February 2nd, 2019

Марк Касвинов о мятеже чехословаков

Из книги Марка Касвинова "Двадцать три ступени вниз".

...сигнал к мятежу в мае 1918 года дали командованию чехословацкого легиона те круги чешской крупной буржуазии, интересы которой представляли в передних антантовской верхушки Масарик и Бенеш. Фактически, признает американский автор, "авантюру на Волге" финансировали, наряду с англофранцузскими источниками, также заокеанские - в первую очередь ньюйоркский "Нэйшнл сити бэнк" (оплата поставок легиону оружия, боеприпасов, средств связи, машин и амуниции). "Брокером", то есть маклером между этим банком и легионом, "выступал Томаш Масарик - профессор, как раз в то время готовившийся въехать в ореоле освободителя в пражские Градчаны". Он-то "и был тем человеком, который, с одной стороны, осуществлял дистанционное управление чехословацким легионом в России, а с другой стороны - обещал союзникам освободить и передать им бывшего царя". За Гайдой, таким образом, стоял Масарик; за Масариком - "Нэйшнл сити бэнк"; за этим банком сбежавшие оружие тогдашние концерны "Ремингтон армс" и "Метэллик картридж юнион"; за этими военно-промышленными корпорациями - вся американская монополистическая олигархия, израсходовавшая миллионы долларов на пулеметы и другое оружие для белочехов и белогвардейцев...



Витте о Мечникове

Из Воспоминаний С. Ю. Витте.

Однажды в Одессе я имел с Мечниковым большой спор по поводу защиты диссертации на магистра моего товарища Лигина (впоследствии попечителя варшавского учебного округа). Мечников и его компания из естественников, имея самые слабые математические познания, его хотели провалить потому, что он маменькин сынок и консерватор.
Обратились к знаменитому геометру Шалю, который ответил, что за диссертацию Лигина следовало бы дать доктора, а не только магистра механики. Вот этот милейший, достойнейший и талантливейший Мечников меня также упрекал, что я мало убил людей. По его теории, которую он после выражал многим, я должен был отдать Петербург, Москву или какую либо губернию в руки революционеров. Затем через несколько месяцев их осадить и взять, при чем расстрелять несколько десятков тысяч человек. Тогда бы, по его мнению, революции был положен конец.
Некоторые русские с восторгом и разинутыми ртами слушали его речи. При этом он ссылался на Тьера и его расправу с коммунистами.

/От себя: теперь мне понятно, почему Шарик так обошёлся с портретом "
милейшего, достойнейшего и талантливейшего" профессора./



Колчаковский следователь Соколов о попытке устроить побег Николаю II

Из книги колчаковского следователя Николая Алексеевича Соколова "Убийство царской семьи".

Государь спросил Кобылинского, куда его везут...
Расчет времени, приведенный Яковлевым, убедил его, что он везет Государя в центр: в Москву.
Так Кобылинский и ответил Государю.
Государь сказал тогда: «Ну, это они хотят, чтобы я подписался под Брестским договором. Но я лучше дам отсечь себе руку, чем сделаю это».
/От себя: это ж какая мания величия! Кому нужна была подпись человека, уже не находящегося у власти?/
Далее Кобылинский показывает: «Сильно волнуясь, Государыня сказала: «Я тоже еду. Без меня опять его заставят что-нибудь сделать, как раз уже заставили», и что-то при этом упомянула про Родзянко. Безусловно, Государыня намекала на акт отречения Государя от Престола».
/От себя: а как же господа монархисты кричат, что государь от престола не отрекался?/
[Читать далее]
...
Когда Гиббс уходил, вошел камердинер Волков. Он показывает:
«Я нашел Императрицу в комнате Алексея Николаевича. Лицо ее было заплакано, и она плакала в это время, но скрывала свое лицо от Алексея Николаевича, не желая, видимо, чтобы он видел ее слезы. Когда она выходила из этой комнаты, я спросил ее: «В чем дело? Что случилось?» Государыня мне ответила: «Государя увозят в Москву. Хотят, чтобы он заключил мир, но я сама поеду с ним. Я никогда не допущу этого…» Алексей Николаевич в это время был болен той же болезнью, что и в Спале. Но на этот раз он страдал гораздо сильней, чем в Спале. Тогда у него отнялась одна нога, а в это время у него отнялись обе ноги, и он ужасно страдал, плакал, кричал, все звал к себе мать. Государыня все время находилась при нем. И вот в это-то время она так убивалась, как она никогда не убивалась раньше. Я даже сравнить не могу ее состояние при отречении Государя с этим ее состоянием в Тобольске, когда она решила оставить Алексея Николаевича и ехать с Государем. Там она была спокойна, а здесь она уже не могла сладить с собой и плакала, как она никогда не плакала раньше».
