March 9th, 2019

Вячеслав Никонов о Хрущёве

Из книги Вячеслава Никонова "Молотов".

Одна сомнительная инициатива за другой проходила в Президиуме ЦК. «И у Хрущева с каждым разом постепенно нарастала уверенность в себе, в голосе усиливался металл, в тоне начали преобладать повелительные нотки». Первый секретарь позволял теперь высказываться по любой проблеме. Импровизации на внешнеполитические темы стали настоящим кошмаром для МИДа, особенно когда на выступлении присутствовали иностранные корреспонденты, немедленно передававшие на ленты все более новые и все более смелые внешнеполитические инициативы с использованием все более залихватской лексики. Представьте себе ощущения Молотова, который мог порой часами сидеть с экспертами над одной фразой или словом.
[Читать далее]...

Повод для личного вступления Хрущева на международную арену появился в связи с контактами по партийной линии. В августе 1954 года в Москву прибыла делегация лейбористской партии во главе с Эттли и Бивеном. Маленков пригласил их к себе на дачу. Посольство устроило прием, на который пришли Маленков, Молотов, Хрущев. Англичане дали высокие оценки Маленкову. Но Хрущев вызвал, мягко говоря, недоумение. На Хейтера он произвел впечатление человека «невоспитанного, нахального, болтливого, невыдержанного, ужасающе невежественного в вопросах внешней политики». Он постоянно перебивал других, при этом Трояновскому приходилось при переводе постоянно поправлять сказанное, а Маленкову - еще и объяснять. «Быстрый, но не умный, - суммировал британский посол, - как молодой бычок, который, если ему указать направление, непременно достигнет своей цели, снося все на своем пути».
При Сталине за рубеж из высшего руководства выезжали Молотов и Микоян. Теперь уже Хрущев и его коллеги с азартом неофитов бросились осваивать новую для себя сферу, не испытывая необходимости в профессиональной поддержке. 29 сентября Хрущев - естественно, без Молотова - прибыл в Китай на торжества по случаю пятой годовщины образования республики. Знающий китаист Александр Панцов замечал: «Роковую ошибку он совершил с самого начала: ему ни в коем случае нельзя было первым наносить визит Мао. Следовало добиваться, чтобы Мао Цзэдун вначале приехал к нему. Но Хрущев, поняв, что может увидеть Китай, радовался, как ребенок... Не соблюдая протокола, лез обниматься и целоваться с Мао, что повергало китайцев в шок, балагурил, рассказывал о любовных похождениях Берии, много обещал и по-купечески много давал».
Все, что Молотов и Сталин в течение многих лет добивались у Чан Кайши, Рузвельта, Трумэна, Черчилля, Мао, было сдано в один момент. Хрущев отказался от долей в четырех совместных предприятиях, аренды военно-морской базы в Люйшуне, секретных соглашений, предоставлявших Москве привилегии в Маньчжурии и Синьцзяне. Первый секретарь обещал также передать Китаю секрет атомной бомбы, построить подводный флот и 141 предприятие. Но все эти жесты возымели далеко не тот эффект, которого добивался Хрущев, не удосужившийся изучить партнера по переговорам и нравы страны. Мао воспринял хрущевское радушие «как признак слабости. Встреча на высшем уровне убедила Председателя, что новый советский лидер “большой дурак”».
...
Хрущев собрался в Белград. При подготовке директив для встречи с Тито Молотов и МИД предложили поставить вопросы о выходе Югославии из Балканского пакта, присоединении к Варшавскому договору, возобновлении действия советскоюгославского договора 1945 года. Мидовский проект вызвал резкие возражения Хрущева, полагавшего, что «неоднократные заявления руководителей Союза коммунистов Югославии о верности марксизму-ленинизму» создают предпосылки для сотрудничества и по партийной линии. Надо посыпать голову пеплом, отмести все наслоения, ответственность за которые предлагал возложить на Берию и Абакумова. Едва вступив 26 мая на югославскую землю, Хрущев назвал Тито «дорогим товарищем» и повинился за прежнее советское поведение. Ответом было молчание и приглашение к «господам» занять места в машинах.
Тито взял на вооружение шик и пренебрежительный тон. Он лично возил гостей на своем открытом «кадиллаке» в собственных резиденциях в Бриони и на озере Блед, отправил их на мировые курорты Опатия и Риека, катал на своих яхтах по Адриатике. Неприятности для советской делегации следовали одна за другой. «Тито и его главные министры прибыли на вечерний прием в роскошном Белом дворце при полном параде - в вечерних костюмах, с женами в дорогих платьях и драгоценностях, а на Хрущеве и его спутниках были мешковатые летние пиджаки. Во время тура советской делегации по стране ее принимали с явной холодностью. Когда они шли на яхте по Адриатическому морю, у Хрущева на глазах у Тито разыгралась морская болезнь. На приеме в советском посольстве Хрущев умудрился напиться».
Югославский лидер дождался от Хрущева признания неправоты СССР по всем вопросам. Присоединяться к соцлагерю - в любой форме - Тито отказался. На заключительном ужине, как свидетельствовала выступавшая в роли хозяйки вечера знаменитая певица Галина Вишневская, Хрущев все время поднимал тосты и норовил расцеловаться с Тито. «Йося, да перестань ты сердиться. Ишь, какой обидчивый! Давай лучше выпьем - кто старое помянет, тому глаз вон». Но Тито был непреклонен. «Спокойно, по-хозяйски наблюдал он, как посланники великой державы перед ним шапки ломают. Чувствовалось, что ему хочется продлить удовольствие, что он давно ждал этого часа: нет-нет да и промелькнет в глазах ироническая ухмылка».
Однако результаты визита были, естественно, названы огромным успехом советской дипломатии. 6 июня Хрущев на Президиуме ЦК восторженно рассказывал о своем югославском турне. При обсуждении проекта постановления Молотов возразил против ключевой фразы о том, что «в процессе переговоров по партийным вопросам, в которых советская делегация последовательно отстаивала принципы марксизма-ленинизма, достигнуты первые результаты». И тут на него началась жесткая атака.
- После выступления товарища Молотова нельзя так теперь оставлять дело, - взорвался Микоян. Его поддержали Булганин, Суслов и Маленков. Ворошилов предлагал не превращать пустяковые вопросы «черт знает во что». Молотов парирует:
- Результаты поездки большие и положительные. Я не согласен с некоторыми положениями. По партийной линии не добились результатов. Наши отношения с Югославией ухудшились из-за националистического уклона, а не из-за Берии.
...
К началу съезда «секретный доклад» еще предстояло написать. 15 февраля Хрущев в перерыве съезда приехал на Старую площадь с Шепиловым и поручил ему готовить текст. «19 февраля он лично надиктовал стенографистке свои дополнения к докладу, менявшие в значительной степени его концепцию. Хрущев многое вспомнил и рассказал о репрессиях 40-х - начала 50-х годов, создал зловеще-карикатурный образ Сталина палача, растерявшегося и испугавшегося в первые дни войны. Но важно и то, что Хрущев метил не только в Сталина, но и в его ближайшее окружение».
Секретный доклад не стенографировался. Поэтому что говорил Хрущев делегатам съезда, точно не известно. Но чувства слушателей передал Николай Байбаков. «Как было не верить ему? Конкретные, жуткие факты, имена, названные им, безусловно проверены и точны. И все же что-то настораживало - особенно какая-то неестественная, срывающаяся на выкрик нота, что-то личное, необъяснимая передержка. Вот Хрущев, тяжело дыша, выпил воды из стакана, воспаленный, решительный... Факты замельчили, утрачивая свою значимость и остроту. Изображаемый Хрущевым Сталин все же никак не совмещался с тем живым образом, который мне ясно помнился. Невольно возникала мысль - это не что иное, как месть Сталину за вынужденное многолетнее подобострастие перед ним». 5 марта было принято решение ознакомить с докладом «всех коммунистов и комсомольцев, а также беспартийный актив рабочих, служащих и колхозников».
Немало споров о том, что явилось главным движущим мотивом Хрущева, озвучившего такой секретный доклад, и каково место «фактора Молотова». Наумов утверждает: «Не личные мотивы определяли деятельность Хрущева, хотя они, конечно, присутствовали, а принципиальная позиция, отношение к сталинщине, злоупотреблению власти, к массовому политическому террору». Но многие современники и историки объясняли доклад текущими политическими соображениями. Освобождению людей из ГУЛАГа доклад уже не мог способствовать: на начало 1956 года общее число заключенных в СССР составляло 781 тысячу человек (меньше, чем в современной России). Уже даже сотрудничавшие с фашистами в годы войны были на свободе и по большей части реабилитированы. Академик Георгий Арбатов считал, что «мотивы борьбы за власть играли большую, а может быть, и очень большую роль в решении Хрущева пойти на разоблачение того, что назвали культом личности Сталина». Историк Геннадий Костырченко приходит к выводу, что «главным побудительным мотивом явилось желание свести, что называется, счеты с тем же Молотовым и другими конкурентами в высшей партийногосударственной иерархии». Доклад стал средством вброса темы участия в сталинских преступлениях наиболее авторитетных членов Президиума, Молотова - в первую очередь. Сам-то первый секретарь не каялся за свое участие в репрессиях, он обвинял других.
