нами богомольная старушка, а навстречу спускается пьяный офицер. Он берет старушку за подбородок и говорить ей: «Иди, иди, старушенция, выпей».
Пьяных офицеров было вообще много.
А между тем о красных никто дурно не отзывается. Расстреляли двух: одного за организацию противосоветского отряда, другого, еврея-«буржуя», за защиту своей собственности. В городе поддерживался порядок, пьяных не было. Когда уходили, увезли меха, городскую кассу и пожарный обоз, но никого не грабили.
Архиерея посетила еврейка и беседовала с ним об отношении советской власти к церкви и о его впечатлениях о большевиках. Он отзывался о них хорошо. Сказал, что удивлен порядком и доброй нравственностью, что он считает Омск Вавилоном и что колчаковцы вели себя много хуже, чем красные. Преосвященный, в свою очередь, посетил совдеп. Ему показали издания классиков для народа, и он пришел в восторг. Далее выяснилось, что все Церковное имущество останется неприкосновенным, но только Церковь не может рассчитывать на содержание от казны. Архиерей был доволен.
Теперь он встретил адмирала Колчака с иконой и речью на тему: «Дух добра побеждает дух зла».
Адмирал заходил в покои епископа. У крыльца его выхода ждала небольшая группа любопытных, преимущественно женщин и детей. Никакого воодушевления в городе не было.
Русские крестьяне выходили к пароходу в надежде купить спички, мыло и другие необходимые вещи в обмен на яйца, масло, картошку. Денег они не хотели. Они не выражали никакого озлобления по адресу большевиков и откровенно говорили, что «воевать охоты нет».
Один из предводителей повстанцев, Щетинкин, бывший офицер, по происхождению крестьянин, по убеждениям не большевик, а большевиствующий, увлекшийся революционной карьерой, - объявил крестьянам, что на Дальнем Востоке уже выступил великий князь Михаил Александрович, что он назначил Ленина и Троцкого своими первыми министрами, что Семенов к нему присоединился и осталось только разбить Колчака.
Не думаю, чтобы эта прокламация, текст которой был сообщен Управлению, была городской выдумкой, апокрифом. Какая же каша должна была быть в головах крестьян, которым Ленина и Троцкого представляли министрами великого князя?
Что в Енисейской и Иркутской губерниях чуть ли не половина крестьян считала власть Колчака давно павшей - это факт, многократно подтверждавшийся корреспонденциями с мест.
И в Тарском уезде, пользуясь неосведомленностью населения, подкупая учителей и старост, пользуясь услугами кооператоров и нанимая своих агитаторов, большевики мутили народ. И вот в это темное царство являлась карательная экспедиция. Крестьян секли, обирали, оскорбляли их гражданское достоинство, разоряли. Среди ста наказанных и обиженных, быть может, попадался один виновный. Но после проезда экспедиции врагами Омского Правительства становились все поголовно.
…движение Деникина не похоже сейчас на победное шествие, где население готовит победу раньше, чем приходит победитель. Он завоевывает страну - значит, большевики сильны, крестьяне равнодушны, и я больше всего боюсь того момента, когда будет взята Москва. Внутренних противоречий еще слишком много, и когда будут брать Москву, развалится тыл. Безразличие, а иногда и прямое недоверие со стороны населения - вот самый опасный наш враг, который сильнее и эсеровских интриг, и равнодушной медлительности союзников, и измены чехов.
Орел отошел обратно к красным. Коммунисты сплотились и все до единого вышли защищать себя, а тыл Деникина и Юденича разлагался: деревня, в лучшем случае равнодушная к добровольческому движению, ничего ей не сулившему, не поддерживала Добровольческую армию, а города были полны недовольных военным режимом.
Беспрерывные мобилизации дали несколько десятков тысяч новых солдат, но этим солдатам нельзя было доверять. Не было гарантий, что они не перейдут к красным, не потому, что они сочувствовали им, а потому, что больше верили в их силу, чем в силу Колчака. Кто наступал, тот вел за собой солдат.
Радио большевиков возвещало всему миру, что вторая годовщина Октябрьской революции была отпразднована в 1919 г. при всеобщем народном подъеме.
Можно было не сомневаться в правильности сообщения.
Омское Правительство выехало 10 ноября, а 14-го Омск был уже занят красными. Произошло занятие Омска с той же понятной только для свидетелей гражданской войны, объяснимой только социальной психопатологией, катастрофической быстротой. Восстание внутри, неожиданное появление отрядов красных с севера - и все побежало, все силы гарнизона куда-то испарились, одни отнимали у других лошадей, одни других пугали.