Этих свидетелей-очевидцев я проверял другими свидетелями. Они показывают:
Тутельберг: «Государыня тогда была очень огорчена предстоящим отъездом из Тобольска. Я прямо должна сказать, что это был для Ее Величества самый тяжелый момент. Этот момент был для нее гораздо тяжелее, чем революция. Она страшно убивалась. Я попыталась ее утешить. Она сказала мне: «Не увеличивайте, Тутельс, моего горя. Это самый тяжелый для меня момент. Вы знаете, что такое для меня сын. А мне приходится выбирать между сыном и мужем. Но я решила, и надо быть твердой. Я должна оставить мальчика и разделить жизнь или смерть мужа».
Теглева: «Дети передавали мне, как их убеждение, что Яковлев увозит их в Москву».
Эрсберг: «Княжны передавали мне со слов, конечно, родителей, что Яковлев везет Государя в Москву. И Государь и Государыня, по словам Княжон, думали, что большевики хотят перевезти его в Москву, чтобы он заключил мирный договор с немцами. Из-за этого Государыня и страдала. Она знала слабый характер Государя. Алексей Николаевич болен. Значит, на Государя там они и могли подействовать в желательном для себя направлении, угрожая ему благополучием сына и оставшихся с ним. Вот почему Императрица и решила ехать сама с Государем, думая, что она может воздействовать на него».
...
Что делал в это время Яковлев?
После свидания с Государем он пришел в корниловский дом. Туда же зашел и Кобылинский, когда Государь отпустил его. Яковлев спросил Кобылинского: «Кто же едет?» «И еще раз, – показывает Кобылинский, – повторил, что с Государем может ехать кто хочет, лишь бы не много брали вещей».
По требованию Яковлева Кобылинский тут же пошел в губернаторский дом узнать, кто едет с Государем. Выяснилось, что с Государем и Государыней выедут Великая княжна Мария Николаевна, Долгоруков, Боткин, Чемодуров, лакей Иван Сиднев и горничная Демидова.
Выслушав Кобылинского, Яковлев сказал: «Мне это все равно».
Он обнаруживал большую торопливость, спешил сам и торопил других. Кобылинский показывает: «У Яковлева, я уверен, была в это время мысль: как можно скорее уехать, как можно скорее увезти. Встретившись с противодействием Государя… Яковлев думал: мне все равно. Пусть берут кого хотят. Только бы поскорее. Вот почему он тогда так часто и повторял слова: «Мне все равно; пусть едет, кто хочет», не выражая на словах второй части своей мысли: только бы поскорее. Об этом он не говорил, но все его действия обнаруживали это желание: он страшно торопился. Поэтому он и обусловил: не много вещей, чтобы не задержать время отъезда».
В этот день Яковлев и Кобылинский вступили в открытую стачку.
Открыв цель своего приезда отрядному комитету, Яковлев не решался до последнего момента открыть ее солдатам, делясь своими соображениями с Кобылинским.
Кобылинский хорошо понимал настроение солдат. Обольшевичившаяся солдатская вольница не все еще потеряла в своей душе. У нее была смутная боязнь «выдать» Царя Яковлеву: как бы потом не досталось за это. Кобылинский предвидел, что, когда настанет последняя минута и Яковлев скажет солдатам, что он увозит Царя, они могут или не выпустить Государя, или потребовать сопровождения его, что осложнит задачу Яковлева и задержит его отъезд. Он указал Яковлеву имена некоторых солдат, хотя и занимавших выборные должности, но все же достаточно порядочных и незлых. Поздно вечером собрал Яковлев солдат, за несколько часов до отъезда, и объявил им, что он увозит Государя, прося их держать это в секрете. Заявление Яковлева и особенно его просьба держать отъезд в секрете смутили солдат. Они потребовали, чтобы и они все сопровождали Государя.
Яковлев решительно воспротивился и указал на надежность своего отряда. Солдаты настаивали. Яковлев пошел на компромисс и стал называть имена солдат, указанных Кобылинским. Солдаты-большевики поняли хитрость: «Это все штучки Кобылинского». Яковлев пригрозил и настоял на своем: в числе солдат, выбранных отрядом, оказалось два ставленника Кобылинского.
Как Яковлев обращался с Государем?