Молотов о мотивах Хрущева напишет так: «Политический смысл этой нередко доходившей до прямой клеветы на партию “антисталинской” кампании не такой простой. Дело тут не в чьих-то ошибках и не в каких-то личных недостатках. Никто не мешал и не может помешать исправить и устранить ошибки, соблюдая при этом интересы партии, не оказывая услуг империалистам и всем их подголоскам в усилении травли нашей партии и Советского государства, чему так помогло вредное выступление Хрущева на XX партийном съезде. Политическая задача Хрущева и его наиболее яростных сторонников была прежде всего в том, чтобы очернить партийное руководство 30-х годов... повернуть партийную политику, сколько удастся, вправо, прикрывая это стремление словесным признанием ленинизма».
Резонанс от доклада превзошел все ожидания. «Секретную речь Хрущева, несомненно, можно назвать самым опрометчивым и самым мужественным поступком в его жизни, - пишет Таубман. - Поступком, после которого советский режим так и не оправился - как и сам Хрущев». Пихоя замечает: «Десталинизация общества дополнялась другой важной составляющей: происходит своего рода “десакрализация власти”». Взорвалась Грузия. Стреляли: 20 убитых, 60 раненых, 381 арестованный - в основном школьники и студенты. 50-тысячная 394 толпа митинговала в Гори, осаждали горотдел милиции, откуда предпочли отпустить арестованных. Разогнали силой.
Общественное сознание было ошеломлено, от монолитного единства советского народа не осталось и следа. Молотову шли тысячи писем со всей страны, которые внимательно прочитала англичанка Мариам Добсон. «Школьники спрашивали, надо ли в классах срывать портрет Сталина, как это делают учителя в соседней школе. Уточняли, нужно ли считать Сталина врагом народа. Призывали покончить с “кликой Хрущева” - этого “кретина, невежды и злобного врага”, опорочившего светлое имя советского вождя. Умоляли спасти тело Сталина от неизбежного выноса из Мавзолея, передав его китайцам. Просили выступить в газетах с изложением собственной позиции. И так далее. Ясно, что в письмах, адресованных Молотову, слов в поддержку доклада Хрущева было немного».
В ярости был Мао. «Он направил на нас меч, выпустил из клеток тигров, готовых разорвать нас... Сталина можно было критиковать, но не убивать». Мао пришел к окончательному выводу, что Хрущев губит дело Ленина. На заседании китайского Политбюро было решено дать оценку деятельности Сталина. Его заслуги и ошибки были оценены в соотношении 70:30. На этом споры о советской истории закрыли. Такую же точно формулу через много лет Дэн Сяопин применит в отношении самого Мао, отметившегося репрессиями не меньше Сталина. И закроет на этом тему разоблачений китайской истории, оставив тело Мао лежать в мавзолее. После чего Китай устремился в будущее, а не застрял в бесконечном обсуждении прошлого.
«Глава ЦРУ Ален Даллес, у которого в тот момент в СССР было не больше десятка агентов, да и то на незначительных должностях, готов бы заплатить любые деньги за текст секретного доклада». Платить не пришлось. Текст поступил из Польши и был опубликован в «The New York Times». «Потом в течение многих месяцев секретная речь Хрущева передавалась по ту сторону железного занавеса по радио “Свободная Европа” - через медиамашину ЦРУ. Более 3 тысяч дикторов из числа эмигрантов, а также авторов, инженеров и их американских надзирателей заставляли радио вещать в эфире на восьми языках по девятнадцать часов в сутки». Джон Фостер Даллес получил одобрение президента для принятия новых мер по стимулированию «непосредственных проявлений недовольства у порабощенных народов».
Раскололись и стремительно теряли влияние компартии. Владимира Ерофеева это событие застало в Париже: «Самой невероятной ошибкой был, очевидно, доклад Хрущева, так как публичное и торжественное разоблачение, подробное изложение всех преступлений священной персоны, которая так долго олицетворяла режим, является безумием. Когда видишь, до какой степени у нас, во Франции, этот доклад потряс коммунистов, интеллигентов и рабочих, отдаешь себе отчет о том, насколько мало венгры, например, были подготовлены к тому, чтобы понять этот ужасный рассказ о преступлениях и ошибках, поднесенный без объяснений, без исторического анализа, без обсуждения». Громили помещения общества «ФранцияРоссия», избивали его активистов, из его правления вышли все члены.
Хрущев сам не был в восторге от реакции на его речь, последовал испуганный отскок. 5 апреля редакционная статья в «Правде» негодовала, что «отдельные гнилые элементы под видом осуждения культа личности пытаются поставить под сомнение правильность политики партии», хотя она во все периоды истории «была и остается ленинской политикой». Решением ЦК был распущен ряд парторганизаций, в которых слишком откровенно обсуждали решения XX съезда, начали сажать за «антисоветские высказывания» - в духе доклада. Однако загнать джинна обратно в бутылку было уже невозможно, да это и не отвечало интересам Хрущева.
...
Теперь, когда Молотов не был главой МИДа и его влияние в руководстве было минимизировано, казалось бы, никто уже не мешал Хрущеву добиваться крупных внешнеполитических успехов. Только они никак не приходили. Даже визит Тито, ради которого Молотова убрали, если и был чьим-то успехом, то вряд ли СССР или Хрущева.
Такого приема не удостаивался никто в истории нашей страны - ни до, ни после. На Киевском вокзале Тито встречало советское руководство в полном составе. Для приветствия кортежа, который открывал кабриолет с махавшими руками Тито, Хрущевым и Ворошиловым, на улицы Москвы был выстроен миллион человек. Поселили Тито в доме приемов на Спиридоновке, где до этого не селили никого. В честь Тито 5 июня Булганин дал торжественный завтрак в Большом Кремлевском дворце. Тост председателя Совета министров СССР звучал так: «За друга, за ленинца, за нашего боевого товарища!» Вечером Тито дал в своей резиденции ужин, на котором был весь Президиум ЦК, произносивший тосты. Заставили сказать и Молотова.
...
Тито меж тем осмотрел столицу, съездил в Ленинград, а затем в компании Хрущева и Микояна направился в Сталинград, Краснодар, Новороссийск и Сочи. Призывы примкнуть к СЭВу или к Варшавскому договору Тито проигнорировал. Обещал только не вести боевых действий против соцстран в случае их войны с Западом. Сразу после его отъезда Хрущев назвал Югославию «троянским конем, с помощью которого западные империалисты хотят разрушить социалистический лагерь».
Отношения с Западом с уходом Молотова тоже, мягко говоря, не улучшились. Если были намерения подать этим жестом, как и разоблачением Сталина, сигнал к смягчению напряженности, то эффект был прямо противоположным. Предложение о советско-американском саммите было отвергнуто и, как считает Таубман, «одной из причин сопротивления Даллеса стал секретный доклад Хрущева. Если, как полагал американец, одной из причин советских реформ стала жесткая позиция Америки, то давление следовало продолжать». Разведывательные полеты американских самолетов У-2 над территорией СССР стали регулярными - по несколько раз на неделе. Даллес сетовал на то, что Москва ограничивает справедливую критику преступлений Сталина внутренней политикой. Тогда как преступления против всего человечества, связанные с порабощением стран Восточной Европы, были ничуть не менее чудовищными, а потому необходимо восстановить их суверенитет.
В Польшу сведения о XX съезде пришли одновременно с известием о смерти Берута. Для участия в его похоронах в Варшаву прибыл Хрущев, в присутствии которого пленум ПОРП принял решение ознакомить все парторганизации с секретным докладом. Реакция была острой: повсеместно обвиняли СССР в провале Варшавского восстания, в расстреле польских офицеров в Катыни, требовали вывода из Польши советских войск. Начались демонстрации с лозунгами «Долой коммунизм!», переросшие в столкновения с силами правопорядка. 70 человек убили, 500 ранили. Через месяц проходил VII пленум ПОРП, на котором потребовали не просто восстановить в партии ранее арестованного за правый национализм Гомулку, но и сделать его руководителем партии. В этой обстановке Молотов понадобился Хрущеву для переговоров с польским руководством в Варшаве. В результате острейших споров на повышенных тонах лидеры СССР удовлетворились обещаниями сохранить социалистический выбор и не выходить из Варшавского договора. Марш советских танков на Варшаву, который организовал польский министр обороны Рокоссовский, был остановлен. Форум польских коммунистов избрал Гомулку первым секретарем и забаллотировал Рокоссовского при выборах в ЦК.
