February 9th, 2019

Гровер Ферр о Троцкистско-зиновьевском блоке и Московских процессах

Из книги Гровера Ферра "Убийство Кирова: Новое расследование".

Вскоре после того как в январе 1980 г. был открыт архив Троцкого в Хатонской библиотеке (Houghton Library) Гарвардского университета, историк-троцкист Пьер Бруэ обнаружил переписку Льва Седова и его отца Троцкого, которые доказывали существование блока между троцкистами и другими оппозиционными группами в СССР. Где-то в середине 1932 г. Седов информировал отца о следующем:
"[Блок] организован. В него вошли зиновьевцы, группа Стэн-Ломинадзе и троцкисты (бывшие «……………». Группа Сафар[ова] Тарханова] формально еще не вошла — они стоят на слишком крайней позиции; войдут в ближайшее время. — Заявление 3. и И. об их величайшей ошибке в 27 г. было сделано при переговорах с нашими о блоке, непосредственно перед высылкой 3 и К."
Приблизительно в то же время американский историк Арч Гетти писал, что Троцкий тайно посылал письма, по крайней мере Радеку, Сокольникову, Преображенскому, Коллонтай и Литвинову. Первые трое были троцкистами, прежде чем публично отречься от своих взглядов. Гетти также обнаружил, что архив Троцкого подвергался «чистке». Эти письма были удалены. Несомненно, были бесследно удалены и другие материалы.
[Читать далее]
Единственной причиной «чистки» архивов было бы удаление материалов, которые показались бы обвинительными — это отрицательно сказалось бы на репутации Троцкого. Рассмотрение вопроса о письме Радеку демонстрирует, что письма, которые были удалены, доказывали, по крайней мере, что Троцкий лгал в 1930-е годы, заявляя, что он никогда не поддерживал контактов с оппозиционерами внутри СССР, в то время как на самом деле он все-таки поступал так, и заявляя, что он никогда не согласится на тайный блок между его сторонниками и другими оппозиционными группами, в то время как в действительности он именно это и сделал.
Очевидно, Бруэ счел очень тревожными последствия этого факта. Он никогда не упоминал о том, что Гетти обнаружил письма Троцкого своим соратникам и другим людям в СССР, ни о чистке архива Троцкого, несмотря на то что Бруэ цитирует те же публикации Гетти (статью и книгу) в очень положительном смысле. Мы рассмотрим весь этот вопрос в другой главе.
Следовательно, к середине 1980-х годов было точно установлено, что троцкистско-зиновьевский блок действительно существовал и что он был образован в 1932 г. В него входили лично Зиновьев и Каменев. Седов предусматривал вступление в группу Сафарова, который в любом случае имел свою собственную группу.
В интервью голландской социал-демократической газете «Эт Вольк» во второй половине января 1937 г., во время Второго московского процесса, Седов заявил, допустив обмолвку, что «Троцкисты» контактировали с обвиняемыми на Первом московском процессе августа 1936 г. Особо Седов назвал Зиновьева, Каменева и Смирнова. Затем Седов сказал, что «троцкисты имели с ними — с Радеком и Пятаковым — гораздо меньше контактов, чем с первыми. Если быть точным, то вообще не имели контактов». То есть Седов попытался исправить свою «обмолвку» в отношении Радека и Пятакова.
Однако Седов даже не пытался забрать назад свои слова, которые предшествовали тому, что «троцкисты» на самом деле контактировали с «остальными» — Смирновым, Зиновьевым и Каменевым. Это интервью, включая «обмолвку», было опубликовано в провинциальном выпуске «Эт Вольк» 28 января 1937 г. Оно было замечено коммунистической прессой, которая привлекла внимание к «оговорке» Седова. (Арбейдерен, Осло, 5 февраля, 1937 г.; Арбайдербладет, Копенгаген, 12 февраля, 1937 г.) Благодаря Гетти мы теперь знаем, что коммунистическая пресса была права. Примечание Седова было действительно «оговоркой». Мы знаем, что Седов лгал, так как Гетти нашел свидетельства о письме Троцкого Радеку. Троцкий в самом деле связывался с Радеком. Первое примечание Седова о «гораздо меньше контактов» было верным — некоторые контакты были.
Таким образом, у нас есть надежное доказательство из троцкистских и зарубежных источников, подтвержденное архивом Троцкого, следующего:
• «Блок» зиновьевцев, троцкистов и других, включая, по меньшей мере, группу Стэн-Ломинадзе и, возможно, группу Сафарова-Тарханова (с которыми они в любом случае поддерживали связь) и самих Зиновьева и Каменева, был действительно образован в 1932 г.
• Троцкий действительно связывался с Зиновьевым и Каменевым, а также с другими, по-видимому, через своего сына и главного представителя Седова.
• Троцкий действительно поддерживал связь, по крайней мере с Радеком и Пятаковым.
• Троцкий действительно послал письмо Радеку, который был в тот момент, весной 1932 г., в Женеве, как в точности показал Радек на Втором московском процессе января 1937 г.
• Нет никаких оснований принимать вывод историка-троцкиста Пьера Бруэ, что блок был «эфемерным» и распался вскоре после образования, так как мы знаем, что в какое-то время архив Троцкого подвергся «чистке».
Доказанное существование этого блока дополнительно свидетельствует о том, что советские «реабилитационные» отчеты как хрущевской, так и горбачевской эпох — это нечестный и ненадежный, политически мотивированный заказ по «обелению», а не честный пересмотр дел и решений о невиновности на основании свидетельских показаний.
...
Комиссия Горбачева и Яковлев писали все это спустя продолжительное время после публикации об открытиях Гетти и Бруэ в Гарвардском архиве Троцкого. Фактически мы знаем, что этот материал был известен исследователям Горбачева и Яковлеву. Статья Гетти 1986 г. была опубликована в престижном партийном журнале «Вопросы истории КПСС» в его майском номере 1991 г.
Разоблачения Гетти о том, что блок зиновьевцев, троцкистов и других действительно существовал, вызвал оцепенение в кругах советских историков партии. Публикация в 1991 г. на русском языке статьи Гетти сопровождается послесловием Бориса Старкова, который пишет от имени редакции партийного журнала.
Комментарий Старкова ясно демонстрирует, что открытия в Гарвардском архиве Троцкого были причиной серьезного беспокойства по поводу официальной точки зрения на сталинские годы в эпоху Горбачева. Старков сильно искажает то, что написал Гетти. Он ошибочно приписывает Гетти открытие, что блок троцкистов, зиновьевцев и других оппозиционеров действительно существовал. Он пытается подвергнуть это сомнению и доказать, что в любом случае он не представлял никакой угрозы Сталину. Примечание Старкова не содержит никаких доказательств в подтверждение его заявления. Более того, он совершенно игнорирует собственные открытия Гетти: что Троцкий на самом деле поддерживал тайную связь со своими приспешниками, такими как Радек, в точности, как Радек показал на Январском 1937 г. Московском процессе, и что Гарвардский архив Троцкого подвергался чистке. Комиссия Горбачева и Яковлев просто игнорируют весь этот пункт, заявляя, что такого блока не существовало.
Вот еще одно доказательство, что как отчет Шверника, так и советские реабилитационные отчеты фальсифицированы. Гарвардский архив Троцкого предоставил Бруэ и Гетти несомненное доказательство, что «блок» действительно существовал, что Троцкий был в контакте с членами блока и своими собственными сторонниками в СССР, и что Троцкий последовательно лгал по всем этим вопросам как в «Бюллетене оппозиции», так и в Комиссии Дьюи.


...
НКВД 1930-х гг. назвал сложно запутанный ряд оппозиционных заговоров «клубком». Если бы было признано существование любого из этих заговоров, то было бы трудно отрицать существование остальных, поскольку все подсудимые вовлекали других по цепочке, которая непосредственно или косвенно соединяла их всех. Признание того, что троцкистско-зиновьевский блок существовал на самом деле, представляло бы опасность «скользкого пути» для любого историка, который захотел бы опровергнуть достоверность других заговоров. В кои-то веки признано, что первый «мнимый» подпольный заговор оппозиции действительно существовал, а следовательно, что и хрущевские, и горбачевские официальные отчеты, реабилитации и официальные историки лгали. Отсюда логически следует, что другие заговоры, которые также отрицали эти же источники, тоже могли существовать.

...

Лено воспроизводит тексты писем Зиновьева и Сафарова, в которых они решительно отрицают всякую оппозиционную деятельность (Л 326–327). Зиновьев заявляет, что он был полностью предан партии «с того момента, как я вернулся из Кустаная» (Л 326). (Это город в Казахстане, в который Зиновьева сослали на год.) Сафаров говорит, что он «честно и искренне порвал с контрреволюционным троцкизмом» (Л 327).
Благодаря архиву Троцкого мы знаем, что Зиновьев и Сафаров лгали. Зиновьев говорит, что он предан с момента возвращения из ссылки, что было где-то в 1933 г. Сафаров не указывает точного времени, когда произошел его «разрыв с контрреволюционным троцкизмом». Мы знаем, что Сафаров был восстановлен в партии в ноябре 1928 г. и служил на важном посту в Коминтерне до его ареста в декабре 1934 г. в связи с убийством Кирова. После возвращения из ссылки Зиновьева определили на должность в редколлегию «Большевика», ведущего партийного политического журнала. Они и другие оппозиционеры были не только восстановлены в партии, но им еще и дали привилегированные должности — что никогда не могло бы произойти без одобрения Сталина, и скорее всего, произошло по его инициативе. Это очень мягкое обращение с теми, кто решительно противостоял ему, но кто впоследствии поклялся в верности партии и ее курсу, показывает, что именно Сталин придерживался умеренных взглядов в партийном руководстве.

...