Будучи тверд в своих требованиях, он был почтителен к Царю. Так обрисовывают его поведение свидетели-очевидцы.
Он понравился Государю. Жильяр показывает: «Его Величество говорил мне про него (Яковлева), что он человек недурной, прямой».
26 апреля в 31/2 часа утра к подъезду губернаторского дома были поданы экипажи. То были сибирские «кошевы» – тележки на длинных дрожинах, без рессор, все парные, кроме одной троечной.
В нее села Государыня с Великой княжной Марией Николаевной. Она хотела, чтобы с ними сел Государь. Яковлев запротестовал и поместился с Государем сам.
В остальных экипажах были Боткин, Долгоруков, Чемодуров, Иван Седнев и Демидова.
Спереди и сзади ехали солдаты отряда Яковлева и восемь солдат тобольского отряда с двумя пулеметами.
Яковлев совершил при отъезде ошибку: он не взял с собой весь свой отряд, оставив большую часть его в Тобольске, куда он надеялся скоро вернуться. Он, видимо, больше не выдерживал своей роли и считал свою цель слишком рано достигнутой. Его обращение с Государем в минуту отъезда свидетели описывают:
Волков: «Он (Яковлев) относился в это время к Государю не только хорошо, но даже внимательно и предупредительно. Когда он увидел, что Государь сидит в одной шинели и больше у него ничего нет, он спросил Его Величество: «Как! Вы только в этом и поедете?» Государь сказал: «Я всегда так езжу». Яковлев возразил ему: «Нет, так нельзя». Кому-то он при этом приказал подать Государю еще что-нибудь. Вынесли плащ Государя и положили его под сиденье».
Битнер: «Я прекрасно помню, он (Яковлев) стоял на крыльце… и держал руку под козырек, когда Государь садился в экипаж».
Дочь Боткина Татьяна Евгеньевна Мельник не спала в эту ночь. Она сидела у окна своей комнаты, закрылась шторой и наблюдала отъезд. Она показывает: «Комиссар Яковлев шел около Государя и что-то почтительно говорил ему, часто прикладывая руку к папахе… Все это (подводы) со страшной быстротой промелькнуло и скрылось за угол. Я посмотрела в сторону губернаторского дома. Там на крыльце стояли три фигуры в серых костюмах и долго смотрели вдаль, потом повернулись и медленно одна за другой пошли в дом».
Ближайшим пунктом, куда стремился Яковлев, была Тюмень, отстоявшая от Тобольска в 285 верстах.
От Тюмени – железнодорожный путь в Европейскую Россию: прямой, ближайший – через Екатеринбург, окольный, более отдаленный – через Омск.
26 и 27 апреля Кобылинский получил от своих солдат две телеграммы.
Они обе были посланы с пути: одна из с. Ивлева, другая – из с. Покровского. В них сообщалось, что путешествие по направлению к Тюмени идет благополучно.
27 апреля в 9 часов вечера состоялось прибытие в Тюмень.
Об этом 28 апреля была получена Кобылинским телеграмма. В тот же день вечером была получена вторая телеграмма: «Едем благополучно. Христос с нами. Как здоровье маленького. Яковлев».
После этого не было никаких известий, и лишь 3 мая вечером на имя отрядного комитета пришла телеграмма от одного из солдат, что узники находятся в Екатеринбурге.
Все были поражены этим и не знали, как объяснить остановку в Екатеринбурге. Гендрикова отмечает в дневнике 3 мая: «Вечером пришло известие, что застряли в Екатеринбурге. Никаких подробностей». Кобылинский показывает: «Нас всех эта телеграмма огорошила: что такое случилось? почему в Екатеринбурге? Все были этим поражены, так как все были уверены, что Государя с Государыней повезли в Москву».
8 мая возвратились из поездки солдаты тобольского отряда. Все слышали их рассказы. Показаниями свидетелей Кобылинского, Мунделя, Жильяра, Боткиной, Эрсберг выяснена следующая картина.
Яковлев торопился. Он не допускал ни малейшего промедления, никаких остановок. Когда подъезжали к станции, сейчас же перепрягали лошадей и мчались дальше. Путь был плохой, была распутица. Во многих местах весенняя вода покрывала мосты. Узники шли в таких местах пешком. Боткин не выдержал бешеной езды и заболел. Только тогда Яковлев допустил остановку на несколько часов.
Прибыв в Тюмень 27 апреля вечером, он без всякого промедления повез узников в специальном поезде на запад, то есть к Екатеринбургу.