Польский пример и американские спецслужбы вдохновили венгров. Ракоши и Хегедюш оказались под огнем критики как ретрограды со стороны сторонников Имре Надя. 23 октября в Будапеште состоялась 100-тысячная студенческая демонстрация, переросшая в антиправительственное вооруженное восстание. Заседание Президиума ЦК КПСС проходило, когда в столице Венгрии начался штурм здания радио и сносили памятник Сталину. Хрущев высказывался за ввод войск, его поддерживал Булганин, возражал Микоян.
- Руками Надя Венгрия расшатывается. За ввод войск, - отрезал Молотов.
К этому мнению присоединились Каганович, Первухин, Жуков, Суслов, Сабуров, Шепилов, Кириченко. Вызванный на заседание Ракоши тоже не видел альтернативы вводу советских войск. Ночью по приказу Жукова были подняты по боевой тревоге пять дивизий, дислоцированных в Венгрии, Румынии и в Прикарпатском военном округе. В ночь на 24 октября без согласования с Москвой было сформировано новое правительство во главе с Надем, который объявил о ликвидации однопартийной системы, выходе из Варшавского договора, потребовал вывода советских войск. Президиум ЦК был поставлен перед дилеммой, которую сформулировал Хрущев: «Военный - путь оккупации. Мирный - вывод войск, переговоры». Молотов предлагал:
- Политическая обстановка определилась. Создано антиреволюционное правительство, переходное правительство. Сегодня написать обращение к венгерскому народу: готовы немедленно вступить в переговоры о выводе войск.
И, казалось, эта точка зрения возобладала. Но 31 октября Хрущев резко меняет позицию:
- Пересмотреть оценку, войска не выводить из Венгрии и Будапешта и проявить инициативу в наведении порядка в Венгрии. Если мы уйдем из Венгрии, это подбодрит американцев, англичан и французов - империалистов.
Возражений не последовало. 3 ноября Москвой было создано альтернативное венгерское правительство во главе с Яношем Кадаром. Он не был выбором Молотова, который предпочел бы более авторитетных руководителей. Но Кадар был активным сторонником очистки руководства компартии от тех, кого Хрущев считал сталинистами. На Президиуме 4 ноября Молотов предостерегал:
- Повлиять на Кадара, чтобы не пошла Венгрия по пути Югославии
- Не понимаю т. Молотова. Вреднейшие мысли вынашивает, - взорвался Хрущев1443.
4 ноября советские войска силами двенадцати дивизий начали полномасштабные действия по наведению порядка - операцию «Вихрь». В течение недели сопротивление было сломлено. Погибли 2652 венгра, 19 226 были ранены. Потери Советской армии - 640 убитых и 1251 раненый. Надь с группой сподвижников спрятался в посольстве Югославии в Будапеште. Тито осудил советское вмешательство. Югославский посол Мичунович пришел на кремлевский прием. «Даже не поздоровавшись с послом, Хрущев отвел его в соседнюю комнату и там, в присутствии Молотова и Булганина, буквально орал на него почти час без перерыва... Булганин ему поддакивал; Молотов по большей части молчал, и на лице его читалось: “Я же вам говорил!”». Надя из посольства извлекли, депортировали и затем расстреляли.
В соцлагерь, который и так трещал по швам, Хрущев начал вбивать дополнительные клинья. Жаловался Шепилов: «Он стал критиковать румынского руководителя Георгиу-Дежа, распекал албанских лидеров Энвера Ходжу и Мехмета Шеху, начал поучать умнейшего Тольятти. Но больше всех его начал раздражать со временем именно Мао Цзэдун... Дело дошло до разнузданной брани в адрес китайского лидера и прямых оскорблений китайского народа в многотысячных аудиториях. Достаточно вспомнить знаменитое хрущевское изречение, ставшее известным всему миру: “Без штанов ходят, а тоже - кричат о коммунизме!”». Союз с Китаем был основной несущей конструкцией не только соцлагеря, но и советского влияния в мире, и трещины в отношениях с ним беспокоили Молотова больше, чем что-либо еще.
Не в восторге он был и от того, как шли переговоры с Японией. Она выдвигала в качестве предварительного условия за ­ ключения мирного договора возвращение четырех островов Курильской гряды, которые Молотов отвоевал у американцев в Ялте. Хрущев взял дело в свои руки, согласившись отдать два острова. «Здесь проявилась нетерпеливость Хрущева, его желание показать, что В. М. Молотов не умеет вести переговоры, а он даст указание - и сразу все завертится... Как и следовало ожидать, торопливость завела дело в тупик», - писал многоопытный академик Тихвинский. 12 октября в Москву приехал премьер-министр Хатояма, и была подписана советско-японская декларация, в которой заявлялось о прекращении состояния войны, обмене дипломатическими представительствами. Но СССР «согласился отказаться от каких-либо репарационных платежей со стороны Японии. Еще более сомнительной уступкой хрущевской дипломатии было согласие СССР на передачу Японии двух островов Южнокурильской гряды (Шикотана и Хабомаи) в случае подписания мирного договора». Мирный договор так и не состоится из-за противодействия США.
Все больше настораживала та легкость, с которой Хрущев размахивал ядерной дубинкой. «Хрущевский ядерный шантаж поражает своей бесхитростностью и вместе с тем агрессивностью», - писал Владислав Зубок. Это наглядно проявилось в дни Суэцкого кризиса, когда Лондон, Париж и Тель-Авив попытались ликвидировать контроль Насера над Суэцким каналом, в район которого вторглись войска Израиля. Англо-французская авиация бомбила окрестности канала, а через несколько дней последовала высадка и сухопутных войск. Хрущев был полон решимости:
- Да что, мы не разобьем этих говнюков?!
Он надиктовал письмо, которое Булганин отправил Идену: «Что будет с Великобританией, если ее атакуют более сильные государства, обладающие всеми видами современного оружия массового поражения?» И предложил американцам провести совместную военную операцию в защиту Египта. Молотов, понятно, противился этой идее, которую Вашингтон отверг как безумную. Когда же 6 ноября под давлением Эйзенхауэра было заключено соглашение о прекращении огня, Хрущев весь светился от радости, будучи уверенный в том, что это сработал его ядерный шантаж. А возражения Шепилова против воинственности первого секретаря в дни Суэцкого кризиса станут причиной его скоропостижной отставки с поста министра иностранных дел.
Руководителей страны, включая Молотова, не могло не волновать то, как менялся стиль советской дипломатии, ее содержание, процесс принятия решений. Шепилов свидетельствовал, что «весь арсенал дипломатических средств был перевернут вверх дном. По крупнейшим и очень мелким вопросам стал, в конце концов, выступать почти исключительно один Хрущев. Причем выступал он чуть ли не ежедневно (а то и несколько раз в день), где придется и как придется... Покрылись паутиной апартаменты для дипломатических приемов МИДа. Работники МИДа стали забывать нормы дипломатического этикета. Хрущев стал сам принимать всех приезжих гостей - нужных и не столь нужных. Местом приемов стал исключительно Большой Кремлевский дворец, куда по велению Хрущева сопровождали его не только все члены Президиума и секретари ЦК, но и скопом валили все члены ЦК, министры, депутаты Верховных Советов, артисты и писатели, генералы и маршалы. Все дипломатические приемы превратились в широчайшие пиршества».
Шепилова коробило, что Хрущев «проявлял “ндравы” российского купчика». С каждой поездкой советский лидер становился все более «щедрым». Дарами были уже не палехские шкатулки и часы, а автомашины, самолеты, сооружаемые больницы, институты, гостиницы, стадионы, стомиллионные, заведомо безвозвратные кредиты. Если Хрущеву по каким-то причинам нравился зарубежный лидер, «он засыпал своего партнера вниманием и подарками, публично тянулся к нему с объятьями и поцелуями. Он тут же сгоряча мог сказать, что такой-то государственный договор или такие-то акции, неугодные его партнеру, будут отменены или изменены... Но стоило такому партнеру устоять против хрущевских обольщений, как Хрущев моментально ощеривался, и “хороший мужик” и “замечательный парень” сразу превращался в “тертого калача” и “заядлого империалиста”». Эта несдержанность нередко приводила к дипломатическим скандалам. «Во время воздушного праздника в Тушине в июне 1956-го, - вспоминал Хейтер, - Хрущев, выпив больше, чем следовало, принялся поливать грязью буквально все зарубежные страны. Булганин тщетно пытался его остановить; Молотов слушал молча, поджав губы. “Все это совершенно не нужно!” - скривившись, прошептал Каганович. Несколько иностранных дипломатов поднялись с мест и откланялись, а Хрущев, не замечая этого, все продолжал говорить».