Благодаря архиву Троцкого мы знаем, что Сафаров лгал в своем письме Сталину от 16 декабря. Он не «порвал честно и искренно с контрреволюционным троцкизмом», как он заявлял в том письме (Л 327). Однако когда он предоставил информацию о подпольной зиновьевско-троцкистской группе, как говорится в записке прокурора от 16 января, он говорил правду — по крайней мере насколько это касается Зиновьева и Каменева.
Письмо Седова также подтверждает точность признания Царькова от 12 декабря 1934 г., в котором Царьков называет Зиновьева и Каменева руководителями подпольной организации. Признание Горшенина от 21 декабря 1934 г. также подтверждено. Он опознал Зиновьева, Каменева, Евдокимова, Бакаева, Куклина, Федорова и других и сказал, что организация была активной «до настоящего времени».
Толмазов признался, что состоял в «контрреволюционном» «троцкистско-зиновьевском блоке» (Л 314–315). Более того, Толмазов говорит, что в 1920-е годы Николаев «присоединился к троцкистско-зиновьевскому блоку». Он также заявил, что в 1930 г. Сафаров «обзывал Зиновьева “грязной подстилкой” в самых резких тонах» (Л 314). Это согласуется с тем, что мы знаем из письма Седова, в котором он говорит, что Сафаров и Тарханов придерживаются «крайних» взглядов и вступят в блок в будущем, но еще не сделали этого.
Котолынов также подтвердил существование «троцкистско-зиновьевского блока» и назвал многие знакомые имена (Л 324–325). 18 декабря Котолынов снова подтвердил, что он был членом «контрреволюционной зиновьевско-троцкистской организации» (Л 335).


...
Главный пункт обвинения, на котором строился процесс 1936 г., заключался в том, что в 1932 г. между троцкистами и зиновьевцами был сформирован блок, к которому присоединились и другие силы. Это подтверждается в письме Седова Троцкому где-то в середине 1932 г. (архив Троцкого 4782). Седов называет зиновьевцев, «группу Стен-Ломинадзе», «группу Сафар(ов)а-Тархан(ов)а» и «И.Н.(Смирнова)», а также Зиновьева и Каменева («3. и К.»).
Все эти группы были названы обвинением и обвиняемыми на Августовском процессе 1936 г. Седов называл И. Н. Смирнова лидером троцкистской группы, и это подтверждено в протоколе суда. Письмо Седова и протокол суда подтверждают, что блок был сформирован к лету 1932 г.


...
...несмотря на опровержения Радека, имеющиеся на данный момент доказательства подтверждают предположение, что он говорил правду, когда давал показания на Январском Московском процессе 1937 г. о том, что Троцкий с другими оппозиционерами все-таки предлагали убийство Сталина. Этого следует ожидать в свете того, что мы знаем сейчас о планах правых, с которыми сформировали блок сторонники Троцкого с его благословения.
Мы можем быть уверены, что Бухарин, один из главных лидеров правых, действительно предлагал убийство Сталина. В своих мемуарах, опубликованных в Швейцарии в 1971 г., Жюль Эмбер-Дро, швейцарский коммунист в Коминтерне и близкий союзник Бухарина, раскрыл, что Бухарин говорил ему, что правые планировали убить Сталина еще в 1928 г.
Эмбер-Дро встречался и беседовал с Бухариным в последний раз в начале 1929 г. Швейцарский коммунист как раз собирался уезжать на конференцию латиноамериканских коммунистических партий. В своих мемуарах Эмбер-Дро вспоминал это событие следующим образом:
Бухарин... сказал мне, что они решили применить индивидуальный террор, чтобы избавиться от Сталина...
Бухарин несомненно понял, что я не свяжу себя слепо с его фракцией, единственной программой которой было устранение Сталина. Это была наша последняя встреча. Было ясно, что он не доверял тактике, предложенной мной. Он, конечно, знал лучше меня, на какие преступления способен Сталин. Короче говоря, те, кто после смерти Ленина и на основании его заветов, могли уничтожить Сталина политически, попытались вместо этого устранить его физически, когда он держал крепко в своих руках партию и политический аппарат государства.
Эмбер-Дро, опубликовавший это воспоминание в 1971 г., писал без давления со стороны НКВД. Он написал это и прожил большую часть жизни в своей родной Швейцарии. Более того, он был другом и политическим союзником Бухарина. Когда он писал эти строки, он ненавидел Сталина, как это ясно из его примечания о «преступлениях, на которые был способен Сталин». Таким образом, у него не было мотивов, которые нам известны, чтобы солгать или преувеличить то, что он знал. Более того, Эмбер-Дро заявляет, что он слышал о планах убийства Сталина из собственных уст Бухарина.
Это подкрепляет признания многих правых, некоторые из которых были опубликованы. Это также подтверждает недавно опубликованное первое признание Бухарина и его показания на процессе 1938 г.[
Благодаря письму Седова его отцу и ответу Троцкого, мы знаем, что Троцкий все-таки вступил в блок с зиновьевцами и другими. Если бы у Троцкого были какие-то принципиальные возражения против убийства Сталина, он не вступил бы в блок с теми, у кого была такая цель. Не рекомендовал бы он и «устранить руководство» — фраза, которую вряд ли можно было бы истолковать иначе. Никакие формы деятельности, кроме нелегальных, не были доступны потерпевшим поражение оппозиционерам.


...
Никогда не было доказательств того, что показания на Московских процессах были сфальсифицированы, подсудимых заставили изрекать признания, сочиненные или продиктованные другими.
Но хотя и нет доказательств, что свидетельские показания на этом процессе были сфальсифицированы, есть много доказательств обратного: что они были подлинными. Вот несколько примеров согласования между показаниями на Январском процессе 1937 г. и другими установленными фактами:
• Радек и другие свидетельствуют, что они не соглашались на убийство отдельных лиц (Процесс 54–56). Это соответствует тому, что самостоятельно показал Ягода, как мы увидим в главе, посвященной ему;
• Заявление Радека, что он получил письмо от Троцкого весной 1932 г., подтверждается официально засвидетельствованной почтовой квитанцией, найденной Гетти в гарвардском архиве Троцкого;
• Радек показал, что Бухарин сказал ему, что он (Бухарин) перешел «к плановому террору». Мы знаем из мемуаров Жюля Эмбер-Дро, опубликованных в Швейцарии в 1971 г., что Бухарин решил убить Сталина задолго до этого;
• Сокольников показал, что «объединенный центр» зиновьевцев и троцкистов принял решение о планировании терактов против Сталина и Кирова «еще осенью 1932 года». Это согласовывается с показаниями Валентина Астрова, одного из сторонников Бухарина, одного из тех, чьи признания были опубликованы. Астров получил шанс отречься от этого после распада СССР, но однозначно отказался сделать это. Астров также настаивал на том, что следователи НКВД обращались с ним уважительно и не применяли к нему принуждения;
• Муралов заявил, что Иван Смирнов рассказывал ему о его встрече с Седовым за границей. В своей «Красной книге» Седов признал, что он встречался со Смирновым, хотя он заявил, что встреча была совершенно невинной;
• Муралов заявил, что Шестов принес письмо от Седова в 1932 г. с тайным сообщением, написанным антипирином (невидимыми чернилами, которые становятся видимыми при прогревании утюгом). Мы знаем, что Седов использовал антипирин для написания секретных сообщений, так как по крайней мере одно такое письмо Седова до сих пор находится в гарвардском архиве Троцкого. В нем он рекомендует, чтобы его отец Троцкий отвечал ему, тоже используя антипирин;
• Радек заявил, что именно он рекомендовал Троцкому, чтобы Витовт Путна, военачальник, преданный Троцкому, был человеком, который будет вести переговоры с немцами и японцами от имени Троцкого. Это согласуется с более поздними признаниями Путны, как свидетельствует маршал Буденный.
Большинство этих доказательств можно было бы истолковать как ложные — если бы были хоть какие-нибудь доказательства того, что признания и предполагаемые заговоры были сценарием НКВД. Однако нет никаких доказательств такого умысла по фабрикации судов.

...

Показания на Втором московском процессе в отношении убийства Кирова помещают это деяние в контекст гораздо более широкого заговора, состоявшего из ряда независимых подпольных групп, которые контактировали друг с другом через координирующий центр. Они также снимают обвинения с троцкистской организации, которая не принимала непосредственного участия в убийстве Кирова.
Традиционное объяснение антитроцкистской кампании 1930-х годов состоит в том, что это была фальсификация, которая продемонстрировала, как Сталин видел Троцкого своим главным соперником и хотел очернить его. Если бы дело было в этом, то к чему НКВД «писать сценарии» признаний, которые показали, что троцкисты не были непосредственно вовлечены в убийство Кирова? Конечно, они знали, что такое покушение планировалось зиновьевцами. В юридическом смысле это делало их также несущими ответственность. Однако, несомненно, существует моральная разница между знанием о готовящемся убийстве и участием в его исполнении. Троцкий изображен требующим убийств, но его люди не осуществляли их.
Это также трудно согласуется с тем фактом, что двое из главных подсудимых троцкистов, Радек и Сокольников (наряду с двумя менее значительными подсудимыми), получили лишь тюремные сроки на основании того, что они не участвовали ни в убийстве Кирова, ни в саботаже, в которых признались остальные из подсудимых.
То, что у нас нет свидетельств о «создании сценариев» признаний Сталиным или по его указанию, вынуждает любого честного исследователя обращаться с этими признаниями, как с подлинными, если или пока не обнаружатся доказательства такого «создания сценариев». В отсутствие таких доказательств признания на этом процессе раскрывают, что заговор с целью убийства ведущих членов партии восходит ко времени формирования блока в 1932 г. и планам убийства Кирова не позднее апреля 1933 г. Деяние Николаева выглядит как кульминационная стадия гораздо более широкого заговора.


...
3 февраля 1935 г. Агранов, руководитель уже законченного расследования убийства Кирова, сказал: «Мы не смогли доказать, что «московский центр» знал о подготовке к террористическому покушению на товарища Кирова». Это дополнительное свидетельство, что пытки не применялись, так как можно предполагать, что по крайней мере, один из подсудимых Январского процесса 1935 г. «раскололся» бы под пытками. Следовательно, это является веским доказательством того, что подсудимые на Декабрьском суде 1934 г. по делу Кирова давали показания добровольно. Некоторые из них полностью признались...
Бухарин и Рыков, признавая свою вину во многих преступлениях, караемых смертной казнью, решительно отрицали какое-либо участие в убийстве Кирова (Л 479). ...это — прекрасное доказательство того, что их не пытали и им не угрожали.


Из ноты Молотова от 27 апреля 1942 г.

Из материалов Нюрнбергского процесса.

