February 28th, 2019

Махно о кулаках

Как известно любому булкохрусту, кулаки - это наиболее трудолюбивые крестьяне, в отличие от всякой голытьбы, за что эта самая голытьба под предводительством кровавых жидобольшевиков их и изничтожала. А вот что пишет в своих Воспоминаниях Нестор Иванович Махно:

С первых же дней выступления я был противником того, чтобы объедать трудовое население, когда можно обойтись без этого. Я попросил собравшееся население сказать открыто, где живут кулаки, имеющие овец, телят, чтобы можно было у них взять две-три овцы на суп бойцам.

То есть выходец из крестьянской семьи, прекрасно знавший, кто есть ху на деревне, чётко делил сельских жителей на трудовое население и кулаков.



Об отношении немцев к другим нациям

Из материалов Нюрнбергского процесса.

Из записи речи рейхсфюрера СС Гиммлера, произнесенной 4 октября 1943 г. в Познани перед группой генералов СС
Как живут русские, как живут чехи, мне совершенно безразлично. Все то, что у других наций принадлежит к хорошей крови, подобной нашей, мы себе возьмем, похищая для этого, если необходимо, их детей и воспитывая этих детей у себя. Вопрос о том, живут ли нации в довольстве или живут в голоде, интересует меня только постольку, поскольку нам необходим рабский труд для нашей культуры, в ином отношении он не представлял бы для меня никакого интереса. Погибнут ли десять тысяч русских баб от изнурения во время рытья противотанковых рвов, меня не интересует. Для меня важно только одно — когда этот ров будет закончен для Германии.

[Читать далее]Из совершенно секретного меморандума, подготовленного 12 июня 1944 г. для министерства оккупированных Восточных территорий
Армейская группа «Центр» хочет захватить 40—50 тысяч юношей в возрасте от 10 до 14 лет, которые находятся на захваченной территории и привезти их в империю...
Имеются намерения использовать этих юношей в первую очередь... на германских ремесленных работах в качестве учеников, которые после двух лет обучения будут превращены в квалифицированных рабочих. Это должно быть организовано через посредство как технических, так и других учреждений, а именно — организацию Тодт. Это мероприятие приветствуется германскими ремесленниками, так как оно представляет собой решающее мероприятие, которое урегулировало бы вопрос недостатка рабочей силы...
Это мероприятие ставит своей целью не только предотвратить усиление вражеской военной мощи, но и сократить его биологические потенциалы с точки зрения перспектив на будущее; за эти идеи высказались не только имперский руководитель СС, но также и сам фюрер.

Из инструкции комендантам концентрационных лагерей
...4. Комендант лагеря несет всю ответственность за использование лиц, пригодных для работы. Это использование должно быть в полном смысле этого слова выматывающим с целью добиться наибольшей производительности труда. Задания устанавливаются только главой департамента «Д» в централизованном порядке. Комендантам лагерей запрещается соглашаться выполнять по их собственной инициативе работы, предложенные третьими лицами, или вести переговоры об этом.
5. Рабочий день не ограничен. Продолжительность рабочего дня определяется видом предприятия и характером работы. Продолжительность рабочего дня устанавливается только лишь комендантами лагерей.
6. Любые условия, которые могут привести к сокращению рабочего дня (как то: еда, поверки и т.д.), должны быть сокращены до минимума. Запрещено совершать длительные переходы к месту работы, а также запрещено делать вечерние перерывы только для принятия пищи...

Из «Указания по обращению с иностранными рабочими из гражданского населения, находящимися в Империи»
Восточные рабочие носят знак «ост» (прямоугольник с бледноголубой окантовкой, на синем фоне белыми буквами написано слово «ОСТ»)...
Не делать йикакой разницы между украинцами, кавказцами, армянами и т.д.
1) Восточных рабочих содержать в закрытых лагерях, построенных специально как лагери для рабочих, под постоянной охраной часовых и начальника лагеря.
На мелких сельскохозяйственных предприятиях или в единоличных хозяйствах, где разрешено использование восточной рабочей силы, может быть разрешено помещать рабочих вне лагеря в хорошо запирающемся помещении, где есть немец-мужчина, который может взять на себя функции контроля.
2) Половая связь между немцами и восточными рабочими запрещена и карается для восточных рабочих смертью, для немцев — отправкой в концентрационный лагерь.
3) Посещение церкви восточным рабочим запрещено, духовная опека со стороны немцев не разрешается...
5) Восточные рабочие, используемые индивидуально в сельскохозяйственной местности, должны проводить свой досуг в хозяйстве работонанимателя; разрешение на отлучку под соответствующим немецким надзором должно предоставляться в известной степени как поощрение.
Восточные рабочие имеют право пойти к врачу только в сопровождении немцев...