Все большее раздражение в высшем руководстве вызывал и общий стиль хрущевского руководства. «Такие, например, деловые, хорошие, так сказать, послушно-лояльные члены Президиума, как Первухин, Сабуров, были доведены Хрущевым до крайнего недовольства, особенно гипертрофическим выпячиванием Хрущевым своего “творчества” в любом вопросе - знаком ему или незнаком, а последних было большинство», - свидетельствовал Каганович.
6 апреля в Президиум ЦК был внесен вопрос о присуждении Хрущеву ордена Ленина и второй звезды Героя. Мимо первого секретаря не прошли сомнения, высказывавшиеся в ходе обсуждения. Молотов тогда сказал:
- Товарищ Хрущев заслуживает, чтобы наградить, но, думаю, надо подумать. Он недавно награждался. Требует того, чтобы обсудить политически.
Награды все равно дали - за выдающиеся заслуги «в разработке и осуществлении мероприятий по освоению целинных и залежных земель», - но настрой в Президиуме был уже совсем не единогласный.
...
Молотов предлагал связать сокращение советских вооруженных сил с запрещением атомного оружия, а ликвидацию наших баз в странах соцлагеря - с выводом американских войск из Европы. Хрущев был против подобного рода увязок, предлагая одностороннее сокращение Советской армии, исходя из финансовых соображений.
...
Сильным раздражителем для партийной верхушки стала встреча Хрущева с творческой интеллигенцией на подмосковной правительственной даче 19 мая. «Хрущев на Дальней даче Сталина, на “двухсотке” (она находилась на двухсотом километре), собирал писателей, - вспоминал Молотов. - Там он сказал во всеуслышание, что у него со мной разногласия. Я был этим недоволен, потому что он это высказал на беспартийном собрании». Было приглашено более трехсот человек - писатели, художники, скульпторы, композиторы вместе с супругами. «Крепко захмелевший», по словам Тендрякова, Хрущев обещал «стереть в порошок» всех противников партии «под восторженные крики верноподданных литераторов, которые тут же по ходу дела стали указывать перстами на своих собратьев». Досталось не только Молотову, но и Михаилу Казакевичу, Константину Паустовскому, Мариэтте Шагинян и многим другим. - Вы идеологический диверсант! Отрыжка капиталистического Запада! - кричал Хрущев на автора хрестоматийной «Зои» Маргариту Алигер.
...
1 мая 1960 года очередной самолет У-2, летевший из Пакистана с разведывательными целями, был сбит в районе Свердловска. Согласованное во время визита Хрущева в США совещание в верхах в Париже было сорвано: советский лидер устроил там грандиозный скандал, разыграв «сцену неистового гнева, потребовав в резкой форме от Эйзенхауэра своего рода сатисфакции в виде публичных извинений и торжественных обещаний... Он буквально рвал и метал и изрядно смутил Эйзенхауэра, но никаких заверений от него не получил. Хрущев, побушевав еще немного, хлопнул дверью и покинул совещание, тем самым обрек его на провал». Визит американского президента в СССР стал невозможен. Отношения с США пошли под откос.
В начале 1960-х годов были также окончательно испорчены отношения с Китаем, который Хрущев задумал «прижать». Наиболее болезненно в Пекине было воспринято решение об отзыве семи тысяч советских специалистов. «Русские нас бросают», - приходилось сплошь и рядом слышать тогдашнему послу в Китае Степану Червоненко. Ответом стала резкая антисоветская кампания, отказ от помощи Москвы, возвращение всех долгов и кредитов, обращение за технической помощью к США и Японии. Мао характеризовал советского лидера как ревизиониста, прикрывающегося вывеской марксизма-ленинизма, и предупреждал: «Необходимо проявлять особую бдительность по отношению к таким карьеристам и интриганам, как Хрущев, предотвратить захват ими руководства в партийных и государственных органах различных ступеней».
...
Хрущев расценил Кеннеди как «слабака», занявшего со страху неуступчивую позицию. «Я желаю мира! Но если вы хотите начать атомную войну, то вы ее можете получить».
Затем разразился очередной Берлинский кризис. Хрущев предупредил британского посла Робертса, что может разместить в Германии в сто раз больше войск, чем западные державы, и если начнется ядерная война, шести водородных бомб для Англии и девяти для Франции будет «вполне достаточно». А американскому переговорщику по вопросам разоружения Джону Макклою первый секретарь объяснил, что если Кеннеди начнет войну, то он станет «последним президентом Соединенных Штатов». 13 августа по приказу Хрущева была воздвигнута Берлинская стена. И это на фоне многочисленных заявлений о стремлении СССР к миру, среди которых было и такое: «Нельзя же механически сейчас повторять то, что было сказано Владимиром Ильичом Лениным много десятилетий назад об империализме, и твердить, что империалистические войны неизбежны, пока во всем мире не победил социализм».
...
В экономике, как отметит член Политбюро Виктор Гришин, «со временем стали активнее проявляться местнические тенденции. Как тогда говорили специалисты, “мы потеряли отрасли”... Таким образом, идея создания совнархозов себя не оправдала. Они становились тормозом развития промышленности и других отраслей народного хозяйства». Научно-исследовательские и проектно-конструкторские организации, сосредоточенные в основном в столицах, оказались оторванными от производства. СССР, как и в начале 1930-х годов, вновь стал импортировать технологии. В тех отраслях, где их передача ограничивалась западной стороной из военно-политических соображений (например, электроника), отставание становилось явным. Советские станки, автомобили, сельскохозяйственная, бытовая, вычислительная техника оказывались все менее конкурентоспособными. В экспорте преобладали сырье, промышленные полуфабрикаты, поставлявшиеся по большей части в социалистические и развивающиеся страны.
Серьезно обострилась продовольственная проблема, урожайность скатилась почти к предреволюционному уровню. «Хрущев неистовствовал. Он перестал выезжать на целину и шуметь о ее всеспасающей роли. Он обвинял во всем то Сталина, то Министерство сельского хозяйства, то личные подсобные хозяйства колхозников, коровы и свиньи которого-де съедают весь хлеб, то сельскохозяйственную науку». Стремление выправить положение приводило только к очередным импровизациям.
...
«Отсутствие образования часто толкало Никиту Сергеевича к неразумным и бессмысленным новациям, над которыми потешалась вся страна, - констатировал Леонид Млечин. - К тому же к концу его десятилетнего правления ухудшилось экономическое положение. Во многих городах пришлось ввести карточки. Впервые закупили хлеб за границей - 9,4 миллиона тонн зерна, примерно десять процентов полученного урожая. Из магазинов исчезли мука, печенье, пряники, мясо. За молоком выстроились очереди. Репутация Хрущева была подорвана денежной реформой 1961 года, повышением цен. Он утратил свой ореол “народного заступника” от бюрократов и чиновников. А страха он не внушал. С другой стороны, он умудрился настроить против себя партийный аппарат (разрушая привычную систему управления), армию (сокращая офицерский корпус), КГБ (демонстрируя чекистам полнейшее неуважение и отказывая им в привилегиях)».




Черчилль о первом разговоре со Сталиным

Из книги Уинстона Черчилля "Как я воевал с Россией":

Я прибыл в Кремль и впервые встретился с великим революционным вождем и мудрым русским государственным деятелем и воином, с которым в течение следующих трех лет мне предстояло поддерживать близкие, суровые, но всегда волнующие, а иногда даже сердечные отношения. Наше совещание продолжалось около четырех часов. Поскольку наш второй самолет, в котором находились Брук, Уэйвелл и Кадоган, не прибыл, присутствовали только Сталин, Молотов, Ворошилов, я, Гарриман, а также наш посол и переводчики. Я составил этот отчет на основании записей, которые мы вели, на основании моих собственных воспоминаний, а также телеграмм, которые я посылал в Англию в то время.
Первые два часа были унылыми и мрачными. Я сразу же начал с вопроса о втором фронте, заявив, что хочу говорить откровенно и хотел бы, чтобы Сталин тоже проявил полную откровенность. Я не приехал бы в Москву, если бы не был уверен, что он сможет обсуждать реальные вещи. Когда Молотов был в Лондоне, я говорил ему, что мы пытаемся составить планы диверсии во Франции. Я также разъяснил Молотову, что не могу дать никаких обещаний относительно 1942 года, и вручил Молотову меморандум по этому вопросу.