Непреложно установлено, что германское командование, желая мстить за поражения своей армии в последние месяцы, ввело повсеместную практику физического уничтожения советских военнопленных.
На всем протяжении фронта, от Арктики до Черного моря, обнаружены трупы замученных советских военнопленных. Почти во всех случаях эти трупы носят следы страшных пыток, предшествовавших убийству. Части Красной Армии обнаруживают в отбиваемых ими у немцев блиндажах, дерево-земляных точках, а также в населенных пунктах трупы убитых после зверских пыток советских военнопленных. Все чаще повторяются такого рода факты, зафиксированные в актах, подписанных очевидцами: 2 и 6 марта 1942 г. на Крымском фронте в районе высоты 66,3 и деревни Джантора были найдены 9 трупов военнопленных красноармейцев, настолько зверски истерзанных фашистами, что опознать удалось лишь 2 трупа. У замученных военнопленных были выдернуты ногти на пальцах, выколоты глаза, у одного трупа была вырезана вся правая часть груди, у других — обнаружены следы пыток огнем, многочисленные ножевые раны, разбитые челюсти. В Феодосии были найдены десятки трупов замученных красноармейцев-азербайджанцев. Среди них: Джафаров Исмани-Заде, которому гитлеровцы выкололи глаза и отрезали уши; Алибеков Кули-Заде, которому гитлеровцы вывернули руки, а затем закололи штыком, ефрейтор Ислам-Мамед Али оглы, которому гитлеровцы вспороли живот, Аскеров Мустафа оглы, привязанный проволокой к столбу и умерший от ран в этом положении. Такие же зверства творят на Крайнем Севере и финские пособники германских фашистов. На Карельском фронте при наступлении частей Красной Армии были обнаружены десятки трупов израненных красноармейцев, замученных финскими фашистами. Так, у красноармейца Сатаева финны выкололи глаза, отрезали губы, вырвали язык. У красноармейца Гребенникова они отрезали ухо, выкололи глаза и вставили в них пустые гильзы. Красноармейцу Лазаренко после долгих пыток финны раздробили череп и набили туда сухарей, в ноздри вогнали патроны, а на груди раскаленным металлом выжгли пятиконечную звезду.
[Читать далее]
Вот некоторые факты массовых убийств советских военнопленных из длинного трагического списка этих убийств.
В деревне Красноперово Смоленской области наступающими частями Красной Армии найдено 29 раздетых трупов пленных красноармейцев и командиров без единой огнестрельной раны. Все пленные убиты ножевыми ударами. В том же районе, в деревне Бабаево, гитлеровцы поставили у стога сена 58 пленных красноармейцев и двух девушек-санитарок и подожгли стог. Когда обреченные на сожжение люди пытались бежать из огня, немцы их перестреляли. В деревне Кулешовке немцы, захватив 16 тяжело раненных бойцов и командиров, раздели пленных, сорвали с их ран повязки, морили их голодом, кололи штыками, ломали руки, раздирали раны, подвергали иным пыткам, после чего оставшихся в живых заперли в избе и сожгли.
В деревне Стренево Калининской области немцы заперли в здании школы 50 пленных раненых красноармейцев и сожгли их. В гор. Волоколамске оккупанты запретили красноармейцам, запертым на 5 этаже дома №3/6 по Пролетарской улице, выходить из этого дома, когда в нем возник пожар. Пытавшихся выйти или выброситься из окон расстреливали. В огне погибли и расстреляны 60 пленных. В деревне Поповка Тульской области немцы, загнав в сарай 140 пленных красноармейцев, подожгли их. В огне погибло 95 человек. В шести километрах от станции Погостье Ленинградской области немцы, отступая под натиском частей Красной Армии, расстреляли разрывными пулями после страшных побоев и зверских пыток свыше 150 советских военнопленных. У большинства трупов отрезаны уши, выколоты глаза, обрублены пальцы, у некоторых отрублены одна или обе руки, вырваны языки. На спинах трех красноармейцев вырезаны звезды. Незадолго до освобождения города Кондрово Смоленской области частями Красной Армии в декабре 1941 года немцы расстреляли за городом свыше 200 пленных красноармейцев, которых они вели через город раздетыми и разутыми, тут же расстреливая как обессиленных, не могущих продолжать идти дальше красноармейцев, так и тех местных граждан, которые выносили и на ходу бросали пленным куски хлеба.
За последнее время установлен ряд новых случаев использования германским командованием советских военнопленных в целях очистки минных полей и других опасных для жизни работ. Так, в районе деревень Большая и Малая Влоя десятки пленных, построенные в сомкнутые ряды, в течение четырех суток гонялись гитлеровцами по заминированному полю. Ежедневно на минах взрывалось несколько пленных. Этот способ убийств военнопленных предусмотрен приказами германского командования. В приказе по 203 пехотному полку за №109 сказано: «Главнокомандующий армией генерал-фельдмаршал Рундштедт приказал, чтобы вне боевых действий, в целях сохранения германской крови, поиски мин и очистку минных полей производить русскими пленными. Это относится также и к германским минам».
Лишение военнопленных одежды, особенно теплой, производится в порядке систематического и поощряемого германским командованием мародерства. В зимних условиях оно для военнопленных было равносильно смерти от замерзания. Все это делается по приказам германского командования. В приказе штаба 88 полка 34 немецкой пехотной дивизии, озаглавленном «Положение с обмундированием», предлагается: «Не задумываясь, снимать с русских военнопленных обувь». Что этот приказ не случаен, видно уже из того, что еще до вероломного нападения на СССР германское командование предусматривало использование такого порядка снабжения своих частей. В делах 234 пехотного полка 56 дивизии найден циркуляр за №121/4 от 6 июня 1941 г. «О принципах снабжения в восточном пространстве», на 8 странице которого сказано: «На снабжение одеждой не рассчитывать. Поэтому особенно важно снимать с военнопленных годную обувь и немедленно использовать всю пригодную одежду, белье, носки и т.д.».
С целью массового уничтожения советских военнопленных они лишаются пищи, обрекаются на медленную голодную смерть, а в некоторых случаях отравляются заведомо недоброкачественной пищей. В распоряжении советских органов имеется приказ №202 Штаба упомянутого выше 88 полка, в котором говорится: «Конские трупы будут служить пищей для русских военнопленных. Подобные пункты, (свалки конских трупов) отмечаются указателями. Они имеются вдоль шоссе в Мало-Ярославце и в деревнях Романове и Белоусово».
Приказ по 60 мотопехотной дивизии за №166/41 прямо требует массового убийства военнопленных. В приказе говорится: «Русские солдаты и младшие командиры очень храбры в бою, даже отдельная маленькая часть всегда принимает атаку. В связи с этим нельзя допускать человеческого отношения к пленным. Уничтожение противника огнем или холодным оружием должно продолжаться вплоть до его полного обезвреживания...»
Инструкция германского командования об обращении с советскими военнопленными за №1/3058 содержит следующие наставления: «Против малейших признаков непослушания действовать энергично и прямо, оружием пользоваться беспощадно. Употребление палок, тростей и хлыстов не должно иметь места. Мягкотелость, даже перед послушным и трудолюбивым пленным, доказывает лишь слабость и не должна иметь места» (из пункта 2). «На работе постоянно сохранять дистанцию к пленным, позволяющую немедленно применить оружие» (из пункта 3).
Всего этого оказалось недостаточно. Изданный от имени Гитлера, как главнокомандующего, приказ верховного командования германской армии от 14 января 1942 г. гласит (пункт 2): «Всякое снисхождение, человечность по отношению к военнопленному строго порицаются. Германский солдат должен дать чувствовать пленному свое превосходство... Всякое опоздание применения оружия к пленному таит в себе опасность. Главнокомандующий надеется, что данный приказ будет полностью выполняться».
Советское Правительство продолжает получать достоверную информацию о положении пленных красноармейцев на оккупированных немцами территориях СССР, а также в глубоком германском тылу и в оккупированных Германией европейских странах. Эта информация свидетельствует о дальнейшем ухудшении режима для военнопленных красноармейцев, поставленных в особенно плохие условия по сравнению с военнопленными других стран, о вымирании советских военнопленных от голода и болезней, о режиме подлого издевательства и кровавых жестокостей, которые применяются к красноармейцам гитлеровскими властями, давно поправшими самые элементарные требования международного права и человеческой морали.
Переданный Советскому Послу 13 февраля с.г. в Лондоне меморандум Правительства Польской Республики о положении советских военнопленных на польской территории и на территории ряда оккупированных немцами советских областей дополняет нашу информацию многочисленными фактами бесчеловечного обращения германских властей с советскими военнопленными. В польском меморандуме справедливо говорится, что «обращение с советскими военнопленными представляет, вероятно, самую гнусную страницу немецкого варварства».
Несмотря на все это, Советское Правительство, верное принципам гуманности и уважения к своим международным обязательствам, не намерено даже в данных обстоятельствах применять ответные репрессивные мероприятия в отношении германских военнопленных и попрежнему придерживается обязательств, принятых на себя Советским Союзом по вопросу о режиме военнопленных по Гаагской Конвенции 1907 года, подписанной также, но столь вероломно нарушенной во всех ее пунктах Германией.
...
Советское Правительство в известном Приказе Народного Комиссара Обороны товарища Сталина от 23 февраля 1942 г. заявило, что у народов Советского Союза и Красной Армии «нет и не может быть расовой ненависти к другим народам, в том числе и к немецкому народу», наша Красная Армия воспитана «в духе равноправия всех народов и рас, в духе уважения к правам других народов», что у Красной Армии «нет и не может быть таких идиотских целей», как «истребить немецкий народ я уничтожить германское государство».
...
Оккупанты подвергают детей и подростков самым зверским пыткам. Среди раненых и изувеченных пытками 160 детей — жертв гитлеровского террора в освобожденных ныне районах Московской области, находящихся на излечении в Русаковской больнице города Москвы, имеется, например, 14-летний мальчик Ваня Громов из деревни Новинки, которому гитлеровцы отпилили ржавой пилой правую руку, предварительно привязав его ремнями к столу. У 12-летнего Вани Крюкова из деревни Крюково, Курской области, немцы отрубили кисти обеих рук и, истекающего кровью, погнали в сторону расположения советских войск...
...
Германское командование, преступно попирая все издавна признанные законы и обычаи ведения войны, приказало своим воинским частям брать в плен мужское гражданское население, а во многих местах и женщин, и применять к ним режим, установленный гитлеровцами для военнопленных. Для пленных мирных жителей это означает не только рабский труд, но и неизбежную во многих случаях гибель от голода, болезней, избиений и организованного массового умерщвления. Так, в лагере для «военнопленных» близ Минска, в котором под открытым небом содержится около 100 тысяч человек, — в подавляющем своем большинстве мужское крестьянское население Белоруссии в возрасте от 15 до 60 лет, — сотни человек ежедневно погибают от голода, болезней, побоев и расстрелов. Трупы погибших не убираются в течение долгого времени. Захваченных в плен оставляют без пищи и воды по 5—6 дней. При раздаче пищи последняя достается только пленным, находящимся близко от места раздачи. При каждой «выдаче» пищи имеется несколько десятков убитых. Охрана лагеря иногда «развлекается» тем, что открывает пулеметную стрельбу на высоте одного метра от земли, заставляя этим «пленных», передвигающихся по лагерю, ползать по земле. В лагере для «военнопленных» близ Киева, в котором содержится 7 тысяч человек, число военнослужащих Красной Армии составляет лишь 15%, все остальные — мирные украинские жители, обреченные на рабский труд и вымирание. Тот же режим голода и смерти — в десятках других лагерей, созданных для мирного гражданского населения, переведенного в разряд «пленных».
...
Уводимое гражданское население, включая женщин и детей, принуждается в пути обслуживать отступающие германские части, расчищать дороги, разгружать снаряды, носить под огнем в блиндажи и окопы пищу, выполнять любые работы по приказанию надсмотрщиков.
Трагическая судьба населения деревни Дубовцы (Северо-западный фронт) является одним из таких примеров, которые повторяются во многих районах германской оккупации. Назначив деревню Дубовцы к сожжению, немецкий комендант объявил всем жителям, что лица, которые останутся в деревне после 8 часов, будут расстреляны и что все жители должны идти на запад, беспрекословно подчиняясь любым требованиям немецких солдат, которые будут их сопровождать. 14 крестьян этой деревни, отказавшиеся покинуть родные места, в том числе 7 женщин, были расстреляны оккупантами. Остальных жителей, включая женщин с грудными детьми, лишенных теплой одежды, несмотря на зимнее время, немцы погнали в западном направлении, не давая отдыха, питания, пристанища, заставляя в пути выполнять разные непосильные работы.
Один за другим изможденные люди стали падать. В пути замерзали целые семьи, но колонны пополнялись жителями, сгонявшимися из других селений, через которые лежал путь. Уцелевшим был зачитан следующий приказ: «Германское командование предупреждает, что отказ работать будет караться смертной казнью через повешение». Только стремительный натиск частей Красной Армии спас оставшуюся в живых часть мирных жителей.
Из занимавшихся немцами районов Московской области такими же насильническими мерами было уведено в германский тыл 6 080 человек. В освобождаемых в настоящее время районах Смоленской области нет ни одного населенного пункта, где не была бы обнаружена та же картина жестокости и произвола с уводом мирного населения в плен, — либо поголовно, либо мужчин, отрываемых от своих семей, либо женщин, сплошь и рядом разлучаемых со своими детьми. Лишь незначительному меньшинству удается вернуться в родные места. Вернувшиеся передают о неслыханных унижениях, непосильном кабальном труде, массовом вымирании «пленных» жителей от голода и пыток, об умерщвлении фашистами всех обессиленных, раненых и больных.