Впечатление непреодолимости красных сил усиливалось от стихийности их движения. Красная Армия начала казаться всем непобедимой. Сила сопротивления становилась все слабее. Перелом настроений в сторону большевиков вызвал массовый переход на их сторону всех тех, кто относился безразлично или с антипатией к власти Верховного Правителя.
Адмирал Колчак и генерал Деникин объединили далеко не всех врагов большевизма. Уже после свержения Директории и явного похода омской власти против Учредительного Собрания первого созыва все социалисты-революционеры центра (Черновцы) перешли в лагерь большевиков. Члены Самарского Правительства (Комитета членов Учредительного Собрания), Вольский и другие, после неудачных переговоров в Уфе капитулировали и были со снисхождением приняты большевиками. За эсерами-«черновцами» потянулись в Каноссу и другие социалисты. Многие из меньшевиков стали опасаться, что завоевания революции погибнут, если победят Колчак и Деникин. Левые социалисты-революционеры пошли на уступки, интернационалисты-эсдеки простерли к большевикам свои объятия. Стал создаваться единый социалистический фронт.
…политические стремления Колчака и Деникина были выражены неясно, а союзники, на которых опирались их армии, казались многим не друзьями, а врагами России…
Гражданская война заставила народных комиссаров создать дисциплинированную военную силу.
Те бесформенные и недисциплинированные банды, которые давали отпор чехам, а затем народной сибирской армии, в 1919 г. сменились регулярными войсками.
Как это ни неприятно, но приходится признать, что регулярные красные войска проявляли летом и осенью 1919 г. больше дисциплины, чем войска белые. Во время пребывания адмирала Колчака в Тобольске можно было наблюдать распущенность военных и особенно офицерства, которое пьянствовало и развратничало, тогда как, по общим отзывам, красные вели себя с большой выдержкой.
Точно так же в сентябре, при последней попытке наступления от Ишима к Тобольску, когда белые вновь занимали районы, недавно побывавшие в руках красных, приходилось наблюдать, что красноармейцы большей частью аккуратно и честно расплачивались с населением, тогда как наши казачьи части обнаруживали чисто грабительские инстинкты. Немалую роль в этом сыграла ничтожность содержания солдат и особенно офицеров. Последние были настолько мало обеспечены, что из нужды старались довольствоваться за счет населения.
Прибыв в Иркутск, Совет министров должен был дать о себе знать. Отношение к нему было слишком безучастно.
Иркутск был слишком левым...
Имя Колчака по воле жестокой судьбы стало нарицательным именем тирана.
Вокруг Иркутска стягивалось кольцо восстаний.
Омское Правительство пало...
Полуторагодовая работа не только пропала даром - она принесла столько вреда, что население… ныне шлет им проклятия.
Почему?
Да потому, что оно справедливо спрашивает: зачем загублено столько человеческих жизней, зачем столько разрушений, столько бесполезных трат?
Уже в период вооруженной борьбы с правительством народнореволюционная армия достаточно ясно преобразовалась в Красную Армию: начиналось с разложения регулярных войск путем заманчивого обещания мира; затем происходило выступление, во время и после которого к солдатам присоединялись рабочие, военнопленные, красноармейцы, и к ним переходила руководящая роль.
Если в первые дни солдаты по привычке козыряли и становились в строй, то в последующие дни они растворились в массе вооруженных рабочих, которые быстро отучали их от этих внешних проявлений военной дисциплины.
Офицеры, вошедшие в состав народно-революционной армии, по большей части были втянуты в нее массовым движением, перед которым они чувствовали свое бессилие. Эти офицеры чистосердечно сознавались, что они не смогут противостоять большевизации.
В то время как 5 января Политический Центр рассылал своих комиссаров по правительственным учреждениям, рабочие-коммунисты прислали свои телеги к зданию гостиницы «Модерн» и увезли оружие, разбросанное уходившими с фронта солдатами. Это было практичнее. Они организовывали силу, в то время как эсеры ее теряли: призывные солдаты после переворота считали свою службу оконченной и устремлялись домой. Оставались, следовательно, во-первых, солдаты по призванию, жаждавшие стать господами положения, а во-вторых, вооруженные коммунисты. Нетрудно было догадаться, к кому перейдет власть.