[Читать далее]
После этого англичанами и американцами было проведено исчерпывающее изучение проблемы. Английское и американское правительства не считают для себя возможным предпринять крупную операцию в сентябре, являющемся последним месяцем, в течение которого можно полагаться на погоду. Однако, как это известно Сталину, они готовятся к очень большой операции в 1943 году.
С этой целью сейчас установлены сроки прибытия в Соединенное Королевство миллиона американских солдат на их сборный пункт весной 1943 года, что составит экспедиционную армию в 27 дивизий, к которым английское правительство готово добавить 21 дивизию. Почти половину этих войск составят бронетанковые войска. Пока что в Соединенное Королевство прибыли только 2,5 американской дивизии, однако большие перевозки будут осуществлены в октябре, ноябре и декабре.
Я сказал Сталину, что хорошо понимаю, что этот план не дает никакой помощи России в 1942 году, но считаю возможным, что, когда план 1943 года будет готов, вполне может оказаться, что немцы будут иметь более сильную армию на Западе, чем теперь. В этот момент лицо Сталина нахмурилось, но он не прервал меня. Затем я сказал, что у меня есть серьезные доводы против атаки на французское побережье в 1942 году. Имеющихся у нас десантных судов хватит лишь для высадки первого эшелона десанта на укрепленном побережье — их хватит для того, чтобы высадить шесть дивизий и поддерживать их. Если высадка окажется успешной, могли бы быть посланы и другие дивизии, но лимитирующим фактором являются десантные суда, которые теперь строятся в очень большом количестве в Соединенном Королевстве, а особенно в Соединенных Штатах. Вместо одной дивизии, которая могла бы быть доставлена в этом году, в будущем году окажется возможным доставить восемь или десять.
Сталин становился все мрачнее и мрачнее; казалось, он не был убежден моими доводами и спросил, разве невозможно атаковать какую-либо часть французского побережья. Я показал ему карту, из которой было видно, насколько трудно создать воздушное прикрытие где-либо, кроме как непосредственно по ту сторону Ла-Манша. Он, казалось, не понял этого и задал несколько вопросов о радиусе действия самолетов-истребителей.
Разве они не могли бы, например, все время прилетать и улетать? Я разъяснил, что они, конечно, могли бы прилетать и улетать, но при таком радиусе у них не оставалось бы времени, чтобы сражаться, и я добавил, что воздушное прикрытие необходимо держать развернутым для того, чтобы оно приносило какую-то пользу. Он затем сказал, что во Франции нет ни одной германской дивизии, представляющей какую-нибудь ценность. Я возражал против этого заявления. Во Франции находится 25 германских дивизий, причем 9 из них являются дивизиями первой линии. Он покачал головой. Я сказал, что взял с собой начальника имперского генерального штаба, чтобы подобные вопросы могли быть подробно рассмотрены с русским генеральным штабом. Существует граница, за пределами которой государственные деятели не могут вести переговоры такого рода.
Сталин, который стал держать себя нервно, сказал, что он придерживается другого мнения о войне. Человек, который не готов рисковать, не может выиграть войну. Почему мы так боимся немцев? Он не может этого понять. Его опыт показывает, что войска должны быть испытаны в бою. Если не испытать в бою войска, нельзя получить никакого представления о том, какова их ценность. Я спросил, задавался ли он когда-нибудь вопросом, почему Гитлер не вторгся в Англию в 1940 году, когда его мощь была наивысшей, а мы имели только 20 тысяч обученных солдат, 200 пушек и 50 танков. Он не вторгся. Факт таков, что Гитлер испугался этой операции. Не так легко преодолеть Ла-Манш. Сталин ответил, что здесь не может быть аналогии. Высадка Гитлера в Англии встретила бы сопротивление народа, тогда как в случае английской высадки во Франции народ будет на стороне англичан.
Я указал, что поэтому тем более важно, чтобы в результате отступления народ Франции не оказался перед угрозой мести Гитлера и чтобы не потерять зря этих людей, которые будут нужны во время большой операции в 1943 году.
Наступило гнетущее молчание. В конце концов Сталин сказал, что, если мы не можем произвести высадку во Франции в этом году, он не вправе требовать этого или настаивать на этом, но он должен сказать, что не согласен с моими доводами.
Затем я развернул карту Южной Европы, Средиземного моря и Северной Африки. Что представляет собой второй фронт? Представляет ли он собой только высадку на укрепленном побережье против Англии? Или он способен принять форму какого-нибудь другого большого предприятия, которое может быть полезным для общего дела?..
Я говорил о том, какие военные преимущества принесет освобождение Средиземного моря — оно даст возможность открыть еще один фронт. В сентябре мы должны одержать победу в Египте, а в октябре — в Северной Африке. Если к концу года мы сможем овладеть Северной Африкой, мы могли бы угрожать брюху гитлеровской Европы, и эта операция должна рассматриваться в сочетании с операцией 1943 года. Это и есть то, что мы с американцами решили сделать.
Я подчеркнул, что мы хотим облегчить бремя русских. Если мы попытаемся сделать это в Северной Франции, то натолкнемся на отпор. Если мы предпримем попытку в Северной Африке, то у нас будут хорошие шансы на победу, и тогда мы могли бы помочь в Европе. Если бы мы могли овладеть Северной Африкой, то Гитлеру пришлось бы отозвать свои воздушные силы, в противном случае мы уничтожили бы его союзников, даже, например, Италию, и произвели бы высадку. Операция окажет серьезное влияние на Турцию и на всю Южную Европу, и я боюсь только того, что нас могут опередить. Если Северная Африка будет завоевана в этом году, мы могли бы предпринять смертельную атаку против Гитлера в следующем году.
Я затем коснулся вопроса о возможности использования англо-американской авиации на южном фланге русских армий, чтобы защищать Каспийское море и Кавказские горы и вообще сражаться на этом театре. Однако я не говорил о деталях, поскольку нам, конечно, надо было сначала выиграть нашу битву в Египте и я не был знаком с планами президента относительно участия американцев. Если Сталину понравится эта идея, мы займемся детальной ее разработкой. Он ответил, что они будут очень благодарны за эту помощь, но вопрос о размещении английской авиации потребует детального изучения.
Затем мы собрались около большого глобуса, и я разъяснил Сталину, какие громадные преимущества даст освобождение от врага Средиземного моря. Я сказал Сталину, что если он захочет опять увидеться со мной, то я в его распоряжении. Он ответил, что по русскому обычаю гость должен сказать о своих желаниях и что он готов принять меня в любое время. Теперь он знал самое худшее, и мы все-таки расстались в атмосфере доброжелательства. ту Рузвельту, а затем крепко и надолго заснул с сознанием, что, по крайней мере, лед сломлен и установлен человеческий контакт.
На следующее утро я проснулся поздно в моем роскошном помещении. Я договорился, что в полдень нанесу визит Молотову в Кремле, чтобы разъяснить ему полнее и яснее характер различных операций, которые мы имели в виду. Я предложил ему, чтобы моя встреча со Сталиным состоялась в 10 часов этим вечером. Позднее, днем, мне сообщили, что удобнее было бы устроить встречу в 11 часов вечера. Меня спросили, не захочу ли я взять с собой Гарримана, поскольку речь будет идти о тех же вопросах, что и накануне вечером. Я ответил «да» и сказал, что мне хотелось бы также взять с собой Кадогана, Брука, Уэйвелла и Теддера, которые тем временем благополучно прибыли из Тегерана на русском самолете, поскольку существовала опасность возникновения пожара на их самолете "либерейтор".
Прежде чем покинуть эту изысканную строгую комнату дипломата, я повернулся к Молотову и сказал: "Сталин допустил бы большую ошибку, если бы обошелся с нами сурово, после того как мы проделали такой большой путь. Такие вещи не часто делаются обеими сторонами сразу".
Молотов впервые перестал быть чопорным. "Сталин, — сказал он, — очень мудрый человек. Вы можете быть уверены, что, какими бы ни были его доводы, он понимает все. Я передам ему то, что вы сказали".
Мы все прибыли в Кремль в 11 часов вечера и были приняты только Сталиным и Молотовым, при которых находился их переводчик. Затем начался крайне неприятный разговор. Сталин передал мне документ. Когда он был переведен, я сказал, что отвечу на него в письменной форме и что Сталин должен понять, что мы приняли решение относительно курса, которому надо следовать, и упреки тщетны. После этого мы спорили почти два часа. За это время он сказал очень много неприятных вещей, особенно о том, что мы слишком боимся сражаться с немцами и что если бы мы попытались это сделать, подобно русским, то мы убедились бы, что это не так уж плохо; что мы нарушили наше обещание относительно второго фронта; что мы не выполнили обещаний в отношении поставок России и посылали лишь остатки после того, как взяли себе все, в чем мы нуждались. По-видимому, эти жалобы были адресованы в такой же степени Соединенным Штатам, как и Англии.