Первые признательные показания Бухарина

Взято отсюда.

Вопрос об оценке признательных показаний Бухарина нельзя рассматривать в отрыве от материалов по его реабилитации 1988 г. Однако в силу многоаспектности самой проблемы отошлём заинтересованного читателя к монографии М.Юнге; здесь же лишь отметим, что, по мнению немецкого автора, «реабилитация в Советском Союзе осталась актом политико-административного произвола, определявшегося, прежде всего, политической целесообразностью, а не уголовно-правовой корректностью» . Этот вывод справедлив и для реабилитаций периода горбачёвской «перестройки» и «гласности».
Действительно, решения о юридической и партийной реабилитации Бухарина стали прямым следствием нового курса и политических установок, сформулированных генеральным секретарём Политбюро ЦК КПСС М.С.Горбачёвым на октябрьском (1987 г.) Пленуме ЦК КПСС и в речи, посвящённой 70-летию Октябрьской революции, ещё до изучения каких-либо исторических или уголовно-следственных материалов . Из стенограмм заседаний Комиссии Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями 30–40-х и начала 50-х гг. (председатель М.С.Соломенцев), следует, что её участники исправно придерживались не только духа, но и буквы этих докладов, опирались на личное мнение Горбачёва по данному вопросу.
[Читать далее]Несмотря на необъективность и заданность решений, реабилитационная Комиссия в своей работе, в сущности, столкнулась с тем же кругом проблем, который имеет значение и для нас. А именно: как следует оценивать достоверность покаянных признаний Бухарина? Наш интерес к материалам Комиссии не в последнюю очередь связан ещё и с тем, что в её поле зрения попал сам публикуемый ниже документ — показания Бухарина от 2 июня 1937 г.
Небезынтересно, что среди прочего Комиссию привлёк вопрос и об аутентичности документа, ибо «когда рассматривался этот материал в 1961 г., оказалось, что этих первых показаний в деле не было. Потом их нашли и в это дело поместили». Комиссия обратила внимание и на то, что «первые показания написаны им [Бухариным] собственноручно. Он всё отрицал. А потом стал признавать. И с этого момента, когда он стал признавать, есть материал, написанный на машинке» . Но поскольку каждая машинописная страница бухаринских показаний была заверена его личной подписью , вопрос об авторстве документа у реабили¬тационной Комиссии отпал. Возможно, свою роль сыграл тот факт, что подлинность показаний, судя по документам, не вызвала сомнений и в 1961 г.
Так или иначе, Соломенцев счёл необходимым подробно остановиться на содержании первых показаний Бухарина, сказав об этом так: «Там он [Бухарин] начинает полностью себя разоблачать. Причем берёт историю начала его отклонения от ленинского курса, когда это началось, почему это началось. И он подходит к этому периоду, когда они стали блокироваться с троцкистами. Чем он объясняет? Одно время положение в стране было очень тяжёлое. В партийных рядах становится много недовольных. И тогда они рассчитывали на то, что могут поменять руководство путём решения этого вопроса на пленуме демократическими путями или же каким-то другим [путём], без применения террора. Потом, когда прошло какое-то время, они увидели, что положение в стране поправляется, положение Сталина становится более прочным, его поддерживает большинство в партии, в народе. Он завоёвывает авторитет. Теперь они говорят, что такими методами они не могут с ним справиться. Единственный метод — это террор. В связи с этим они тогда начали искать контакты с троцкистами. Главный, кто вёл это дело, был Томский. Потом и Бухарин, и Рыков в этих встречах в меньшей мере участвовали. Тогда они стали договариваться об этой форме борьбы и на каком-то этапе пошли на контакт» .
Увы, предложенная Соломенцевым интерпретация не вполне точно отражает содержание документа, ибо в дополнение к показаниям об эволюции своих взглядов Бухарин сделал ряд других очень важных признаний. В частности, он подтвердил существование подпольной сети, или тайного оппозиционного «блока» высокопоставленных заговорщиков против Советского правительства, их связь с высланным из СССР Л.Д.Троцким и занимающими высокое положение военачальниками, включая маршала М.Н.Тухачевского, наличие контактов Троцкого и группы военных с нацистской Германией. Бухарин также засвидетельствовал, что в качестве политической программы блок принял «рютинскую платформу» и разработал план «дворцового переворота» с целью отстранения Сталина и его ближайших соратников от власти, не останавливаясь перед такими крайними мерами политической борьбы, как убийства (террор).
Несмотря на искажённое изложение материала, очень показательно, что такому искушённому партийному аппаратчику, как Соломенцев, кажется логичной и правдоподобной эволюция Бухарина из сторонника большевистской демократии в политика, поддерживающего крайне жёсткие, вплоть до террора, методы борьбы со Сталиным и готового ради этой борьбы пойти на союз с такими силами, как троцкисты. Заметим, что последнее даже на языке «гласности» означало альянс с убеждёнными антагонистами ВКП (б) и врагами СССР.
Ещё обратим внимание, что в данном случае Соломенцев отступил от господствовавшей ещё со времён «закрытого доклада» Н.С.Хрущева (1956) точки зрения, согласно которой никаких оппозиционных Сталину сил и течений внутри ВКП (б) не существовало. Очевидно, утверждая противоположное, Соломенцев исходил не из официозных теорий, а из опыта своей партийно-аппаратной работы в ЦК КПСС, а среди прочего — как свидетель и один из пассивных участников антихрущёвского переворота 1964 г.
Следующий из вопросов, привлёкший внимание членов Комиссии, связан с признаниями Бухарина своей вины на разных этапах предварительного следствия и на процессе.
Если обратиться к доступным сегодня историческим материалам, легко обнаружить, как Бухарин признал свою вину сначала на предварительном следствии в НКВД, затем во время допросов Прокурора СССР Вышинского и после того — как минимум ещё трижды — в ходе судебного заседания. Все эти случаи поименованы Бухариным в его последнем слове на процессе (недавно оно без каких-либо редакционных купюр опубликовано в журнале «Источник» ). В отсутствие аргументированных сомнений (а именно с таким случаем мы имеем дело) признания, полученные от подозреваемого на следствии и подтверждённые в суде, в мировой юридической практике принято считать правдивыми; соответственно преступления, в которых сознался обвиняемый и многажды подтвердил их, в том числе в суде, принято считать действительно им совершёнными.
Важно отметить: перечень обвинений, выдвинутых против Бухарина на суде, и список того, в чём он сознался как в своих преступлениях, не совпадают. Вышинский добивался от него признаний по гораздо более широкому кругу обвинений. Но Бухарин был постоянно активен, то и дело пререкался с государственным обвинителем, пытаясь отклонить многие из этих обвинений как несправедливые или недоказанные.
Но в том-то всё и дело, что в одних случаях Бухарин твёрдо и решительно отстаивал свою невиновность, а в других — не делал даже робких попыток что-либо опровергнуть. Возникает вопрос: почему?
Согласно одной весьма популярной версии, признания Бухарина следует считать завуалированной попыткой отрицания выдвинутых против него обвинений средствами «эзопова языка» . Но то, в чём он действительно признался, с лихвой хватило бы для вынесения смертного приговора. Причём сопоставление, например, самых первых признательных показаний Бухарина с тем, что было написано или сказано им на последующих этапах следствия и в суде, показывает смысловую устойчивость его утверждений, их очень близкое соответствие друг другу.
В частности, речь идёт о признаниях Бухарина в принадлежности к подпольной антисоветской организации «правых», «в подготовке заговора — “дворцового переворота”, в подготовке государственного переворота» и планах убийства Сталина . Имеющиеся в показаниях небольшие расхождения и отсутствие в них некоторых эпизодов объясняются, скорее, не навязыванием извне, а начальным этапом следственных действий. Ведь, как уже говорилось, 2 июня 1937 г. Бухарин дал самые первые признательные показания после ареста 27 февраля того же года.
Складывается впечатление, что Бухарин действительно хотел отклонить, отвести от себя обвинения лишь в тех преступлениях, которые не совершал, но вынужден был сознаваться, когда чувствовал свою ответственность за содеянное.
Остаётся сказать, что реабилитационная Комиссия не стала углубляться в смысловые нюансы бухаринских признаний, предложив весьма ловкий выход из щекотливого положения: стенограммы процесса решено было считать «недостоверными, неправдивыми», а следственные и судебные материалы — сфальсифицированными, «утратившими и юридическую, и моральную силу» .
Судебно-следственные материалы принадлежат к категории наиболее сложных исторических источников. При использовании их в научных исследованиях всегда есть опасность совершить ошибку, приняв за истину сведения, правдивость которых ещё нуждается в доказывании, или, наоборот, исключив из рассмотрения уже установленные факты лишь на том основании, что они взяты из судебно-следственных материалов.
В нашем случае проблема аутентичности имеет другую важную сторону: действительно ли показания принадлежат перу самого Бухарина? Или документ им только подписан? Иначе говоря, есть ли какие-либо следы принуждения Бухарина к тому, чтобы написать (или только заверить своей подписью) «нужные» признания?
В современной историографии среди аргументов, которые обычно приводятся для обоснования неправдивости чьих-либо показаний, чаще всего называют (i) пытки и другие методы физического воздействия, (ii) угрозы подвергнуть репрессиям членов семьи и (iii) вынужденное «сотрудничество» подследственного в надежде сохранить свою жизнь. Ниже будут рассмотрены документальные свидетельства пребывания Бухарина на Лубянке, с помощью которых мы могли бы оценить справедливость приведённых выше доводов. Кроме того, мы вынуждены будем затронуть вопрос о «постановочных» мероприятиях, с помощью которых следователи НКВД готовили Бухарина к процессу по делу правотроцкистского блока.
Сообщая об укоренившихся в практике НКВД истязаниях заключённых, Коэн, Р.Медведев и даже Р.Конквест почти единодушно отмечают, что на Лубянке Бухарин каким-либо методам физического воздействия не подвергался . И в 1988 г., когда тот же вопрос был поднят реабилитационной Комиссией, из КГБ СССР пришло подтверждение, что в архивах госбезопасности не найдено никаких материалов, которые можно было бы расценить как доказательства применения недозволенных методов следствия против Бухарина. Причём сам председатель Комиссии высказал сомнения, что какой-то следователь с меньшим интеллектом был способен манипулировать такими людьми, как Бухарин.
Действительно, всё, что нам известно о месяцах, проведённых Бухариным в тюрьме, плохо согласуется с версией о «кровавых застенках НКВД». Не секрет, что на Лубянке Бухарин много и очень плодотворно занимался научной и литературной работой. Общий объём написанного им в тюремной камере превышает 50 авторских листов (больше 1 тыс. машинописных страниц) и включает в себя теоретические работы «Философские арабески» и «Социализм и культура», первую часть автобиографического романа «Времена», книгу стихов и ряд менее значительных сочинений.
Таким образом, нет ни прямых, ни косвенных свидетельств, которые бы подтверждали версию о пытках. Вместо этого те же Коэн и Р.Медведев высказывают предположение, что Бухарин был вынужден давать показания, испугавшись за судьбу жены, малолетнего сына и других своих родственников.