Из «Памятки домашним хозяйкам об использовании восточных работниц в городских и сельских домашних хозяйствах»
Всякий иностранец по личному поведению и политическим взглядам каждого немца судит об убеждении всего нашего народа. Иностранные работницы должны видеть в домашней хозяйке и в членах ее семьи достойных представителей немецкого народа.
Вопросы нашей национальной жизни (как, например, разговоры о трудностях и заботах, обусловленных войной) не должны затрагиваться в присутствии этих иностранных работниц.
В своем отношении к восточной работнице немецкая семья должна учитывать условия военного времени и, естественно, избегать неуместного сближения с нею...
Если в исключительных случаях в одном и том же домашнем хозяйстве используются одновременно немецкие домашние работницы и восточные работницы, то немецкой домашней работнице следует поручить преимущественно задачи обслуживания семьи, а также поручить ей надзор за восточной работницей.
Немецкие домашние работницы должны быть во всех отношениях в привилегированном положении...
Глава семьи обязан немедленно после приема на работу в свое домашнее хозяйство восточной работницы зарегистрировать ее в полиции.
Восточные работницы обязаны носить на своей верхней одежде на правой стороне груди знак «ост». Этот знак можно получить при регистрации работницы в полиции.
Если вследствие длительного отсутствия членов семьи невозможно осуществление надзора над восточной работницей в домашнем хозяйстве, об этом следуете немедленно известить трудовое управление, с тем-, чтобы в случае необходимости восточная работница могла быть на это время использована в другом месте.
...Восточные работницы, используемые в домашнем хозяйстве в империи, находятся в специфических трудовых условиях. Немецкие положения, касающиеся условий труда и правил охраны труда, относятся к ним лишь постольку, поскольку на этот счет будут даны специальные указания...
...Права на свободное время восточные работницы не имеют. Восточные работницы имеют право находиться за пределами домашнего хозяйства лишь для выполнения обязанностей, связанных с потребностями домашнего, хозяйства.
Однако при хорошем поведении в качестве вознаграждения им может быть предоставлена возможность один раз в неделю в течение трех часов находиться без работы за пределами домашнего хозяйства. Эта прогулка должна заканчиваться до наступления темноты, во всяком случае не позднее 20 часов.
Посещение ресторанов, кино, театров и других заведений запрещается. Не разрешается также посещение церквей...
...восточные работницы, используемые в домашнем хозяйстве, мобилизуются на неопределенное время...
§12: Немец не должен жить в одной комнате с восточной работницей...
...§14: ...одежда, как правило, восточной работнице не предоставляется...

Из «Политического отчета» профессора биологопалеонтологического института государственного университета в Познани доктора Пауля В. Томсона от 19 октября 1942 г.
Хотя здесь, на востоке, на меня возложены чисто научные задачи, я чувствую себя обязанным присоединить к моему деловому докладу общий политический отчет. Я должен откровенно и честно заявить, что я возвращаюсь на родину с самыми тяжелыми впечатлениями.
В этот час, когда решается судьба нашего народа, каждая ошибка может иметь роковые последствия.
С польским или чешским вопросом мы можем разделаться, на это хватит биологических сил нашего народа. Такие маленькие национальности, как эстонцы, латыши и литовцы, должны либо приспособиться к нам, либо погибнуть.

Г. З. Иоффе о колчаковском перевороте. Часть I

Из книги Генриха Зиновьевича Иоффе "Колчаковская авантюра и её крах".