Дорогой он известился, что Екатеринбург его не пропустит далее и задержит.
Он кинулся назад в Тюмень и отсюда поехал на восток, то есть к Омску. Но до Омска ему не удалось доехать. На станции Куломзино, ближайшей к Омску, его поезд был остановлен и окружен силами красных.
Яковлеву было заявлено, что Екатеринбург объявил его вне закона за то, что он пытается увезти Царя за границу, о чем Екатеринбург известил Омск. Отцепив паровоз, Яковлев поехал в Омск, говорил оттуда по прямому проводу с ЦИКом и получил приказание ехать в Екатеринбург.
Как только он прибыл туда, его поезд был оцеплен большим отрядом красноармейцев, сильно вооруженных.
Он отправился в совдеп, пытался бороться, но безуспешно. Вернулся он в поезд «расстроенный» и предложил солдатам тобольского отряда поехать с ним в Москву и свидетельствовать о происшедшем. Тотчас же эти солдаты были поодиночке разоружены и посажены в какой-то погреб. Их выпусти через несколько дней.
Яковлев уехал в Москву. Оттуда он прислал своему телеграфисту телеграмму: «Собирайте отряд. Уезжайте. Полномочия я сдал. За последствия не отвечаю».
Гражданская война не позволила мне отыскать этих солдат тобольского отряда. Некоторые из них были убиты, другие рассеялись. Но я проверял, как мог, их рассказы.
Был среди солдат тобольского отряда стрелок Григорий Лазарев-Евдокимов. Впоследствии он находился в армии адмирала Колчака. Когда она отступала в сентябре месяце 1919 года, Евдокимов решил перейти к красным. Но его попытка кончилась неудачей. Он был пойман. При допросе его военной властью Евдокимов рассказал, что был в Тобольске и охранял Царя. На него обратили внимание. Он был расспрошен про жизнь царской семьи.
Допрашивал его малограмотный воинский чин, не имевший никакого представления о всем том, что мне было известно по делу к сентябрю месяцу 1919 года. Я особенно ценю это, ибо правда говорит здесь языком малограмотного акта сама за себя.
Весь рассказ Евдокимова, как Яковлев увозил Царя, совершенно тождественен с рассказами восьми тобольских стрелков, как они только что изложены.
Яковлев вез Государя в вагоне 1-го класса Самаро-Златоустовской железной дороги № 42. Проводником этого вагона был некто по фамилии Чех. Я не знал, что он находился на территории адмирала, и не делал попыток отыскать его.
26 ноября 1919 года состоявший при французской Военной миссии в Сибири русский офицер граф Капнист ехал из Омска в Иркутск и разговорился с проводником своего вагона. Проводник этот оказался Чех.
Он рассказал Капнисту подробно, обстоятельно про поездку Яковлева с Государем. Капнист тогда же записал рассказ Чеха и при допросе у меня представил к следствию эту запись.
Допрашивая Чеха, Капнист не имел никакого представления об известных следствию фактах, что также представляется особенно ценным для дела.
Рассказ Чеха совершенно соответствует рассказам тобольских стрелков.
В показании Капниста, между прочим, значится: «Чех говорил мне, что во всю дорогу Яковлев был почтителен к Государю, часто входил в его купе и вел с ним долгие разговоры… Ввиду тех разговоров, какие ходили среди отряда, Чех определенно говорил, что Государя везли в Москву, чтобы отправить его за границу».
В поезде Государь ехал в отдельном купе: Яковлев отделил его от Императрицы.
Оставшиеся в Тобольске расспрашивали про поездку возвратившихся кучеров. Жильяр показывает: «Кучер, который вез Государя и Яковлева, рассказал, что Государь с Яковлевым вели беседы на политические темы, спорили между собой и Государь не бранил большевиков. Кучер говорил, что Яковлев «вертел» Царя, а Царь ему «не поддавался».
Большевиками не было сделано заранее приготовлений к задержанию Государя в Екатеринбурге. Владелец дома, где был заключен Государь, Ипатьев очистил его к 3 часам дня 29 апреля.
Не было специального отряда для караула. Его несли случайные красноармейцы, караулившие в тюрьмах и в других местах.
Вместе с Государем, Государыней и Марией Николаевной в доме Ипатьева были заключены: Боткин, Чемодуров, Иван Седнев и Демидова. Долгоруков был отправлен в тюрьму.
Задержан был Государь в Екатеринбурге 30 апреля.
Войдя в дом Ипатьева, Государыня сделала отметку на косяке окна своей комнаты. Она нарисовала свой индийский знак /От себя: то есть свастику./ и рядом указала дату «17/30 Апр. 1918 г.».