Надо сказать, такая версия впервые вышла из-под пера невозвращенца из НКВД А.Орлова в 1953 г. , а все современные авторы подхватили её в надежде со временем получить нужные доказательства. Но вплоть до последних лет никакие из известных сейчас источников, включая тюремные письма Бухарина и воспоминания его жены А.М.Лариной, правдивость данной версии не подтверждают. Что касается самого Орлова, вся его «информация» почерпнута из коридорных слухов, которые он собирал среди немногих друзей в НКВД во время своих краткосрочных визитов в Москву из охваченной войной Испании, где Орлов находился во все годы «больших чисток» почти безвыездно.
Здесь, вообще говоря, можно было бы поставить точку, ибо кроме заверений самого Орлова никаких иных подтверждений истинности рассказанной им истории нет. Однако авторам показалось интересным посмотреть, как другие известные факты опровергают или подтверждают «теорию Орлова».
Скажем, после выхода в свет книги Орлова очень большую популярность приобрела версия, гласящая, что жена и ребёнок стали главным козырем, используя который следователям НКВД удалось вырвать у Бухарина признания в антигосударственных преступлениях. Иными словами, добиться от Бухарина «нужных» показаний удалось только под гарантии неприкосновенности его родственников.
По опубликованным сведениям, исключение Бухарина из ВКП (б) и его арест действительно неблагоприятно сказались на судьбах членов его семьи, но никто из них не подвергся гонениям вплоть до вынесения их именитому родственнику смертного приговора в марте 1938 г .
Раньше других была арестована первая жена Бухарина, Н.М.Лукина, и случилось это 30 апреля 1938 г. — через полтора месяца после расстрела бывшего мужа. Из всех родственников она единственная в 1940 г. была приговорена к расстрелу. Младший брат Н.И.Бухарина Владимир был взят под стражу в ноябре 1939 г., а вторая жена, Э.И.Гурвич, и дочь Светлана арестованы в 1949 г. Что касается отца, Ивана Гавриловича, он совсем не был подвергнут аресту, но вскоре после февральско-мартовского (1937) Пленума ему было отказано в пенсии. В 1940 г. Бухарин-отец умер своей смертью.
Больше всех настрадалась последняя жена Бухарина, А.М.Ларина. Впрочем, в течение ещё трёх месяцев после ареста мужа ей удавалось сохранять за собой апартаменты в Кремле, где она проживала как близкий родственник одного из представителей советской партийной элиты. И только после появления признательных показаний Бухарина в июне 1937 г. от неё в конце концов потребовали покинуть Москву и переселиться в один из пяти городов Советского Союза (она выбрала Астрахань). В декабре 1937 г. Ларина попала в лагерь в Томске и там узнала о суде над мужем, а ещё через 9 месяцев оказалась в Москве в следственной камере НКВД на Лубянке … Ларина провела многие годы в лагере и ссылке, но дожила до глубокой старости и даже дождалась посмертной реабилитации своего мужа.
Выходит, что, чем больше Бухарин каялся, тем более жёсткие репрессивные меры принимались в отношении его родственников. Ничего не зная о судьбе близких, Бухарин, похоже, сам был одной из причин их моральных и физических страданий; и чем в больших преступлениях он признавался, тем большие мучения и беды выпадали на долю его семьи, а не наоборот. И ничто не указывает на то, что всё новые показания Бухарина у него выуживали ценой спасения от репрессий членов его семьи.
Словом, простая проверка только подтверждает уже известное нам: «версия Орлова» безосновательна во всех отношениях. И остаётся только сказать, что слух, изложенный в книге Орлова, представляет собой разновидность «истории» более общего характера, согласно которой Бухарин предпринимал-де отчаянные попытки «выторговать» себе что-то у Сталина и НКВД. Все отличия между версиями сводятся лишь к предмету «торга»: в одном случае речь будто бы шла о неприкосновенности членов бухаринской семьи, в другом – о нём самом и сохранении его жизни (если, разумеется, следствие получит «нужные» показания, или, по другой версии, если Бухарин надлежащим образом сыграет свою роль на процессе).
На самом деле предсмертные бухаринские документы хотя и проникнуты трогательной надеждой на сохранение жизни, но не содержат даже намёка, что, дескать, он, Бухарин, исполнил всё именно так, как его просили, и потому-де рассчитывает на пощаду. Речь, в частности, идёт о таких свидетельствах, как последнее письмо к жене («Я пишу тебе накануне процесса…») и официальные прошения о помиловании. Эти источники не дают повода думать, что те или иные лубянские признания получены от Бухарина вследствие «торга» или какого-нибудь неравноправного «сговора».
(По тем же причинам версию Артура Кёстлера в его романе «Слепящая тьма», которая то и дело используется, чтобы объяснить мотивы поведения Бухарина на процессе, тоже следует считать ошибочной. Не затрагивая здесь вопрос о некорректности использования литературно-художественных версий в научно-исторических исследованиях, отметим, что в данном случае вымысел писателя опровергается документами, исходящими от самого Бухарина.)
И, наконец, несколько слов о «сценариях» процесса Бухарина–Рыкова. В литературе нередко утверждается, что идея проведения показательного процесса над Бухариным родилась осенью 1936 г. или даже раньше . Но в свете документов, которые недавно стали доступны историкам, эти утверждения требуют существенной коррекции.
Как следует из сведений общества «Мемориал», в июне 1937 г. две трети будущих подсудимых оставались на свободе, в том числе такие ключевые фигуры процесса, как Гринько, Розенгольц, Шарангович, Икрамов и Ходжаев. Особенно любопытно, что имена 15 обвиняемых (из всего 21) , включая Бухарина и Рыкова, указаны в т.н. сталинских «расстрельных списках», которые составлялись для рассмотрения дел в закрытом и упрощённом порядке . Основная часть будущих подсудимых по делу право-троцкистского блока была внесена в список «бывших членов и кандидатов ЦК ВКП(б)» от 1 ноября 1937 г. и вычеркнута оттуда рукой неустановленного редактора. Некоторые фигурируют в различных списках дважды (как Раковский) или трижды (как Зубарев), или дважды в одном и том же списке (как Шарангович).
Всё это говорит о том, что никакие «сценарии» будущего процесса не были готовы ни в 1935–36 гг., ни даже 1 ноября 1937 г., когда большой список бывших партийно-государственных чиновников был передан на утверждение Молотова, Сталина, Ворошилова, Кагановича и Жданова как «подлежащих суду Военной коллегией Верховного суда СССР». Следовательно, когда в июне 1937 г. Бухарин давал свои показания, у НКВД не было наперёд готового «постановочного» плана для процесса, и соответственно не было и намерений добиться от него признаний, которые соответствовали бы такому «срежиссированному» судебному действу.
Оставляя в стороне обстоятельства, которые, возможно, потребуют несколько иначе взглянуть на подготовку последнего из больших московских показательных процессов, отметим здесь главное: с очень большой долей вероятности следует считать, что всё написанное Бухариным в его признательных показаниях принадлежит именно ему и только ему.
До настоящей публикации признательные показания Бухарина, данные им до суда, не привлекали внимание научной общественности и не печатались в исторической литературе. Но в начале 1993 г. сразу два российских исторических издания опубликовали «сенсационное» письмо от 10 декабря 1937 г. на имя Сталина, в котором Бухарин в твёрдой и решительной форме настаивал на ложности выдвинутых против него обвинений. Не стесняясь в выражениях, Бухарин прямо подверг сомнению всё, что он признавал ранее: «Стоя на краю пропасти, из которой нет возврата, я даю тебе предсмертное честное слово, что я невиновен в тех преступлениях, которые я подтвердил на следствии».
Поскольку письмо от 10 декабря 1937 г. — единственное свидетельство, подразумевающее абсолютную невиновность Бухарина, следует остановиться на нём подробнее.
Дело в том, что, несмотря на категоричность своего письма, Бухарин не только отрёкся от всех своих прежних показаний, но и, не удержавшись, покаялся в некоторых других старых «грешках». Но лучше бы он этого не делал.
Как отмечают Гетти и Наумов, в письме от 10 декабря 1937 г. Бухарин несколько вышел за рамки того, что ему уже приходилось признавать на февральско-мартовском Пленуме ЦК ВКП(б) 1937 г. Так, в начале п.2 письма он сообщает, что на Пленуме он фактически кое-что утаил от своих товарищей, а заканчивает тот же самый п.2 словами: «Я на пленуме говорил, таким образом, сущую правду, только мне не верили» (выделено Бухариным. — Г.Ф., В.Б.). Иными словами, Бухарин стремится показать, что, не сказав всей правды на Пленуме, он сообщает её только сейчас. Но такая тактика, по Гетти и Наумову, лишь усилила подозрения в продолжающейся неискренности Бухарина, уничтожила последние крупицы доверия к нему, если таковые ещё оставались.
Следы подобной неискренности мы находим и в других частях письма. Так, в п.7 своего «трогательного» послания Бухарин пишет: «Я знаю, что Н[адежда] С[ергеевна Аллилуева] не поверила бы ни за что, что я злоумышлял против тебя…». Если читать дословно, то всё тут следует считать чистой правдой: ведь Бухарин и не говорит, что не принимал участия в подготовке убийства Сталина; он лишь пишет, что (скончавшаяся к тому времени) жена Сталина не поверила бы в такие его помыслы! Ясно, сколь велика смысловая разница между обоими утверждениями.
(Вообще, Бухарин был весьма увёртлив по натуре и постоянно «играл» в словечки. Такая манера общения бросилась в глаза Вышинскому. И не ему одному: многие из выступавших на февральско-мартовском Пленуме отмечали отсутствие у него искренности, его «склизкость» в общении с коллегами по ЦК.)
В письме Сталину Бухарин пишет о своей невиновности в тех преступлениях, совершение которых он подтвердил на следствии. Но какие именно показания ранее «подтвердил» Бухарин?
Фраза недвусмысленно подразумевает, что какие-то из бухаринских показаний были ему навязаны следствием. Но даже Соломенцев, стоявший во главе реабилитационной Комиссии, которая в конце концов вынесла Бухарину оправдательный вердикт, отмечал, что в течение 3 месяцев «он всё отрицал, причем писал собственноручно», «после каждой очной ставки говорил: что бы с ним ни сделали, он не пойдет на то, чтобы признать ложное обвинение, которое выдвигается этими лжецами, мерзавцами».
Но затем происходит перелом, и Бухарин без всякого сопротивления (и собственноручно, как выяснил Соломенцев) пишет заявление на имя Ежова, где признается, что он-де «участник организации правых до последнего времени, что входил наряду с Рыковым и Томским в центр организации, что эта организация ставила своей задачей насильственное свержение Советской власти (восстание, государ[ственный] переворот, террор), что она вошла в блок с троцкистско-зиновьевской организацией». Иначе говоря, в первом же заявлении на имя Ежова Бухарин сознался именно в тех преступлениях, которые подтвердил в конце следствия, а затем и на суде.
Коэн и Хеделер отмечают, что возможной причиной бухаринских признаний стал арест маршала Тухачевского и других видных военачальников . Если речь идёт о совпадении, то довольно странном: ведь и Бухарин в первых же своих признаниях назвал Тухачевского, Корка, Примакова как участников группы заговорщиков в Красной Армии. Как показано выше, меры физического воздействия против Бухарина не применялись; следовательно, можно предположить, что арест Тухачевского и стал главной причиной сильного потрясения, которое Бухарин испытал в связи с крахом последней надежды на спасение . И, наконец, последнее: письмо Бухарина от 10 декабря 1937 г. нельзя считать правдивым хотя бы потому, что, по меньшей мере, одно из его утверждений, несомненно, лживо. Речь идёт об уверениях Бухарина, что он, дескать, никоим образом не был причастен к планам убийства Сталина. Но, как теперь выяснилось, Бухарин действовал точно противоположно тому, что написано им в письме от 10 декабря 1937 г. Что стало известно из изданных в 1971 г. мемуаров одного из близких соратников Бухарина — швейцарского коммуниста и члена Исполкома Коминтерна Жюля Эмбер-Дро.