Случайным или преднамеренным был отъезд Колчака из Омска за несколько дней до переворота? Не создавали ли заговорщики, с одной стороны, алиби для будущего диктатора, а с другой - не хотели ли воспользоваться отсутствием Болдырева? А самое главное - знал ли Колчак о том, что должно произойти в Омске? Анонимный автор обширных мемуаров о гражданской войне на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке, сотрудник уфимских «Отечественных ведомостей» (издавались членом «Национального центра», правым кадетом А. С. Белоруссовым) писал: «Трудно поверить, чтобы до решительного заседания Совета министров и ареста членов Директории адмирал Колчак не понимал, что готовится переворот. Может быть, для г-на Гинса все, что случилось в дневном заседании Совета министров 18 ноября, и было неожиданностью, но для активно действующих лиц все было заранее предусмотрено и все роли заранее распределены...».
Такого же мнения придерживается и уже упоминавшийся И. Серебренников. По его убеждению, Колчак был осведомлен о заговоре «и дал заговорщикам свое согласие принять на себя бремя диктатуры». В связи с этим Серебренников вспоминает небольшой, но весьма показательный эпизод, который произошел с ним в ночь на 18 ноября. Он возвращался из гостей и неожиданно был арестован военным патрулем. Освободил его случайно проезжавший казачий наряд во главе со знакомым Серебренникову есаулом Поротниковым. На недоуменный вопрос: «Что происходит?» - есаул сообщил, что только что арестована Директория. «Кто же будет?» - спросил Серебренников и тут же получил категорический ответ: «Будет адмирал Колчак!».
Автор упомянутых мемуаров о гражданской войне в Сибири и на Дальнем Востоке сообщает, что в 1921 г. он беседовал с двумя лицами, «заслуживающими полного доверия» и стоявшими близко к перевороту. По утверждению одного из них, «адмирал накануне переворота был предупрежден о готовящемся акте». Он в принципе не возражал против «реконструкции власти», но по вопросу о его личной кандидатуре несколько колебался. Поставил условие: личная безопасность членов Директории, поскольку, по его мнению, политически важна была бескровность переворота. Ему дали в этом заверения, и он согласился.
[Читать далее]
Другое лицо, с которым беседовал автор воспоминаний, сообщило, что в среде заговорщиков имелось сильное течение (ему особенно сочувствовали командиры казачьих отрядов), настаивавшее на том, чтобы члены Директории и вообще учредиловцы были ликвидированы решительно и беспощадно. Косвенное подтверждение тому - письмо Вологодского Колчаку, написанное на другой день после переворота - 19 ноября. Вологодский ставил в нем условием своего пребывания в Совете министров «сохранение жизни Авксентьева, Зензинова, Аргунова, Роговского». Он просил «принять меры к охране жизни и здоровья этих лиц и предоставить им возможность вполне приличного существования, хотя бы в условиях изоляции». Вологодский, по-видимому, знал о том, что нависало над головами «директоров».
Ход переворота свидетельствует о том, что верх все же взяли «умеренные», те, кто стремились придать ему максимум «легальности». Действительно, на первый взгляд все выглядело так, будто офицеры самочинно арестовали Директорию, вследствие чего она «распалась», перестала существовать; затем Совет министров вступил в свои права и «законно» передал власть диктатору - «верховному правителю». Не так уж трудно понять, почему Колчак настаивал именно на таком или примерно таком варианте: он должен был придать случившемуся некую «демократическую» видимость, что было важно как с точки зрения внутренней, так (может быть, еще важнее) и внешней политики, отношений с союзниками. И все же, как мы увидим дальше, другое, крайнее течение не осталось полностью неудовлетворенным: спустя месяц (в декабре 1918 г.) черносотенно настроенные офицеры зверски расправились с группой эсеров-учредиловцев, находившихся под арестом в Омске после событий 18 ноября.