Этим же числом датирована и расписка, выданная в Екатеринбурге комиссару Яковлеву в получении от него узников.
Кто был этот таинственный комиссар Василий Васильевич Яковлев?
Мне не удалось разрешить этого вопроса, и я не знаю, мог ли даже он называть себя так, как называл.
Все свидетели, видевшие его, говорят о нем как о человеке интеллигентном. Он знал французский язык. Свидетель Мундель, владеющий этим языком, удостоверяет, что в разговорах с ним Яковлев употреблял целые французские фразы. Я имею основания также думать, что он знал еще английский язык и немецкий.
О своем прошлом он говорил полковнику Кобылинскому. Его прошлое знали и в его отряде.
Некогда, будучи, видимо, в составе нашего флота, Яковлев совершил на территории Финляндии политическое преступление. Он был осужден к смертной казни, но был помилован Государем и бежал сначала в Америку, а затем жил в Швейцарии и в Германии. После переворота 1917 года он вернулся в Россию.
Яковлев был у большевиков их политическим комиссаром на уфимском фронте. Осенью – зимой 1918 года он обратился к чешскому генералу Шениху и просил принять его в ряды белых войск. Он указывал, что это он именно увозил Государя из Тобольска.
Ему ответили согласием, и он перешел к нам. В дальнейшем с ним поступили неразумно и неосторожно. Он тут же был арестован и отправлен в Омск в распоряжение военных властей. Не дали надежного караула, и он вместо генерал-квартирмейстера Штаба Верховного Главнокомандующего, по ошибке якобы конвоира, попал к некоему полковнику Зайчеку.
Здесь он и пропал. У Зайчека не оказалось абсолютно никаких документов на Яковлева.
Зайчек возглавлял в Омске контрразведку Генерального штаба. Он – офицер австрийской армии, плохо говоривший по-русски, – пришел в Сибирь в рядах чешских войск.
Все ли освободители Сибири шли сюда с жертвенной любовью к России и с ненавистью к Германии и большевикам?
Во внешних фактах мы, служители правосудия, познаем мысль человеческую. Оценивая все поведение Яковлева, я мыслю следующее:
Комиссар Яковлев, скрываясь под маской большевика, был враждебен их целям.
Его действия координировались с действиями других лиц одной общей волей.
Будучи враждебен намерениям большевиков в отношении Царя, он был посланцем иной, небольшевистской силы.
Действуя по ее директивам, он вез Царя не в Екатеринбург, а пытался увезти его через Екатеринбург или Омск в Европейскую Россию.
Эта попытка имела исключительно политическую цель, так как все внимание Яковлева было направлено исключительно на особу Императора и Наследника Цесаревича.
Какая же сила, зачем и куда увозила Царя?
Государь сам дал ответ на эти вопросы. В лице Яковлева, в этом «неплохом и прямом человеке», он видел посланца немцев. Он думал, что его хотят принудить заключить мирное соглашение с врагом.
Я знаю, что подобное толкование уже встретило однажды в печати попытку высмеять мысль Царя: подписать Брестский договор. Писали, что над этим рассмеется любой красноармеец.
Свидетеля Кобылинского я допрашивал лично в течение нескольких дней. Он вдумчиво и объективно давал свое пространное показание. Но все же я убежден, что его слова о «Брестском договоре» не соответствовали мысли Государя. Сопоставляя показание Кобылинского со всеми данными следствия по этому вопросу, я не сомневаюсь, что мысль Царя была гораздо шире. Дело было, конечно, не в Брестском договоре, который стал уже фактом. Наблюдая из своего заключения ход событий в России и считая главарей большевизма платными агентами немцев, Царь думал, что немцы, желая создать нужный им самим порядок в России, чтобы, пользуясь ее ресурсами, продолжать борьбу с союзниками, хотят через него дать возможность его сыну воспринять власть и путем измены перед союзниками заключить с ними соглашение. Такова была его мысль, полнее выраженная Государыней.
Я думаю, что для всякого, кто пожелает вспомнить, в каких условиях произошел самый большевистский переворот в России, кто пожелает вспомнить, что весной 1918 года на ее территории гремели еще немецкие пушки, а генерал Гофман угрожал Петрограду, – мысль Царя родит не насмешку, а вызовет к себе серьезное отношение.