Гровер Ферр о первом допросе Николаева (убийцы Кирова)

Из книги Гровера Ферра "Убийство Кирова: Новое расследование".

Лено воспроизводит первый допрос Николаева, датируемый 1 декабря 1934 г. (Л 256–259). Этот документ представляет собой главное доказательство теории «убийцы-одиночки» и единственное доказательство этой теории, которое было опубликовано. Оно жизненно важно для дела Лено. Несколько дней спустя после этого признания Николаев опроверг его и впоследствии твердо стоял на том, что его поступок — часть заговора.
Можно было бы ожидать, что Лено тщательно рассмотрит это признание Николаева. Но он этого не делает. Легко сделать предположение, которое объяснит этот недочет со стороны Лено. Анализ протокола первого признания Николаева показывает, что мы не можем признать этот документ, такой важный для тезиса Лено, подлинным.
Лено использует и цитирует труд Кирилиной. Однако он не информирует своих читателей о том, что Кирилина тоже воспроизводит протокол (на русском языке) первого признания Николаева — и этот протокол значительно отличается от протокола Лено. Мы рассмотрим здесь эти различия.
[Рассмотреть]
Петухов и Хомчик
Однако сначала мы должны рассмотреть примечание в статье от 1990 г. Председателя Военной Коллегии Верховного Суда СССР и его помощника. В этой статье, цитируемой и Кирилиной, и Лено, мы читаем следующее:
На первом допросе 1 декабря Николаев не дал никаких показаний по существу, работниками Ленинградского УНКВД были заполнены лишь анкетные данные.
В последующем он отказывался подписывать протоколы, а в одном случае даже пытался порвать протокол.
Присутствовавший 1 и 2 декабря на этих допросах бывший сотрудник УНКВД Исаков в объяснении от 15 марта 1961 г. сообщил, что Николаев находился «в состоянии какой-то прострации», выглядел «каким-то совершенно потусторонним человеком… Это был не мыслящий человек, а мешок с костями и мышцами, без всякого разума… Николаев очень долго вообще отказывался что-нибудь отвечать. По-моему, он тогда ничего не соображал… Он лишь плакал… По его словам, он достаточно натерпелся жизненных неприятностей от отсутствия к нему внимания со стороны горкома партии и лично С. М. Кирова. Николаев… вел себя как человек, находящийся в состоянии сильной депрессии, или аффекта. Он буквально каждые пять минут впадал в истерику, а вслед за этим наступало какое-то отупение, и он молча сидел, глядя куда-то в одну точку».
Мы должны допустить, что Петухов и Хомчик имели допуск ко всем первоисточникам, включая допросы Николаева. Здесь они недвусмысленно заявляют, что Николаев не сказал ничего вразумительного на первом допросе 1 декабря 1934 г.
Кирилина также цитирует свидетельские показания бывшего сотрудника НКВД Фомина (К 250), которые Лено приводит следующим образом:
Заместитель начальника Управления Федор Тимофеевич Фомин впоследствии так описывал поведение Николаева в первые часы после ареста: «Убийца долгое время после приведения в сознание кричал, забалтывался и только к утру стал говорить и кричать: "Мой выстрел раздался на весь мир"» (Л 173).
Кирилина нашла свидетельские показания в отчете Петра Поспелова хрущевской эпохи, который продолжил немного дальше цитату Фомина:
Я ему говорил, что за этот выстрел кроме проклятья от народа вы ничего не будете иметь. На неоднократные вопросы, задаваемые мной и заместителем начальника О.О.Янишевским, — «Кто побудил тебя, Николаев, произвести этот выстрел?», он впадал в истерику и начинал кричать, но ответа никакого не давал (заявление т. Фомина от 26 марта 1956 г.).
В более ранней статье до написания первого издания своей книги Кирилина заявляла, что были два медицинских заключения о состоянии Николаева, датированные 1 декабря 1934 г., и они оба подтверждают факт, что подозреваемый говорил бессвязно.
В следственном деле Николаева имеются два акта его медицинского освидетельствования, датированные 1 декабря. Один составлен через два часа после ареста. В нем говорится: «Николаев на вопросы не отвечает, временами стонет и кричит, признаков отравления не отмечаются, имеются явления общего нервного возбуждения».
Лено цитирует показания Исакова (Л 173) и статью Петухова и Хомчика (№ 37, с. 764–765), как это делает Кирилина (К 250–251). Но это лишь добавляет проблем. Мы рассмотрим их поочередно.
• Как Кирилина, так и Лено заявляют, что Исаков присутствовал на допросах Николаева 2 декабря, цитируя Петухова и Хомчика. Но Петухов и Хомчик заявляют, что Исаков присутствовал на допросах как 1-го, так и 2-го декабря.
Лено также утверждает, что «подписи Фомина и Исакова стоят как на допросах Николаева от 1, так и от 2 декабря» (№ 37, с. 764). Он все-таки приводит допрос от 2 декабря, подписанный Фоминым, Янишевским (которого называл Фомин) и Исаковым (Л 260–261). Однако подписи Исакова нет на «Допросе от 1 декабря» ни у Кирилиной, ни у Лено, тогда как подпись Фомина есть на варианте Лено, но ее нет на документе Кирилиной. В своей статье 1993 г., цитата из которой приведена выше, Кирилина заявляла:
На допросах 1, 2, и 3 декабря Николаев фактически не ответил ни на один поставленный следователями вопрос. Были записаны лишь его анкетные данные и многочисленные заявления: «Я совершил индивидуальный террористической акт в порядке личной мести». Подписать протоколы он отказался.
Эта формулировка так похожа на текст Петухова и Хомчика, что, возможно, Кирилина скопировала его непосредственно у них.
• Ни Кирилина, ни Лено не упоминают тот факт, что Петухов и Хомчик отрицают, что Николаев вообще сделал хоть какое-то связное признание на первом допросе. Заявления Исакова и Фомина тоже согласуются с этим заключением. Они, несомненно, подтверждают, что Николаев не сделал никакого признания 1 декабря.
• Лено смущает расхождение в датах. Он пытается разрешить эту проблему словами «кажется, сотрудники НКВД смогли провести настоящий допрос Николаева лишь около полуночи с 1 на 2 декабря или даже позже» (Л 173). Однако «первый допрос», который представляет Лено, датирован 1 декабря. Почему сотрудники НКВД поставили неправильную дату?
• Лено уже признавал, что вряд ли проводился хотя бы один допрос Николаева 1 декабря. Он был вынужден допустить, что допрос, датируемый 1 декабря, который он воспроизводит, должен был проводиться «около полуночи с 1 на 2 декабря или даже позже».
Но если вряд ли мог быть хотя бы один допрос 1 декабря, отсюда следует, что наверняка их не могло быть больше одного. В таком случае где допрос от 1 декабря с подписью Исакова, на который ссылается Лено?
Два разных протокола «Допроса Николаева 1 декабря»
Мы видели, что есть серьезные проблемы с любой версией допроса Николаева, датированного 1 декабря. И более того Кирилина и Лено воспроизводят разные протоколы, причем оба претендуют на то, что их тексты являются допросом Николаева от того же числа, 1 декабря.
Текст Кирилиной короче. Большей частью он, кажется, очень похож на первую часть текста Лено. Но есть некоторые значительные отличия между текстами Кирилиной и Лено:
— в тексте Кирилиной Николаев ссылается на письма Кирову и Сталину, тогда как в тексте Лено эта ссылка необъяснимым образом отсутствует;
— текст Кирилиной начинается с установления личности обоих сотрудников НКВД, проводивших допрос: Лобова и Медведя. В начале текста Лено таких строчек не существует;
— текст Кирилиной заканчивается подписью Лобова. Подпись Медведя отсутствует. В конце текста Лено пять подписей: Медведь, Фомин, Молочников, Янишевский и Стромин. Фамилии Лобова нет вообще;
— ни в тексте Кирилиной, ни в тексте Лено нет подписи Исакова;
— Текст Кирилиной заканчивается подписью Николаева. А текст Лено информирует нас, что Николаев отказался подписать протокол и попытался порвать его.
Текст Лено также значительно длиннее текста Кирилиной. Кажется, что текст Кирилиной минус пять слов о письмах Николаева Сталину и Кирову, присутствующие в тексте Кирилиной, но отсутствующие в тексте Лено, был увеличен путем добавления дополнительной части в конце. Здесь мы рассмотрим эту дополнительную часть в тексте Лено.