В соответствии с сохранившимся в архиве письмом квартирмейстера Сибирской армии полковника А. Д. Сыромятникова И. Михайлову («Ивану Андреановичу» - как сказано в письме) тремя главными организаторами ноябрьского переворота были В. Н. Пепеляев, фактически руководивший кадетскими организациями Сибири, И. Михайлов и он сам, Сыромятников. Они представляли три силы внутренней контрреволюции, на которых базировался переворот: политическую - сибирских кадетов, социальную - торговцев-промышленников и финансистов и военную - офицеров-монархистов. Обязанности организаторов были определены довольно четко. Пепеляев должен был «вызвать в политических кругах благожелательное отношение к перевороту». И. Михайлов помимо финансового обеспечения взял на себя задачу «склонить Совет министров к передаче всей полноты власти адмиралу Колчаку». Сыромятников отвечал за организацию переворота «в военном отношении», поддерживал связи с офицерами академии Генерального штаба, возглавляемыми генералом Андогским.
Как пишет Сыромятников, все эти задачи были теснейшим образом связаны. Когда одному из главных исполнителей переворота, полковнику Волкову, предложили осуществить центральный пункт плана - арестовать членов Директории, он поставил несколько условий: дать заверение в сочувствии перевороту «общественных групп», обязательное личное участие Пепеляева, гарантии в том, что союзники не будут предпринимать какие-либо контрмеры, и, наконец, важное для самого Волкова условие: производство его в генералы. Были приняты все условия, в том числе и относительно позиции союзников.
Вопрос об их отношении к колчаковскому перевороту имел, как видим, исключительно важное значение. Ясно, что без их поддержки «переворотчики» вряд ли решились бы действовать. Собственно, одно из условий, выдвинутых Волковым, прямо свидетельствует об этом. Но входили ли союзнические агенты непосредственно в состав «переворотной команды»? На этот счет имеются различные точки зрения.
Авксентьев (как, впрочем, и другие члены свергнутой Директории) уверял, что переворот «подготовили некоторые из союзников, которые имели в Сибири «переворотчика» - генерала Нокса, как в Архангельске они имели «переворотчика» - генерала Пуля». Однако в обоснование этого тезиса не приводилось конкретных данных
Французские представители в Сибири (главнокомандующий союзными войсками генерал М. Жаннен и его штабные офицеры) «инженерами» омского переворота считали своих коллег - англичан. В своих мемуарах Жаннен писал, что Колчак находился у них «в кармане»: генерал Нокс провел необходимую подготовку еще в октябре, когда находился в Омске, а один из его офицеров - капитан Л. Стевени - принял участие в детальной разработке плана переворота. Такого рода свидетельства можно найти в воспоминаниях французского посла Ж. Нуланса и др.
Английская сторона, естественно, не склонна была подтверждать их. Но ведь именно по непосредственному указанию английской военной разведки Колчак был «повернут» из Месопотамии на Дальний Восток - в Маньчжурию, а его поездка в Сибирь осенью 1918 г. была «проконсультирована» генералом А. Ноксом именно в тот самый период, когда, как мы уже знаем, англичане и их союзники по Антанте переориентировались с «демократической контрреволюции» внутри России на правое крыло антибольшевистского фронта - на кадетско-монархическую контрреволюцию. Случайно ли, что вскоре по прибытии в Омск Колчак был взят под охрану английского батальона полковника Уорда? М. Жаннен писал, что близость Уорда - «этого ничтожества» - к адмиралу объясняется тем, что он находился под влиянием своих переводчиков - четы Франк, «реакционеров и германофилов», конкретнее тем, что мадам Франк состояла в большой дружбе «с любовницей адмирала». Это, конечно, наивное объяснение. Но Уорд безусловно подчинялся Ноксу.