Я решительно отверг все его утверждения, но без каких-либо колкостей. Мне кажется, он не привык к тому, чтобы ему неоднократно противоречили. Однако он вовсе не рассердился и даже не был возбужден. Он повторил свое мнение, что англичане и американцы смогли бы высадить шесть или восемь дивизий на Шербурском полуострове, поскольку они обладают господством в воздухе. Он считал, что если бы английская армия так же много сражалась с немцами, как русская армия, то она не боялась бы так сильно немцев. Русские и, конечно, английская авиация показали, что немцев можно бить. Английская пехота могла бы сделать то же самое при условии, если бы она действовала одновременно с русскими.
Я вмешался и заявил, что согласен с замечаниями Сталина по поводу храбрости русской армии. Предложение о высадке в Шербуре не учитывает существования Ла-Манша. Наконец Сталин сказал, что нет смысла продолжать разговор на эту тему. Он вынужден принять наше решение. Затем он отрывисто пригласил нас на обед в 8 часов следующего вечера.
Принимая приглашение, я сказал, что вылечу на самолете на рассвете следующим утром, то есть 15-го. Джо, казалось, был несколько озабочен этим и спросил, не смогу ли я остаться дольше. Я ответил, что, конечно, могу, если это принесет какую-нибудь пользу, и что во всяком случае я останусь еще на день. Я воскликнул затем, что в его позиции не чувствуется уз товарищества. Я проделал большой путь, чтобы установить хорошие деловые отношения. Мы сделали все возможное, чтобы помочь России, и будем продолжать это делать.
Мы были покинуты в полном одиночестве в течение года в борьбе против Германии и Италии. Теперь, когда три великие нации стали союзниками, победа обеспечена, при условии, если мы не разойдемся и т. д. Когда я говорил это, я был несколько возбужден, и, прежде чем сказанное мною успели перевести, Сталин заметил, что ему нравится тон моего высказывания. После этого начался разговор в несколько менее напряженной атмосфере.
Сталин начал длительное обсуждение, касающееся двух русских минометов, стреляющих ракетами, действие которых, по его словам, было опустошительным. Он предложил показать их нашим экспертам, если они могут обождать. Он сказал, что предоставит нам всю информацию об этих минометах, но не будет ли нами дано что-нибудь взамен? Не должно ли существовать соглашение об обмене информацией по поводу изобретений? Я сказал, что мы дадим им все, не торгуясь, за исключением лишь тех приспособлений, которые, если они окажутся на самолетах над вражескими позициями и будут сбиты, сделают для нас более трудной бомбардировку Германии. Он согласился с этим. Он также согласился с тем, чтобы его военные представители встретились с нашими генералами, и такая встреча была намечена на 3 часа дня.
Наконец, я задал вопрос по поводу Кавказа. Намерен ли он защищать горную цепь и каким количеством дивизий? При обсуждении этого вопроса он послал за макетом хребта и совершенно откровенно и с явным знанием дела разъяснил прочность этого барьера, для защиты которого, по его словам, имеется 25 дивизий. Он указал на различные горные проходы и сказал, что они будут обороняться. Я спросил, укреплены ли они, и он ответил: "Да, конечно". Линия фронта русских, до которой враг еще не дошел, находилась севернее основного хребта. Он сказал, что им придется держаться в течение двух месяцев, когда снег сделает горы непроходимыми. Он заявил, что вполне уверен в том, что они смогут это сделать, а также подробно говорил о силе Черноморского флота, который был сосредоточен в Батуми.
Вся эта часть беседы была менее напряженной, однако, когда Гарриман задал вопрос по поводу планов доставки американских самолетов через Сибирь, на что русские лишь недавно дали согласие после продолжительных настояний американцев, он ответил отрывисто: "Войны не выигрывают планами". Гарриман все время поддерживал меня, и ни один из нас не сделал ни малейшей уступки и не произнес ни одного горького слова. Сталин раскланялся с нами и протянул мне на прощание свою руку, и я пожал ее.
Ниже приводится памятная записка от 13 августа 1942 г., которую Сталин вручил мне:
"В результате обмена мнений в Москве, имевшего место 12 августа с. г., я установил, что Премьер-Министр Великобритании г. Черчилль считает невозможной организацию второго фронта в Европе в 1942 году.
Как известно, организация второго фронта в Европе в 1942 году была предрешена во время посещения Молотовым Лондона и она была отражена в согласованном англо-советском коммюнике, опубликованном 12 июня с. г.
Известно также, что организация второго фронта в Европе имела своей целью отвлечение немецких сил с восточного фронта на Запад, создание на Западе серьезной базы сопротивления немецко-фашистским силам и облегчение таким образом положения советских войск на советско-германском фронте в 1942 году.
Вполне понятно, что Советское Командование строило план своих летних и осенних операций в расчете на создание второго фронта в Европе в 1942 году.
Легко понять, что отказ Правительства Великобритании от создания второго фронта в 1942 году в Европе наносит моральный удар всей советской общественности, рассчитывающей на создание второго фронта, осложняет положение Красной Армии на фронте и наносит ущерб планам Советского Командования.
Я уже не говорю о том, что затруднения для Красной Армии, создающиеся в результате отказа от создания второго фронта в 1942 году, несомненно, должны будут ухудшить военное положение Англии и всех остальных союзников.
Мне и моим коллегам кажется, что 1942 год представляет наиболее благоприятные условия для создания второго фронта в Европе, так как почти все силы немецких войск, и притом лучшие силы, отвлечены на восточный фронт, а в Европе оставлено незначительное количество сил, и притом худших сил. Неизвестно, будет ли представлять 1943 год такие же благоприятные условия для создания второго фронта, как 1942 год. Мы считаем поэтому, что именно в 1942 году возможно и следует создать второй фронт в Европе. Но мне, к сожалению, не удалось убедить в этом господина Премьер-министра Великобритании, а г. Гарриман, представитель Президента США при переговорах в Москве, целиком поддержал господина Премьер-министра".
Следующим утром, хорошо отдохнув, я подготовил с помощью начальника имперского генерального штаба и Кадогана следующий ответ, в котором, в частности, было сказано:
"…Ни Великобритания, ни Соединенные Штаты не нарушили никакого обещания. Я обращаю внимание на пункт 5 моего меморандума, врученного г-ну Молотову 10 июня 1942 года, в котором отчетливо сказано: "Поэтому мы не можем дать никакого обещания". Этот меморандум явился результатом длительных переговоров, в которых было исчерпывающим образом разъяснено, что существуют весьма малые шансы на принятие подобного плана. Некоторые из бесед, в которых были даны эти разъяснения, записаны…
Мы не можем согласиться с тем, что переговоры с г-ном Молотовым о втором фронте, поскольку они были ограничены как устными, так и письменными оговорками, дали бы какое-либо основание для изменения стратегических планов русского верховного командования.
Мы вновь подтверждаем нашу решимость оказывать нашим русским союзникам помощь всеми возможными средствами".
Мы со Сталиным договорились о встречах между руководящими военными представителями обеих сторон. 15 августа состоялось два совещания. Я послал следующее сообщение об их результатах Эттли и президенту Рузвельту:
"На совещании в Москве в субботу (15 августа) Ворошилов и Шапошников встретились с Бруком, Уэйвеллом и Тендером, которые подробно изложили причины отказа от операции «Следжхэммер» по открытию второго фронта. Это не произвело никакого впечатления, поскольку русские, хотя и были настроены вполне благосклонно, действовали по строгим инструкциям. Они даже не пытались сколько-нибудь серьезно и подробно обсуждать этот вопрос. Через некоторое время начальник имперского генерального штаба попросил сообщить ему подробно о положении на Кавказе, на что Ворошилов ответил, что он не уполномочен говорить на эту тему, но попросит соответствующих полномочий.
В связи с этим днем состоялось второе заседание, на котором русские повторили то, что Сталин сообщил нам, а именно, что 25 дивизий будет выделено для обороны кавказских горных позиций и проходов по обе стороны и что, как они полагают, им удастся удержать Батуми, Баку и кавказскую горную цепь до тех пор, пока зимние снега значительно не улучшат их положение. Однако начальник имперского генерального штаба не успокоился. Так, например, Ворошилов заявил, что все проходы укреплены, но, когда начальник имперского генерального штаба летел на высоте 150 футов вдоль западного берега Каспийского моря, он видел, что северная линия обороны только начала возводиться вместе с противотанковыми заграждениями, дотами и т. п.