/От себя: ну, да - немцы, чьими платными агентами были большевики, хотели заключить соглашение не со своими послушными агентами, а с экс-царём, который с ними желал не мириться, а воевать. Логично же!/



Марк Касвинов о казни Романовых

Из книги Марка Касвинова "Двадцать три ступени вниз".

Уже далеко за полдень Белобородов встал и объявил голосование. Исполнительный комитет единогласно утверждает приговор. Пятеро членов президиума скрепляют его подписями. Кому поручить исполнение приговора?
Председательствующий говорит: возвратился с фронта Петр Захарович Ермаков, верх-исетский кузнец, в боях против дутовцев командовавший рабочим отрядом. Оправился от ран. Достойный, всеми почитаемый уральский ветеран. Отец троих детей. На любом посту, доверенном революцией, не позволяет ни себе, ни другим послаблений или колебаний.
Вызвали Ермакова. Спросили. Согласился. Попросил в помощь себе А.Д. Авдеева - бывшего коменданта Дома особого назначения и Я. И. Юровского - коменданта нынешнего.
...
Перед рассветом 17 июля тела казненных были вынесены во двор и уложены в кузов грузовика. Сопровождаемый уполномоченными Совета и конным отрядом, с Ермаковым в кабине, грузовик через спящий город направился в урочище Четырех Братьев. Здесь тела казненных были сожжены.
Давно унесен уральскими ветрами пепел из урочища Четырех Братьев, а некоторые западные авторы до сих пор продолжают сочинять всякие небылицы по поводу казни Романовых. Утверждают, например, будто исполнители приговора Уральского Совета были в подавляющем большинстве своем нерусские ("мадьяры", "австрийцы", "немцы", "латыши", и т. д.), поэтому им ничего не стоило "в чужой стране убить чужого суверена". Хойер жонглирует такими неизвестно откуда взятыми фамилиями исполнителей приговора, как "Фишер, Хорват, Эдельштейн, Фекете, Надь, Грюнфельд, Фергази" и т. д. В действительности таких лиц в ипатьевском доме не было. Все участники операции были русские граждане, в основном рабочие и революционные активисты - в их числе Ермаков, Ваганов, Юровский, Авдеев и другие, а также молодые рядовые бойцы Александр Костоусов, Василий Леватных, Николай Портин и Александр Кривцов. Колчаковский следователь Н. А.Соколов, ссылаясь на составленный им список участников охраны и исполнителей приговора (22 фамилии), признает: "Все это - русские люди, местные жители..."
[Читать далее]
...
Западные буржуазные пропагандисты, как только речь заводят о казни Романовых, прежде всего подчеркивают:
- Это сделали большевики.
Подразумевается:
- Это могли сделать только большевики.
Да, приговор Романовым вынес Уральский Совет, возглавляемый большевиками. Но в его составе были не только большевики. За ним стояла огромная масса трудового населения Урала и России. И вынесенный 12 июля 1918 года приговор был отражением воли этих народных масс.
Поставив в Уральском Совете вопрос о Романовых, большевики выполнили настойчивые требования народа, в особенности рабочих, требования, которые громко зазвучали по всей стране сразу после свержения царского самодержавия.
А. Ф. Керенский подтверждает, что требования о казни царя он слышал повсюду. По его словам, когда он через 5 дней после отречения Николая поднялся на трибуну Московского Совета, со всех сторон послышались голоса казнить бывшего царя. "Я сам 7 (20) марта в заседании Московского Совета, отвечая на яростные крики: "Смерть царю, казните царя", - сказал: "Этого никогда не будет, пока мы у власти. Временное правительство взяло на себя ответственность за личную безопасность царя и его семьи. Это обязательство мы выполним до конца. Царь с семьей будет отправлен за границу в Англию. Я сам довезу его до Мурманска"". И далее: "Смертная казнь Николая Второго и отправка его семьи из Александровского дворца в Петропавловскую крепость или в Кронштадт - вот яростные, иногда исступленные требования сотен всяческих делегаций, депутаций и резолюций, являвшихся и предъявлявшихся Временному правительству и, в частности, мне, как ведавшему и отвечавшему за охрану и безопасность царской семьи". То же показал Керенский в эмиграции Соколову: "Возбужденное настроение солдатских масс и рабочих Петроградского и Московского районов было крайне враждебно Николаю. Раздавались требования казни его, прямо ко мне обращенные. Протестуя от имени Временного правительства против таких требований, я сказал лично про себя, что я никогда не приму на себя роль Марата. Я говорил, что вину Николая перед Россией рассмотрит беспристрастный суд. Самая сила злобы рабочих масс лежала глубоко в их настроениях. Я понимал, что дело здесь гораздо больше не в самой личности Николая Второго, а в идее царизма, пробуждавшей злобу и чувство мести".