Кроме Уорда в Омске во время переворота находились еще два английских офицера: уже знакомый нам капитан Л. СтеВени (он всюду следовал за Колчаком) и полковник Дж. Нельсон. Оба хорошо говорили по-русски (Стевени долго жил в Москве) и, без сомнения, располагали достаточной информацией о положении Директории. В книге П. Флеминга - американского биографа Колчака - приведены интересные материалы о деятельности этих офицеров и их шефа - генерала Нокса (в момент переворота он находился во Владивостоке), почерпнутые из английских архивов. Воспользуемся ими, правда несколько опережая события.
Уже ранним утром 18 ноября в английской военной миссии знали о свержении Директории: эту новость сообщил своим коллегам капитан из французской миссии 3. Пешков. Полковник Нельсон сразу же направился в Ставку. Колчак (он только что вернулся в Омск) сидел у себя в кабинете в английском френче, но с русскими погонами. После взаимного приветствия новоявленный «верховный правитель» предложил поднять бокал вина за дружбу и победу. Принесли шампанское, зазвучали тосты...
На другой день Нельсон сообщил Ноксу во Владивосток о случившемся, подчеркнув, что, с его точки зрения, это «абсолютно честная попытка восстановить порядок». Но шеф Нельсона, по-видимому, уже был в курсе дела. С. П. Мельгунов - автор ряда работ по истории революции и гражданской войны, написанных им в эмиграции, - широко пользовался таким источником, как личные опросы участников событий: тогда они еще были живы. Выясняя историю причастности англичан к колчаковскому перевороту, он интервьюировал и А. Нокса. По словам Мельгунова, Нокс сказал, что о готовившемся в Омске перевороте знал за 2 - 3 дня до него, находясь в Маньчжурии. Одним из его информаторов был якобы генерал К- Сахаров. При этом Нокс не отрицал, что члены его миссии, особенно полковник Нельсон, вполне могли принимать участие в каком-либо совещании, где обсуждалось предстоящее свержение Директории.
Получив депешу Нельсона, Нокс направил соответствующее донесение в Лондон и через несколько дней получил ответную шифровку за подписью начальника генерального штаба генерала Г. Вильсона. Он требовал от Нокса предупредить полковника Нельсона, что его «деятельность... рассматривается в Форин оффис как в высшей степени необдуманная и компрометирующая правительство его величества», поскольку она может вызвать подозрение о вмешательстве во внутренние дела «на стороне одной из партий Сибири». И хотя усердие и энергия Нельсона высоко ценятся, он тем не менее в дальнейшем «должен быть осторожным». От Нельсона потребовали отчета о его деятельности. В январе 1919 г. отчет был представлен в Лондон. Главный его тезис заключался в утверждении, согласно которому «англичане не принимали участия» в перевороте, хотя и располагали некоторыми данными о его подготовке. Суть резолюции начальства по докладу Нельсона сводилась к тому, что полковник может считать себя «полностью оправданным».
Приведя все эти данные, свидетельствующие о безусловной вовлеченности англичан в колчаковский переворот, Флеминг тем не менее стремится представить дело таким образом, что она в значительной мере была «самодеятельностью» британских агентов «на месте». Что же касается «больших политиков», то они якобы не санкционировали такую «вовлеченность» и после переворота будто бы выражали даже свою неудовлетворенность, поскольку уже готовились признать Директорию. Но версии такого рода слишком банальны, чтобы их принимать всерьез. Щекотливые дела всегда берут на себя «стрелочники», хорошо понимающие, что от них требуется, и дающие алиби своему начальству.
Английский историк Р. Уллмзн в своем исследовании англо-русских и англо-советских отношений 1917 - 1920 гг. также считает, что в перевороте непосредственно были замешаны полковник Дж. Нельсон и капитан Л. Стевени.
Тот факт, что союзники сыграли свою роль в перевороте, подтверждается и свидетельством самих «переворотчиков». Полковник Сыромятников, по его признанию, информировал полковника Нельсона и капитана Стевени о предстоящем перевороте и получил от них заверение в том, что «англичане, а следовательно, и французы могут гарантировать свой нейтралитет».