В частной беседе со мной Сталин открыл мне другие веские основания своей уверенности, в том числе и план широкого контрнаступления, но он просил меня держать это в особом секрете, и я не буду дальше об этом распространяться здесь. Я лично считаю, что существуют равные шансы и на то, что они выдержат, но начальник имперского генерального штаба не уверен в этом".
Меня обижало многое, что говорилось на наших совещаниях. Я делал всяческие скидки на то напряжение, которое испытывали советские руководители в условиях, когда они вели кровопролитные сражения на фронте почти в 2 тысячи миль, а немцы находились в 50 милях от Москвы и двигались к Каспийскому морю. Технические военные переговоры шли не особенно успешно. Наши генералы задавали всевозможные вопросы, на которые их советские коллеги не были уполномочены отвечать. Единственное требование Советов было — "второй фронт сейчас". В конце концов Брук даже повел себя несколько резко, и военное совещание было прервано довольно внезапно.
Нам предстояло вылететь на рассвете 16-го. Накануне вечером, в 7 часов, я отправился попрощаться со Сталиным. Состоялась полезная и важная беседа. В частности, я спросил, сможет ли он удержать кавказские горные проходы и помешать немцам достигнуть Каспийского моря, захватить нефтепромыслы в районе Баку, воспользоваться связанными с этим преимуществами и затем рвануться на юг через Турцию или Персию.
Он разостлал на столе карту и сказал со спокойной уверенностью: "Мы остановим их. Они не перейдут через горы".
Он добавил: "Ходят слухи, что турки нападут на нас в Туркестане. Если это верно, то я смогу расправиться и с ними".
Я сказал, что нет такой опасности. Турки намерены держаться в стороне и, конечно, не захотят ссориться с Англией.
Наша беседа, длившаяся час, подходила к концу, и я поднялся и начал прощаться. Сталин вдруг, казалось, пришел в замешательство и сказал особенно сердечным тоном, каким он еще не говорил со мной:
"Вы уезжаете на рассвете. Почему бы нам не отправиться ко мне домой и не выпить немного?"
Я сказал, что в принципе я всегда за такую политику. Он повел меня через многочисленные коридоры и комнаты до тех пор, пока мы не вышли на безлюдную мостовую внутри Кремля и через несколько сот шагов пришли в квартиру, в которой он жил. Он показал мне свои личные комнаты, которые были среднего размера и обставлены просто и достойно.
Их было четыре — столовая, кабинет, спальня и большая ванная. Вскоре появилась сначала очень старая экономка, а затем красивая рыжеволосая девушка, которая покорно поцеловала своего отца.
Он взглянул на меня с усмешкой в глазах, и мне показалось, что он хотел сказать: "Видите, мы, большевики, тоже живем семейной жизнью".
Дочь Сталина начала накрывать на стол, и вскоре экономка появилась с несколькими блюдами. Тем временем Сталин раскупоривал разные бутылки, которые вскоре составили внушительную батарею.
Затем он сказал: "Не позвать ли нам Молотова? Он беспокоится о коммюнике. Мы могли бы договориться о нем здесь. У Молотова есть одно особенное качество — он может пить".
Тогда я понял, что предстоит обед. Я собирался обедать на государственной даче номер 7, где меня ждал польский командующий генерал Андерс, но я попросил моего нового и превосходного переводчика майора Бирса позвонить и передать, что я вернусь после полуночи. Вскоре прибыл Молотов. Мы сели за стол, и с двумя переводчиками нас было пятеро. Майор Бирс жил в Москве 20 лет и отлично понимал Сталина, с которым он в течение некоторого времени вел довольно живой разговор, в котором я не мог принять участия.
Мы просидели за этим столом более семи часов. Обед был, очевидно, импровизированным и неожиданным, но постепенно приносили все больше и больше еды. Мы отведывали всего понемногу, по русскому обычаю, пробуя многочисленные и разнообразные блюда, и потягивали различные превосходные вина. Молотов принял свой самый приветливый вид, а Сталин, чтобы еще больше улучшить атмосферу, немилосердно подшучивал над ним.
Вскоре мы заговорили о конвоях судов, направляемых в Россию. В этой связи он сделал грубое замечание о почти полном уничтожении арктического конвоя PQ-17 в июне. "Г-н Сталин спрашивает, — сказал Павлов несколько нерешительно, — разве у английского флота нет чувства гордости?"
Я ответил:
"Вы должны верить мне, что то, что было сделано, было правильно. Я действительно знаю много о флоте и морской войне".
"Это означает, — вмешался Сталин, — что я ничего не знаю".
"Россия сухопутный зверь, — сказал я, — а англичане морские звери".
Он замолчал и вновь обрел свое благодушное настроение.
Я перевел разговор на Молотова:
"Известно ли маршалу, что его министр иностранных дел во время своей недавней поездки в Вашингтон заявил, что он решил посетить Нью-Йорк исключительно по своей инициативе и что его задержка на обратном пути объяснялась не какими-нибудь неполадками с самолетом, а была преднамеренной".
Хотя на русском обеде в шутку можно сказать почти все, что угодно, Молотов отнесся к этому довольно серьезно.
Но лицо Сталина просияло весельем, когда он сказал:
"Он отправился не в Нью-Йорк. Он отправился в Чикаго, где живут другие гангстеры".
Когда отношения были, таким образом, полностью восстановлены, беседа продолжалась. Я заговорил о высадке англичан в Норвегии при поддержке русских и объяснил, что если бы нам удалось захватить Нордкап зимой и уничтожить там немцев, это открыло бы путь для наших конвоев. Этот план, как можно заключить из предыдущего, всегда был одним из моих излюбленных планов, Казалось, Сталину он понравился, и, обсудив средства его осуществления, мы договорились, что нам следует выполнить его по мере возможности.
Было уже за полночь, а Кадоган все не появлялся с проектом коммюнике.
"Скажите мне, — спросил я, — на вас лично также тяжело сказываются тяготы этой войны, как проведение политики коллективизации?"
Эта тема сейчас же оживила маршала.
"Ну нет, — сказал он, — политика коллективизации была страшной борьбой".
"Я так и думал, что вы считаете ее тяжелой, — сказал я, — ведь вы имели дело не с несколькими десятками тысяч аристократов или крупных помещиков, а с миллионами маленьких людей".
"С десятью миллионами, — сказал он, подняв руки. — Это было что-то страшное, это длилось четыре года, но для того, чтобы избавиться от периодических голодовок, России было абсолютно необходимо пахать землю тракторами. Мы должны механизировать наше сельское хозяйство. Когда мы давали трактора крестьянам, то они приходили в негодность через несколько месяцев. Только колхозы, имеющие мастерские, могут обращаться с тракторами. Мы всеми силами старались объяснить это крестьянам. Но с ними было бесполезно спорить. После того, как вы изложите все крестьянину, он говорит вам, что он должен пойти домой и посоветоваться с женой, посоветоваться со своим подпаском".
Это последнее выражение было новым для меня в этой связи.
"Обсудив с ними это дело, он всегда отвечает, что не хочет колхоза и лучше обойдется без тракторов".
"Это были люди, которых вы называли кулаками?"
"Да, — ответил он, не повторив этого слова. После паузы он заметил: — Все это было очень скверно и трудно, но необходимо".
"Что же произошло?" — спросил я.
"Многие из них согласились пойти с нами, — ответил он. — Некоторым из них дали землю для индивидуальной обработки в Томской области, или в Иркутской, или еще дальше на север, но основная их часть была весьма непопулярна, и они были уничтожены своими батраками".
Наступила довольно длительная пауза. Затем Сталин продолжал:
"Мы не только в огромной степени увеличили снабжение продовольствием, но и неизмеримо улучшили качество зерна. Раньше выращивались всевозможные сорта зерна. Сейчас во всей нашей стране никому не разрешается сеять какие бы то ни было другие сорта, помимо стандартного советского зерна. В противном случае с ними обходятся сурово. Это означает еще большее увеличение снабжения продовольствием".
Я воспроизвожу эти воспоминания по мере того, как они приходят мне на память, и помню, какое сильное впечатление на меня в то время произвело сообщение о том, что миллионы мужчин и женщин уничтожаются или навсегда переселяются. Несомненно, родится поколение, которому будут неведомы их страдания, но оно, конечно, будет иметь больше еды и будет благословлять имя Сталина. Я не повторил афоризм Берка: "Если я не могу провести реформ без несправедливости, то не надо мне реформ". В условиях, когда вокруг нас свирепствовала мировая война, казалось бесполезным морализировать вслух.