Несколько ниже Керенский добавляет, что если бы Романовых не вывезли из Царского Села в Тобольск, "они погибли бы и в Царском Селе не менее ужасно, но почти на год раньше".
Засвидетельствовано, таким образом, вполне авторитетным для такого случая источником, что Романовым грозила расплата смертью и в те дни, когда большевики еще не были у власти. За год до екатеринбургской июльской ночи могло произойти то же в любую царскосельскую ночь. И это несмотря на то, что царскую семью охраняли Корнилов и Кобылинский, что о ней заботился глава тогдашней власти Керенский.
Верно, что корни враждебного отношения народных масс к царю лежали глубоко, что народу чужда была идея царизма. Но нельзя отделять, как это пытался сделать Керенский, личность Николая от царизма ("дело... не в самой личности Николая"). А "злобу и чувство мести" народных масс придумал бывший глава Временного правительства.
Такие эмоции и побуждения были характерны не для народных масс, а для самих Романовых. Отношение низов народных к низвергнутой династии определялось не жаждой мщения, а стремлением - осознанным или подсознательным - защитить революцию, подрубить корни проромановских интриг, отвратить угрозу монархической реставрации. Угроза же эта была реальна.
Кстати было бы вспомнить, что советской власти вначале претила идея жестоких кар. Смертная казнь в первое время (после ноября 1917 года) вовсе не применялась. Принципиальным правилом были гуманная сдержанность и великодушие. Достаточно было уличенному подсудимому пообещать, что он "больше не будет", что он от борьбы против советской власти отказывается, как его отпускали на свободу. "Нас упрекают, - говорил в ноябре 1917 года В. И. Ленин, - что мы применяем террор, но террор, какой применяли французские революционеры, которые гильотинировали безоружных людей, мы не применяем и, надеюсь, не будем применять...". Одна из инструкций Ф. Э. Дзержинского органам безопасности 1918 года гласит:
"Вторжение вооруженных людей на частную квартиру и лишение свободы повинных людей есть зло, к которому и в настоящее время необходимо еще прибегать, чтобы восторжествовали добро и правда. Но всегда нужно помнить, что это зло, - что наша задача - пользуясь злом, искоренить необходимость прибегать к этому средству в будущем".
С самого начала, в принципе отвергнув террор и смертную казнь, как методы борьбы и самообороны, советская власть, однако, вскоре оказалась вынужденной прибегнуть к этим мерам, чтобы не заплатить за великодушие слишком дорогой ценой - своим существованием. Уже 14 (27) января 1918 года В. И. Ленин, выступая в Петроградском Совете, призывает рабочих и солдат осознать, что в борьбе с наседающей контрреволюцией "им никто не поможет, кроме их самих". А 21 февраля того же года, когда обозначилось намерение кайзеровских генералов перейти в наступление на Петроград, Совет народных комиссаров под председательством В. И. Ленина принимает декрет "Социалистическое отечество в опасности!", восьмой пункт которого гласит:
"Неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте преступления".
Опираясь на это решение правительства, ВЧК через день объявляет, что "до сих пор она (то есть ВЧК) была великодушна в борьбе с врагами народа, но в данный момент, когда гидра контрреволюции наглеет с каждым днем, вдохновляемая предательским нападением германских контрреволюционеров", советская власть не видит других мер борьбы, кроме самых решительных и крайних.
В общем до лета 1918 года, то есть до екатеринбургских событий, случаи тяжелых наказаний насчитывались в Советской России единицами. Стремясь обезвредить своих врагов, советская власть тем не менее избегала самой крайней меры, то есть лишения их жизни. Иную позицию заняли тогда некоторые "ультрареволюционные" политические группы, главари которых впоследствии сделали сочинение небылиц о "большевистских зверствах" своим излюбленным занятием. Например, левые эсеры в лице своего лидера Марии Спиридоновой потребовали для себя анархистского "права" на расстрелы без следствия и суда. Возражая этим людям на V Всероссийском съезде Советов, Я. М. Свердлов 5 июля (то есть за 11 дней до екатеринбургского финала Романовых) говорил: левые эсеры выступают "против смертной казни по суду. Но смертная казнь без суда допускается. Для нас, товарищи, такое положение совершенно непонятно, оно кажется нам совершенно нелогичным". Отстаивая принцип революционной законности и организованного пролетарского правосудия в противовес левоэсеровским и анархистским установкам на "эмоциональный" произвол, Я. М. Свердлов вместе с тем заметил, что, конечно, революция в своем развитии может вынудить советскую власть и к "целому ряду таких актов, к которым в период мирного развития, в эпоху спокойного органического развития мы бы никогда не стали прибегать".