...
Вечером 17 ноября, в 17 час. 30 мин., за несколько часов до начала переворота, в Омск возвратился Колчак. Удивительное совпадение! Нанесшие ему визиты генералы и офицеры Ставки и Омского гарнизона (Андогский, Сурин, Лебедев, Волков, Катанаев, Красильников и др.) в один голос «определенно говорили, что Директории осталось жить недолго и что необходимо создание единой власти». При этом визитеры прямо заявили Колчаку: «Вы должны это сделать».
...
Рано утром появился начальник штаба, некий капитан Герке, и заявил, что арестованным предлагается выбор: либо они будут препровождены в тюрьму («со всеми возможными последствиями», многозначительно добавил Герке), либо их вышлют за границу. Выбор, естественно, был не сложен: члены Директории без колебаний выбрали второе. Под усиленной охраной арестованных доставили на квартиру Авксентьева, где они пробыли до 20 ноября. Здесь и состоялось подписание «соглашения» между старой и новой властью: Авксентьев и Кo отправлялись за границу с условием, что они не будут вести политической деятельности против Колчака и его правительства. Вечером 20 ноября поезд уносил членов бесславной Директории в Китай, откуда они кружным путем должны были добраться до Франции.
/От себя: где стоны хрустобулочников о выдворении представителей цвета нации?/
...
Тут же возникал вопрос о новой власти, и, конечно, в виде диктатуры. Помог Виноградов, который, по характеристике В. Пепеляева, никогда ничего не понимал. А на сей раз понял все. Виноградов заявил, что после случившегося он слагает свои полномочия как член Директории. Это означало, что в ней остаются лишь двое: Вологодский и Болдырев, который к тому же отсутствовал. Вопрос о возможности сохранения Директории отпадал, таким образом, сам собой. И тогда на обсуждение поставили одно предложение: об объединении гражданской и военной власти в одном лице, т. е. об установлении диктатуры. «Кем был поставлен этот вопрос, - говорил Колчак на допросе, - я точно не могу сказать, но кажется, что он был поставлен одним из военных».
Из воспоминаний Бафталовского следует, что этим военным являлся все тот же Сыромятников. Он якобы заявил, что у него на руках имеются документы, свидетельствующие о «сильном брожении в рабочей массе, о пропаганде в армии» и, главное (это была фальшивка), о «намерении эсеров и других революционных элементов захватить власть». Выход из этой «катастрофической ситуации» предлагался один: «необходимо установить единоличную власть». Сыромятников будто бы тут же был поддержан генералом Розановым - начальником штаба Ставки. Он «стукнул кулаком по столу и сказал, что от имени армии требует диктатора». Сразу же было названо имя Колчака, однако Розанов будто бы «опять стукнул кулаком и от имени армии потребовал Болдырева». Ввиду возникшего разногласия министр финансов И. Михайлов произнес «с улыбкой»: надо баллотировку. Он, конечно, знал, почему улыбался, да и другие присутствующие знали это: исход баллотировочной комедии был уже, по-видимому, всем ясен.
По свидетельству будущего управляющего делами колчаковского правительства Г. Гинса, Колчак, когда был военным министром, вел замкнутый образ жизни, «выходил мало», а на заседаниях правительства, на которые неохотно являлся, «довольно угрюмо молчал». Это подтверждает И. Серебренников, присутствовавший на заседании, состоявшемся сразу после переворота. Он пишет, что против обыкновения Колчак вдруг «с пафосом» произнес речь. Он говорил об искоренении большевизма, об усилении тыла и фронта, о борьбе с эсерством. Он, пишет Серебренников, «торопил Совет министров с решением обсуждаемого вопроса».
Когда подсчитали голоса, оказалось, что за Колчака подано 10 голосов, за Болдырева - один. [I] Поскольку, как мы знаем, в заседании участвовали 12 человек, один голос «исчез». Бафталовский утверждает, что это был голос генерала Матковского, который перед голосованием «поспешил немедленно исчезнуть из зала заседания, ибо не был твердо уверен, в какую сторону уклонится чаша весов...». Он снова появился, когда голосование было уже окончено. Небольшой комический штрих в наскоро разыгранной оперетке «исторического» совещания. Другим таким же штрихом было присвоение Колчаку звания полного адмирала за победу, которую одержала его «переворотная команда» на суше.
Итак, все было кончено. Совет министров принял единственно возможное решение. Если бы он, утверждает Серебренников, принял какое-то иное решение, его немедленно разогнали бы те же силы, которые в ночь на 18 ноября совершили переворот; министры были бы арестованы, а Колчак все равно был бы провозглашен диктатором и сам сформировал бы Совет министров.
Одновременно с высылкой Авксентьева, Аргунова, Зензинова и Роговского новоявленный «верховный правитель» учинил комедию суда над главными «путчистами»: командующим Сибирской казачьей дивизией полковником В. И. Волковым, командиром 1-го Сибирского казачьего Ермака Тимофеевича полка войсковым старшиной А. В. Катанаевым и командиром партизанского отряда войсковым старшиной И. Н. Красильниковым. Разыскивать их не пришлось: 19 ноября они сами явились к министру юстиции Старынкевичу, а затем и к Колчаку с «повинной». Юридический фарс превратился в суд над высланными членами Директории, которые были обвинены в том, что, находясь «в плену ЦК партии эсеров», вели «антигосударственную работу».