• По окончании текста общего и для Кирилиной, и для Лено первые предложения текста Лено читаются следующим образом:
Вопрос: Ваш брат Петр знал об этом плане?
Ответ: Если бы он знал о нем, он тотчас сдал бы меня (милиции).
Кажется маловероятным, что уже 1 декабря через несколько часов после убийства Кирова (которое произошло в 16.30) НКВД-шники смогли бы обнаружить, арестовать и допросить брата Николаева о письменном плане Николаева. Ни Кирилина, ни Лено не упоминают ни о каком допросе Петра Николаева до 3 декабря. Следовательно, эти строки несовместимы с допросом Николаева 1 декабря (или, как предпочел бы Лено, 1–2 декабря).
• Следующий отрывок касается возможной связи с Германией:
Вопрос: В вашей записной книге для деловых встреч есть адрес и номер телефона немецкого консульства в Ленинграде, написанный вашей рукой. Кто дал вам этот адрес и номер телефона?
Ответ: Адрес и номер телефона немецкого консульства в Ленинграде я списал из телефонного справочника 1933 г.
Вопрос: С какой целью?
Ответ: Я сделал эту запись специально, чтобы показать партии впоследствии, что я якобы (sic) много пострадал и чтобы пойти по самому легкому пути разоблачения и сигнализирования (о несправедливостях, доставленных мне). Я был одержим идеей навлечь на себя подозрение в контактах с иностранцами, и чтобы вследствие этого (sic) меня арестовали, и тогда бы у меня появился шанс разоблачить все акты произвола, о которых я знал.
Это не внушающее доверия заявление Николаева кажется очень путанным и вызывает ряд приводящих в замешательство вопросов.
• Следователи только что начали спрашивать Николаева о плане убийства, который они нашли при нем. Но задав лишь один вопрос о нем, они отбрасывают этот момент и продолжают дальше. Затем следователи сказали Николаеву, что его брат Петр знал о плане. Николаев опроверг это, и опять следователи просто отбросили всю тему.
Просто дело в том, что следователи не действуют так. Они вряд ли бы удовлетворились единственным простым ответом на вопросы по убийству, не говоря уже о возможном существовании заговора.
• Ответ Николаева об информации по немецкому консульству в его записной книжке вообще бессмыслен. Посещение немецкого консульства могло навлечь подозрение на него, чего он и хотел предположительно по его утверждению — хотя мы позже узнаем, что он действительно посетил консульство Латвии и никто не заметил.
Однако абсурдно говорить, что переписывание адреса в его записную книжку «навлекло бы подозрение». Кто бы знал, что он там есть? Более того, Николаев явно попытался застрелиться несколько секунд спустя после убийства Кирова, поэтому у него вряд ли «был бы шанс разоблачить все акты произвола». Однако это пустило бы следователей НКВД по ложному следу — на поиски связи немцев с убийством — если бы Николаев действительно застрелился.
• Николаев был теперь под арестом — за убийство Кирова. И тем не менее ни в одном из допросов, воспроизводимых Кирилиной или Лено, он не «разоблачает все акты произвола». Хотя он заявляет, что он совершил убийство, чтобы привлечь внимание к несправедливостям по отношению к нему, он не произносит речей об этих предполагаемых несправедливостях и даже не сообщает подробностей. Несмотря на внимание всего НКВД и партии к нему, вот все, что он сообщает:
…мое отчуждение от партии, от которой я отдалился из-за событий в Ленинградском институте Истории Партии, во-вторых, отсутствие работы и материальной и важнее всего моральной помощи от партийных организаций…..на протяжении последних восьми-десяти лет моего жизненного пути и труда накопился запас несправедливостей со стороны отдельных правительственных служащих по отношению к живому человеку. Некоторое время я выносил все это, пока я был вовлечен непосредственно в полезный общественный труд, но когда я в конце концов оказался дискредитирован и отчужден от партии, тогда я решил просигнализировать обо всем этом партии.
Я рассматривал и все еще рассматриваю это нападение как политический акт.
Этим убийством я хотел вынудить партию обратить внимание на живого человека и на бессердечное бюрократическое отношение к нему.
Все эти жалобы расплывчаты и носят чрезвычайно общий характер. Среди них нет ни одного конкретного примера воображаемой несправедливости. Однако Николаев только что дал показания, что он убил Кирова именно для того, чтобы продемонстрировать конкретные примеры несправедливого отношения к нему. Не «разоблачив» никаких «актов произвола», заявления Николаева однозначно наводят на мысль, что «разоблачение произвола» вовсе не было его мотивом — у него не было готового списка таких «актов произвола».
• При всех тех опасениях, которые Советский Союз испытывал к немецкому нацизму, насколько вероятно, что следователи НКВД прекратили бы задавать вопросы об этом немецком связном после двух коротких вводных вопросов?
• Один заключительный момент: оправдывая свое убийство, Николаев сначала заявляет:
Я прошу, чтобы вы зафиксировали, что я не враг рабочего класса и что, если бы не произошли недавние трудные события в институте, я перенес бы все трудности, от которых я страдал, и не зашел бы так далеко, до попытки совершения убийства.
Однако после короткого находчивого ответа следователя Николаев меняет позицию на противоположную и противоречит самому себе. Он круто меняет мнение о том, что он вначале отрицал, что он «враг рабочего класса», а потом передумал:
Да, должен признать, я поступил с моральной точки зрения как враг рабочего класса, совершив покушение на жизнь товарища Кирова…
Еще более разительно его внутреннее противоречие в отношении его мотива:
…но я поступил так под влиянием душевных страданий и глубокого впечатления, которое произвели на меня события в институте, которые поставили меня в безвыходное положение.
Поначалу он продолжает объяснять убийство как вид протеста против «недавних тяжелых событий в институте» и «трудностей», напоминающих нам о его заявлении, что он желал «разоблачить все акты произвола, о которых я знал». Но потом он говорит, что действовал «под влиянием душевных страданий…». Эти слова представляют убийство не как акт сознательного политического протеста, на чем он настаивал до сего момента, а, скорее, умаляет его до поступка человека с психическим расстройством. Эти замечания деполитизируют его убийство.
Выводы
• Благодаря Петухову и Хомчику мы можем быть вполне уверены, что не было никакого допроса Николаева 1 декабря. Николаев говорил бессвязно. НКВД-шники записали его личные данные — у нас нет этого документа — и ничего больше.
• Но если дело в этом, тогда тексты и Кирилиной, и Лено — фальшивки или содержат фальсифицированные фрагменты, такие как дата, а также и другие существенные фальсификации.
Мы не можем исключить возможность, что они были сделаны людьми Хрущева в 1956 г., когда, как информирует нас Лено, Хрущев старался изъять любые свидетельства того, что Николаев, возможно, действовал как участник заговора и, следовательно, старался представить доказательства того, что он был «убийцей-одиночкой». Если бы он не был «убийцей-одиночкой», то нужно было бы создать доказательства. Поддельные допросы 1 декабря удовлетворили бы эту потребность.
Однако мы полагаем, что более вероятно, что эти подложные допросы были созданы в то время, в декабре 1934 г. Как мы увидим далее в нашем исследовании досудебных признаний Генриха Ягоды, он свидетельствовал, что лишь с большой неохотой согласился не мешать покушению на Кирова. Неодобрение Ягодой убийства наводит на мысль, что он мог попытаться изобразить деяние Николаева как деяние одиночки, чтобы отвлечь внимание от заговора. По крайней мере Ягода попытался бы увести следствие по ложному пути. Медведь нес непосредственную ответственность за безопасность Кирова, и на него легла бы вина за его неспособность защитить Кирова. Но, по словам Ягоды, Медведь не входил в заговор. Медведю было бы все равно, был ли убит Киров заговорщиками или убийцей-одиночкой.
Версия Енукидзе