Поскольку не оставалось никаких иллюзий насчет того, почему белые рвутся к дому Ипатьева и как поведут себя Романовы в случае, если интервентам и белоказакам удастся их захватить, Уральский Совет принял кардинальное и единственно возможное в тех условиях решение.
Приговор, вынесенный в Екатеринбурге 12 июля, был приговором Романовым по совокупности совершенных ими преступлений. Он отразил требования страны в целом, местного трудового населения в особенности.
Главный редактор газеты "Уральский рабочий" засвидетельствовал в двадцатых годах, что ее читатели в июне-июле 1918 года засыпали редакцию письмами, в которых, во-первых, выражали беспокойство, "не сбежит ли царь", во-вторых, призывали "покончить с ним". Такие призывы звучали и в письмах, и с трибун рабочих митингов и собраний как в Екатеринбурге, так и по всему Уралу.
...
В 1905 году, получив с Дальнего Востока телеграмму об аресте революционеров, Николай II, не проявив никакого интереса к следствию или суду, начертал: "Неужели не казнены?" С тем большим основанием история задала бы такой вопрос, если бы в Екатеринбурге и Алапаевске в 1918 году участь Романовых оказалась иной, нежели та, которая их постигла.
С первых дней революции народ требовал суда над Романовыми. Он этого добился. Он же выдвинул и судей.
Проблему устранения Романовых с пути России, устремившейся в лучшее будущее, эти судьи, стражи революции, разрешили мужественно и смело, действуя в огненном кольце, стоя перед сонмом врагов.
Сегодня западная реакционная пропаганда не жалеет краски для очернения этих людей: Белобородова, Голощекина, Войкова, Ермакова, Юровского, Родионова, Хохрякова. В частности, Александров называет Хохрякова "случайно поставленным на пост председателя Тобольского Совета... жестокиморганизатором перемещения престолонаследника Алексея из Сибири на Урал... человеком с низменным и черствым сердцем, который столь же внезапно и случайно появился, как бесследно потом исчез".
Но Хохряков не "случайно появился" - он вышел из матросской массы Кронштадта, поставлявшего революции самых бесстрашных бойцов. И не "бесследно исчез": он по возвращении из Тобольска ушел в Красную Армию, готовил для фронта боевые отряды, сам участвовал в боях, а 17 августа 1918 года в сражении у станции Крутиха на Урале пал смертью храбрых за советскую власть. И таков же был путь многих его товарищей. Ничего эти люди для себя лично не искали, о своей личной судьбе думали меньше всего. Не колеблясь подняли они в Екатеринбурге и Алапаевске меч, вложенный в их руки революцией, а когда пришел час, они сами бесстрашно взглянули в лицо смерти.
...
Войков не подписывал приговор семейству Романовых и не принимал участия в казни. Участие его в екатеринбургских событиях выразилось разве лишь в том, что он известил Ипатьева о временной реквизиции его особняка да еще в том, что, будучи комиссаром продовольствия, заботился о пропитании семейства Романовых, что было делом нелегким по тому времени.
...
Уральский финал царской династии предопределила печальная, но неотвратимая историческая необходимость. В массе населения страны, которую силы контрреволюции ввергли в пучину гражданской войны, известие о казни Романовых мало кого задело за душу. Тиранили Россию Романовы, не зная сострадания. Не проявил и народ сострадания. В вечер Ходынки царская чета по пути на бал равнодушно проезжала мимо встретившейся длинной вереницы телег с трупами раздавленных и задушенных. Прошла равнодушно и Россия мимо погребального костра в урочище Четырех Братьев.
В свое время В. И. Ленин, рассматривая возможность создания в России конституционной монархии английского типа, писал, что если в такой стране, как Англия, которая не знала ни монгольского ига, ни гнета бюрократии, ни разгула военщины, "понадобилось отрубить голову одному коронованному разбойнику", чтобы обучить "конституционности" королей, то в России "надо отрубить головы по меньшей мере сотне Романовых", чтобы отучить их преемников от преступлений.
Революция ограничила число казненных Романовых девятнадцатью, развеяв их пепел над отрогами Уральских гор. И эту свою миссию революция выполнила с основательностью, сделавшей навсегда невозможным появление в России каких-либо преемников царской династии.