...
Таким образом, полуэсеровская-полукадетская Директория, эта сибирская керенщина, которая всей своей политикой по существу подготовила новую корниловщину - колчаковщину, фактически без сопротивления ушла в политическое небытие.



Вячеслав Никонов о НЭПе, коллективизации и индустриализации

Из  книги Вячеслава Никонова "Молотов".

Как замечают авторитетные современные историки экономики из Института российской истории РАН, «роль личности в формировании и крушении новой экономической политики значительно преувеличена. Многое происходило помимо воли политических и интеллектуальных лидеров». Нэп изначально представлял собой не какую-то стройную экономическую модель, а систему вынужденных мер, центральной из которых являлась замена продразверстки натуральным продналогом. Возникли лишь отдельные элементы рынка, что не могло позволить проявиться преимуществам рыночной экономики: свободной конкуренции, ценовому саморегулированию, наличию рынка труда, трансграничного перемещения капитала и т. д. Конкуренция была невозможна, поскольку вся крупная промышленность находилась в руках государства, была объединена в сохранившие монопольное положение тресты и синдикаты, имевшие к тому же от власти налоговые и другие привилегии. Цены не были либерализованы, правительство всегда вмешивалось в ценообразование по основной номенклатуре товаров. Рынок труда не возник из-за сохранившейся архаичной системы экономики, общинной организации деревни, отсутствия географической и социальной мобильности. А масштабные внешнеэкономические связи оставались мечтой из-за идеологического железного занавеса, хронической дефицитности советского госбюджета и торгового баланса, непризнания дореволюционных российских долгов, отсутствия доступа к мировым кредитным ресурсам. Нэп был крайне эклектичной экономической моделью, не позволявшей развиться рынку, а внутри правящей партии не было никого, кто настаивал бы на расширении рыночного начала. Споры, в том числе и со стороны правых, шли только о степени его ограничения.
Но, может быть, нэп действительно дал впечатляющий рост? К 1926 году страна действительно вышла на уровень ВВП 1913 года. Но СССР рубежа 1920-1930-х годов ничем не отличался от России начала XX века: неразвитая аграрная страна, без промышленности, подавляющее большинство населения которой жило в деревне. Ее отставание от других ведущих стран росло, а доля в мировой экономике падала. По подсчетам Пола Кеннеди, индекс валового индустриального потенциала Советского Союза в 1928 году (уровень Великобритании в 1900 году принимается за 100) составлял 72, тогда как у США -533, Англии - 135, Германии - 158. Тот же индекс, пересчитанный в душевых показателях, составил в Советском Союзе 20 процентов от английского уровня начала века. Доля нашей страны в мировом промышленном производстве сократилась с 8,2 процента в 1913 году до 5,3 процента в 1928-м, тогда как доля США достигла 39,3 процента, Германии - 11,6 процента, Англии - 9,9 процента, Франции - 6 процентов729. В целом промышленность СССР росла быстро, что нельзя было сказать о производстве средств производства, «темпы индустриализации во второй половине 20-х годов отставали от темпов износа оборудования». А многих отраслей экономики не существовало и вовсе.
[Читать далее]
Решения о темпах и масштабах индустриализации и коллективизации были приняты в условиях острого дефицита всех ресурсов. Городам не хватало хлеба, промышленности не хватало квалифицированных рабочих и оборудования. Машины простаивали из-за отсутствия топлива и сырья, поставки которых зависели от деревенской экономики. Транспорт не мог обеспечить растущие промышленные перевозки. Контролируемые цены не имели никакой связи с неконтролируемыми. И ни те ни другие «не имели экономического смысла». Юрий Жуков замечает: «Россия убирала хлеб косами, которые покупала у Германии. Мы уже строили Турксиб, вторую колею Транссибирской магистрали - а рельсы покупали в Германии. Страна не производила ни электрических лампочек, ни термометров, ни даже красок. То есть по нынешним меркам это было что-то такое африканское». Не было никакой надежды, что новые отрасли промышленности могли быть созданы с помощью рыночных механизмов, ни у одного нэпмана на это не было и не могло быть средств. Молотов скажет: «Надо чем-то жить государству! Очень трудное положение. Нам же денег никто не давал. Как быть? Вот как Сталин плохо поступал, грубо, некультурно, варварски. А поставить бы этих неварваров в те условия, пусть обеспечат жизнь государства, чтобы оно не лопнуло».