Благодаря документу, опубликованному Лено, мы знаем, что Авель Енукидзе изо всех сил поддерживал теорию «убийцы-одиночки» фактически со дня убийства Кирова. Енукидзе распространил версию, что у Кирова была интрижка с женой Николаева Мильдой Драуле. Обвиняемые в «Кремлевском деле» 1935 г. распространяли тот же слух. По-видимому, они заимствовали его у Енукидзе. Никогда не было никаких доказательств в подтверждение этой сплетни. Николаев никогда не упоминает о ней или о какой-либо личной враждебности к Кирову, даже в своих объемистых дневниках...
Почему Енукидзе распространял эту очевидно лживую версию?..
Признания Ягоды наводят на ответ. У Енукидзе был тот же мотив, что и у Ягоды, который старался отвлечь внимание от заговора. Енукидзе и Ягода были вовлечены в свой собственный заговор и поэтому не хотели, чтобы Сталин и НКВД заранее насторожились в отношении заговоров. У нас есть два допроса Енукидзе 1937 г., которые подтверждают его участие в заговоре правых. Хотя Енукидзе не упоминает в них убийство Кирова, он, должно быть, упоминал о нем в других. Ягода рассматривал убийство Кирова в досудебных допросах и упоминал Енукидзе. Поэтому следователи НКВД наверняка очень тщательно допросили бы и Енукидзе об убийстве Кирова.
Этот «допрос» от 1 декабря — единственный, в котором Николаев настаивает на том, что он убил Кирова в одиночку по своей собственной инициативе.
• Кирилина (К 216) воспроизводит одно предложение, которое она соотносит с допросом Николаева от 2 декабря. Лено (Л 260–261) воспроизводит более длинный отрывок из допроса 2 декабря, который не содержит этого предложения. Николаева не спрашивают, действовал ли он один или у него были сообщники, и он не отвечает на него.
• У нас есть один допрос Николаева от 3 декабря. Кирилина (К 215–216 и 408–409) говорит, что она воспроизводит его полностью. Очевидно, это правда, поскольку он соответствует трем частичным выдержкам из него в книге Лено (Л 157, 167, 249–250). Николаев не делает заявления по поводу того, он убийца-одиночка или нет.
• У нас есть один допрос Николаева от 4 декабря. Кирилина сообщает нам (К 277), что у него были «новые следователи». Очевидно, к 4 декабря люди Медведя из Ленинградского УНКВД были под подозрением и их заменили людьми Ежова. В части, воспроизводимой Лено (Л 281–282), Николаев теперь заявляет, что его связи с троцкистами «повлияли на его решение убить товарища Кирова», и он называет Шатского, Котолынова, Бардина и Соколова. Это согласуется с короткой цитатой в книге Кирилиной (К 277) из этого же допроса.
Это признание, очевидно, приободрило следователей. Лено (Л 285) говорит, что Николаев был допрошен пять раз 5 декабря. Письмо Агранова Сталину от 5 декабря, в переводе у Лено (Л 285–287), раскрывает информацию о том, что Николаев начал называть других заговорщиков среди членов троцкистско-зиновьев-ского блока (текст на русском языке доступен уже десять лет в «Запрещенном Сталине» Василия Сойма).
Кирилина (К 281) говорит, что «после 4 декабря» Николаев признал, что
«он был членом подпольной, контрреволюционной организации», «участники стояли на платформе троцкистско-зиновьевского блока», «с Кировым у бывшей оппозиции имеются свои особые счеты в связи с той борьбой, которую он организовал против ленинградских оппозиционеров».
Мы знаем, что такой блок был из писем Седова и Троцкого в Гарвардском архиве Троцкого. Вполне возможно, что этот документ впервые раскрыл НКВД, что существовал блок зиновьевцев и троцкистов!
Однако Кирилина не сообщает нам, как долго «после 4 декабря» Николаев делал эти признания, или почему кажется, что она не знает об этом. Удалось ли ей увидеть настоящий протокол? Или она воспроизводит копию чего-то того или иного, что ей дали? Кирилина очень часто поступает так — скрывая от читателей информацию, необходимую для оценки свидетельств, которые она представляет. Лено действует так же.
• 6 декабря Николаев впервые называет конкретно Шатского и Котолынова как участников «террористического акта» (К 277). По словам Лено (Л 288), Николаев говорил, что Котолынов планировал попытку убийства Сталина. С этого момента Николаев и остальные подозреваемые разрабатывают детали заговора.
Единственный допрос, о котором известно Кирилиной или Лено, в котором Николаев однозначно заявляет, что он был «убийцей-одиночкой», и решительно отметает идею о заговоре с целью убийства Кирова, — это допрос от 1 декабря. Как мы показали, этот допрос более, чем проблематичен. У нас нет не одного текста, а, по крайней мере, двух. Складывается впечатление, что первоначальное признание от более раннего числа было в значительной степени подделано. Оно не может быть точным в том виде, в каком оно есть. Поскольку в данном состоянии оно не является подлинным, мы не можем принять его как доказательство чего-либо без серьезных оговорок.
Это не значит, что Николаев никогда не заявлял, что он «убийца-одиночка». Наоборот: мы можем быть гипотетически уверены, что он все-таки делал такое заявление, поскольку впоследствии он однозначно отрекается от него. В «Обвинительном заключении» Николаева и остальных, в документе, который мы изучим позднее, мы читаем следующие заявление:
В показаниях от 13 декабря с. г. Н и к о л а е в Л. так прямо и говорит:
«…Я должен был изобразить убийство Кирова как единоличный акт, чтобы скрыть участие в нем зиновьевской группы» (с. 19).
Однако в любом случае мы ожидали бы, что Николаев сделает в начале заявление такого рода. Николаева поймали с поличным. Он совершенно не мог отрицать, что убил Кирова. Что он мог отрицать — так это свое участие в заговоре. Действительно, если он на самом деле был членом заговора, мы могли бы ожидать, что он будет отрицать это. Первое правило заговорщической организации — не сообщать властям об остальных членах.
Но что значит проблематичность «первого признания» Николаева для нашего расследования, так это следующее: у нас нет достоверного текста заявления, которое сделал Николаев. Более того, это первое признание было подделано по какой-то причине.
Николаев не планировал сбегать после убийства Кирова. Он планировал покончить жизнь самоубийством сразу же после убийства, и ему это почти удалось. Его связи с зиновьевскими и троцкистскими оппозиционерами, с которыми его позднее должны были бы судить и казнить, несомненно, были бы раскрыты НКВД, когда они захватили его дневники. Однако, по-видимому, эти записки не рассматривают подробно заговор. Если бы Николаеву удалось убить себя, ленинградских зиновьевцев, которые в конечном счете предстали перед судом вместе с ним, несомненно, допросили бы, но не было бы никаких доказательств, чтобы привлечь их. Без письменных документов, которые были найдены при нем или у него дома, с объяснением причины его поступка, его дневники оказались бы единственным документом, имеющимся в распоряжении. В них Николаев описывает свое неудовлетворение собственным положением, хотя туманно и в общих чертах.
По словам его жены Мильды Драуле, Николаев исследовал выдающихся политических убийц прошлого, таких как А.И.Желябова, одного из организаторов убийства царя Александра II в 1881 г. (Л 236, 769 п. 24). Генрих Люшков — хотя и ненадежный свидетель, но он был вовлечен в расследование — подтверждает это в общих чертах, хотя Люшков мог узнать об этом просто от Драуле. Но тот факт, что Николаев действительно исследовал этих личностей, стал бы хорошей версией прикрытия для убийцы. Такая версия очень бы пригодилась, чтобы переключить внимание от любого заговора на теорию «убийцы-одиночки».
Мы можем сделать вывод, что Николаев в самом деле хотел предстать перед общественностью «убийцей-одиночкой», действовавшим по личным мотивам. Это было бы логично, действуй он действительно в одиночку или будучи членом заговора, или и то, и другое вместе. У убийцы-одиночки не было бы никаких мотивов называть кого-либо еще, а заговорщик пожелал бы защитить своих подельников. Конечно, следователи НКВД тоже смогли бы понять это. Следовательно, даже если бы у нас были свидетельства, что Николаев заявлял некоторое время, что он «убийца-одиночка», ни один следователь просто-напросто не счел бы это простой правдой.