Начиная с 6 января в Иркутске стали устраиваться митинги. Наибольшим успехом повсюду пользовались ораторы-большевики.
Эсеровское большинство выявило свое политическое вырождение в большевизм.
В то время как происходило свержение правительства и укрепление большевиков, по снегам Сибири, несмотря на свирепые холода и отсутствие каких бы то ни было баз, двигались на восток остатки колчаковской армии. Их вел славный вождь, герой волжских походов генерал Каппель.
Куда шли эти войска, что их ожидало? Они сами не знали. Им было ясно лишь одно: кругом большевики и они должны уходить. Их поддерживала надежда, что где-нибудь да найдут они не большевистскую власть; их вели вера в их вождя и ненависть к большевикам.
После падения Омска остановить отступавшие войска и привести их в порядок не удалось. Отведенные в тыл части первой армии подымали восстания под лозунгом «гражданский мир». Еще войска не успели подойти к Новониколаевску, как он оказался уже большевистским. Они пошли дальше по направлению к Томску - там оказалось то же. Рабочие угольных копей близ Томска перерезали путь отступавшей армии, ей пришлось пробиваться с оружием в руках. Дальше повторялась та же история.
Штаб главнокомандующего остановился в Ачинске, между Томском и Красноярском. Здесь произошел, вероятно, не случайно, страшный взрыв снарядов.
Красноярск, этот сибирский Кронштадт, тоже выкинул красный флаг.
…от Байкала до Читы пришлось идти еще шестьсот верст, как и раньше, без средств, при страшном морозе, повсюду отбиваясь от партизан и поневоле обижая крестьян реквизицией корма и лошадей.
Следом за каппелевцами шли регулярные советские войска.
Их ждали с нетерпением. Людям… головокружительные успехи большевиков казались следствием не слабости тех, кого они разбили, а революционной силы советской власти…
…лучшие части армии должны были пройти две тысячи верст мучительного пути к неизвестности, бросая больных и оставляя за собой трупы, разоряя крестьян, и без того обозленных, обрекая страну на еще большие жестокости будущих столкновений и расправ…
Большевизм в народном масштабе по своей психологической природе есть массовый протест против насилия или экономического гнета…
Большевизм есть диктатура трудового населения. Колчак и Деникин несли с собой идею Учредительного Собрания. Под этим лозунгом скрывались надежда и желание видеть Россию буржуазной республикой. Монархических замыслов у вождей движения не было, они составляли исключение и в рядах второстепенных агентов власти. Существенным пробелом программы Российского Правительства была неясность его политической физиономии в его официальной программе. Оно стремилось объединить все, что относилось враждебно к большевизму. Но что положительного оно обещало? Ссылка на Учредительное Собрание равносильна отказу от навязывания народу своей программы. Но власть всегда должна иметь определенные намерения, и в Учредительное Собрание она не может явиться без всякого проекта государственного устройства.
Гражданская война с большевиками, пока ее вели адмирал Колчак и генерал Деникин, не могла гарантировать крестьянам перехода к ним помещичьих земель. Слишком много вокруг власти Российского Правительства накоплялось элементов старого режима, слишком робки и неопределенны были шаги правительства, направленные к реализации его обещаний.
А между тем земельный вопрос есть основной вопрос всей русской революции.
В одном только большевизм и его враги фактически сошлись, несмотря на глубокое идейное различие. Это в вопросе о единой России.
Как показали события, Россию надо было воссоздавать по частям, но адмирал Колчак и генерал Деникин не могли найти общего языка с теми, кто проявил склонность к сепаратизму. Большевики, как интернационалисты, совершенно безучастно относящиеся к идее единой России, фактически объединили ее и почти уже разрешили проблему воссоздания России, направив ее развитие в новое русло.
Оскорбительные порки, жестокие усмирения, вымогательства оттолкнули население от правительства адмирала Колчака.
…коммунистическая революция творится по преимуществу интернациональным сбродом.
Но замысел был русский, и смелость опыта над целым народом - это тоже исконная русская смелость. И нет ничего удивительного в том, что во главе социалистической революции встал Ленин, а ревностными исполнителями его воли являются не только латыши, мадьяры, китайцы, евреи, но и царские жандармы.
/От себя: как?! Я собственными ушами слышал по неполживейшему «Эху Москвы», что всех  царских жандармов кровавые жидоборщевики немедленно и в полном объёме расстреляли!/
Да, мы боимся своего народа.