Никакой частный капитал не мог создать военное производство. Это всегда подчеркивал и Молотов, кто бы ни спрашивал его о главных причинах «большого рывка»: «Откладывать нельзя было. Фашизм начинался. Нельзя было опаздывать». Состояние оборонки в годы нэпа было хуже, чем остальной промышленности, что особенно удручало на фоне масштабных военных приготовлений западных держав. В 1928 году в СССР было произведено 25 танков - типа МС-1 (малый советский), скопированных с французского «Рено». А потребность в них по любым планам оперативного развертывания исчислялась многими тысячами. Отсюда, кстати, и та исключительная секретность, которая стала окружать всю военную сферу, - нельзя было показать слабость ни собственному населению, ни потенциальному противнику.
Состояние обороны обсуждалось на закрытых заседаниях Политбюро 1 и 8 июня 1929 года. В решении, которое готовила комиссия во главе с Ворошиловым с участием Сталина и Молотова, говорилось об «огромных недостатках» в деле подготовки страны к войне. По всем оценкам, на приведение оборонных возможностей на уровень ведущих держав требовались десятки миллиардов рублей, тогда как весь годовой бюджет страны измерялся единицами миллиардов.
Аграрный сектор был кошмаром для творцов советской плановой экономики, на что обращал внимание Владимир May: «Получалось, что в СССР существует многомиллионный слой людей, фактически (экономически) находящихся вне сферы влияния властей: крестьянство может продать зерно государству, а может и не продать. Это выходило за рамки плана, становящегося высшим законом хозяйственной жизни». Хлебозаготовительная кампания ежегодно превращалась в ужас для всех - и для крестьян, и для власти.
Один из центральных вопросов: возможно ли было увеличение производства товарного зерна и рост за счет этого инвестиций в промышленность на путях нэпа - через повышение закупочных цен на сельхозпродукцию и ослабление хлебозаготовок, как это предлагали Бухарин и другие правые? Напрасными оказались надежды, что в условиях нэпа крестьяне завалят страну хлебом. Динамика валового сбора зерна во второй половине 1920-х годов (в миллионах тонн) выглядела удручающе: 1926 год-76,8; 1927-й-72,3; 1928-й-73,3; 1929-й-71,7. Особенно плохо обстояло дело именно с товарным хлебом: в 1928 году его производство составило только 48,4 процента от уровня 1913 года, и это привело к заметному сокращению хлебного экспорта. Сказывалось и то, что нишу России после мировой войны на зерновом рынке заняли США, Канада, Аргентина, Австралия. Льноводство так и не воспрянуло из-за нашествия в 1920-е годы хлопчатобумажных тканей. Оборот внешней торговли страны упал по сравнению с 1913 годом на 40 процентов в текущих ценах, а в «золотых» - на 75,8 процента. В 1928 году дефицит торгового баланса составил 153,6 миллиона рублей. Нэповский СССР импортировал товары в долг.
Аграрный сектор не генерировал средства для индустриализации - сказывались его отсталость и малотоварность. К 1929 году в СССР насчитывалось 24-25 миллионов крестьянских хозяйств, в основном мельчайших и чересполосных. Уровень механизации тягловой силы не достигал и 2 процентов. На территории РСФСР 28,3 процента хозяйств не имели никакого рабочего скота, на Украине - 38,3 процента. Но могло ли положение действительно спасти повышение хлебозаготовительных цен? Тоже нет. Как показал историк Юрий Бокарев, из-за низкой производительности хозяйств внутренние закупочные цены на хлеб и так были выше мировых, по которым зерно можно было продать. Рентабельность экспорта была обеспечена только однажды, в 1926-1927 годах, когда правительство резко снизило заготовительные цены. Но это, как мы видели, привело к нерентабельности производства, к массовому недовольству крестьян и чрезвычайщине. После этого закупочные цены вновь были повышены, и тогда нерентабельным вновь стал экспорт. Выхода из этого порочного круга нэп не предлагал. До революции львиную долю товарного зерна давали помещичьи и капиталистические латифундии, уничтоженные в 1917 году. Насытить аграрный рынок могли только крупные хозяйства - это Сталин и Молотов хорошо понимали. Но не было ли выходом развитие кулацких хозяйств? По сравнению с дореволюционными латифундиями они были маленькими и не очень товарными. И, конечно, для роста кулаческих хозяйств у власти должна была находиться другая партия.
Нэп также консервировал архаичную, средневековую в своей основе общинную организацию деревни и социальную структуру общества, не давая развития важнейшим факторам модернизации: перетоку населения из деревни в город, из сельского хозяйства - в промышленность. Было непонятно, откуда брать рабочую силу для индустриализации. Ситуация со временем даже ухудшилась. По оценкам известного демографа Анатолия Вишневского, доля населения, занятого в промышленности и строительстве, составляла в 1913 году 9 процентов, а в 1928-м - 8 процентов. Пятилетки все поменяют. «Как будто включили огромный насос, который безостановочно перекачивал миллионы и миллионы мужчин, женщин и детей из деревни в город, превращал селян в горожан».
На XVI партконференции (организационную комиссию по ее проведению возглавлял Молотов) был утвержден пятилетний план, предусматривавший увеличение продукции промышленности в 2,8 раза, причем группы «А» - в 3,3 раза.