К часу ночи прибыл Кадоган с проектом коммюнике, и мы занялись его окончательным редактированием. На стол подали молочного поросенка довольно крупных размеров. До сих пор Сталин только пробовал отдельные блюда, но время близилось уже к 3 часам ночи, и это был его обычный обеденный час. Он предложил Кадогану вместе с ним атаковать жертву, а когда мой друг отказался, хозяин обрушился на жертву в одиночку. Закончив, он поспешно вышел в соседнюю комнату, чтобы выслушать доклады со всех участков фронта, которые начинали поступать к нему после 2 часов утра. Он возвратился минут через 20, и к тому времени мы согласовали коммюнике.
Наконец в 2 часа 30 минут утра я сказал, что должен ехать. Мне нужно было полчаса добираться до дачи и столько же ехать до аэродрома. Голова моя раскалывалась от боли, что было для меня весьма необычным. А мне еще нужно было повидаться с генералом Андерсом. Я просил Молотова не провожать меня на рассвете, так как он явно был очень утомлен. Он посмотрел на меня укоризненно, как бы говоря: "Вы действительно думаете, что я не провожу вас?"
Ниже я приведу опубликованный текст коммюнике:
"Англо-советское коммюнике о переговорах Премьер-министра Великобритании г-на У. Черчилля с Председателем Совнаркома СССР И. В. Сталиным.
В Москве происходили переговоры между Председателем Совета Народных Комиссаров СССР И. В. Сталиным и Премьер-министром Великобритании г-ном У. Черчиллем, в которых участвовал господин Гарриман как представитель президента США. В беседах приняли участие Народный Комиссар Иностранных Дел В. М. Молотов, маршал К. Е. Ворошилов — с советской стороны, британский Посол сэр А. Кларк Керр, Начальник Имперского Генерального штаба сэр А. Брук и другие ответственные представители британских вооруженных сил, постоянный заместитель Министра Иностранных Дел сэр Александр Кадоган — с английской стороны.
Был принят ряд решений, охватывающих область войны против гитлеровской Германии и ее сообщников в Европе. Эту справедливую освободительную войну оба правительства исполнены решимости вести со всей силой и энергией до полного уничтожения гитлеризма и всякой подобной тирании.
Беседы, происходившие в атмосфере сердечности и полной откровенности, дали возможность еще раз констатировать наличие тесного содружества и взаимопонимания между Советским Союзом, Великобританией и США в полном соответствии с существующими между ними союзными отношениями".

Из книги Олега Александровича Ржешевского "Сталин и Черчилль":

К сожалению, свидетельства и воспоминания советских участников переговоров весьма скупы. Частично то, что происходило вне официальных встреч, дают возможность восстановить опубликованные или остающиеся еще в английских архивах записи, которые тщательно делали во время пребывания в Москве практически все участники миссии Черчилля. Из них следует, что после официальных переговоров происходил обмен мнениями между Черчиллем и сопровождавшими его лицами, чаще всего это были Кадоган, Керр и Джекоб, чьи записи хранятся в Архиве Черчилля при Кембриджском университете». Они свидетельствуют, что Черчилль всякий раз выражал неудовольствие ходом переговоров и заявлял о бесперспективности их продолжения. Он, к примеру, считал, что Сталин разговаривает с ним тоном, недопустимым для «представителя крупнейшей империи, которая когда-либо существовала в мире», подозревал, что Сталин добивается его смещения с поста премьер-министра. 14 августа он разразился следующей тирадой: «Мне говорили, что русские не являются человеческими существами. В шкале природы они стоят ниже орангутангов». Вероятно, прав академик В. Г. Трухановский, который сделал вывод, что «чувства, которые английский премьер-министр питал к Советскому Союзу, в отрицательном смысле влияли и на его позицию в вопросе о втором фронте и на становление англо-советских отношений».
Британский премьер неоднократно намеревался прервать переговоры, но затем менял свое решение, главным образом, под влиянием тех аргументов, которые противопоставлял ему посол Керр, пожалуй, единственный из состава британской делегации дипломат, активно стремившийся к достижению положительных результатов на переговорах. Немало неприятностей Черчиллю доставлял его переводчик майор Денлоп, который не справлялся с порученным ему делом, чем крайне раздражал Черчилля. В конечном итоге его заменил майор Бирс, что, видимо, в немалой степени способствовало успеху заключительной «ночной» беседы двух лидеров.
По возвращении в Англию Черчилль выступил 8 сентября с большой речью в палате общин, представил свою поездку как триумфальную и не скупился на оценки в адрес Сталина. «Для меня, — сказал он, — имела исключительное значение встреча со Сталиным. Главная цель моего визита состояла в том, чтобы установить такие отношения уверенности и открытости, которые я установил с президентом Рузвельтом. Я думаю, что несмотря на языковой барьер, который создает многие препятствия, мне в значительной степени это удалось… Для России большое счастье, что в час ее страданий во главе ее стоит этот великий твердый полководец. Сталин является крупной и сильной личностью, соответствующей тем бурным временам, в которых ему приходится жить… Я верю, что мне удалось дать ему почувствовать, что мы являемся хорошими и преданными товарищами в этой войне, но это докажут дела, а не слова… Одно совершенно очевидно, это непоколебимая решимость России бороться с гитлеризмом до конца, до его окончательного разгрома».


О злодеяниях немецко-фашистских оккупантов на Брянщине. Часть I

Деревушка Хацунь была основана в самом начале 20-го века. К началу войны в ней проживало в двенадцати хатах около 50 человек. Перед оккупацией немцы сильно бомбили Брянск, и многие горожане спасались от бомбежек в Хацуни и других соседних лесных деревушках. 24 октября 1941 года в деревне Хацунь Верхопольского совета несколько красноармейцев, выходящих из окружения, напали на трех фашистов и освободили группу из 6 военнопленных. Двое немцев были убиты, а третий, раненый, успел скрыться в лесу. А на рассвете 25 октября деревню окружили каратели. Фашисты согнали в одно место жителей деревни и беженцев из Брянска и расстреляли всех из пулеметов. Шестимесячную Нину Кондрашову проткнули штыком прямо в люльке, а семнадцатилетнюю Нину Яшину, обнаружив у нее какую-то вещь убитого красноармейцами немца, прибили гвоздями к воротам. Первым расстреляли перед народом лесника из урочища Гвозды Герасима Григорьевича Тарасова, затем - его 29-летнего сына Илью. Следующим погиб лесник из Фроловского поселка Михаил Петрович Кондрашов. А затем стали расстреливать всех остальных. 318 человек были убиты, а деревня сожжена. Только три человека спаслись в чаще леса: четырнадцатилетний Женя Кондрашов, Афанасий Ильич Акулов, Афанасий Николаевич Кондрашов. Хацунь стала одной из первых жертв немецкого геноцида на русской земле. Ее судьбу повторили 12 населенных пунктов Брянской области, а всего за годы оккупации на Брянщине были уничтожены 930 деревень (для сравнения - в Белоруссии судьбу Хацуни повторила деревня Хатынь со 149 жителями и еще 136 деревень).
[Читать далее]
Из сообщений Советского информационного бюро о преступлениях немецко-фашистских оккупантов на территории Брянщины в 1941-1943 годах:
24 сентября 1941 г. Захватив село Семцы Почепского района,фашисты разорили его дотла.Около одной избы немецкие солдаты нашли несколько гильз из патронов.Бандиты ворвались в дом,схватили хозяйку Марию Ахраменкову и потащили на улицу. У Ахраменковой на руках был грудной ребенок.Гитлеровские выродки вырвали из рук матери младенца и бросили в огород,а затем расстреляли несчастную мать.В тот же день немцы на глазах колхозника Дерюгина растерзали его 12-летнего сына Егора.Шестидесятилетний колхозник Федор Побычев,житель села Семцы,говорит: "У меня фашистские грабители забрали телку, свинью, овец и разорили 6 колод пчел. Когда я пытался протестовать, немецкие солдаты избили меня до полусмерти".
6 октября 1941 г. Советское информбюро публикует ниже акт о зверствах фашистских людоедов в деревне Карбовке Погарского района Орловской области. "Мы,нижеподписавшиеся, председатель Карбовского сельсовета Погарского района П.П.Нужный, председатель колхоза"Пролетарий" М.П.Гирлин, счетовод колхоза Т.П.Разуванова и крестьяне Б.П.Гирлин, В.Д.Нужный составили настоящий акт о нижеследующем: За два дня немецкие фашисты сожгли в нашей деревне Карбовке 76 крестьянских домов, две колхозные конюшни, два скотных двора,3 амбара, 3 мельницы, школу, здание сельсовета, ограбили магазин, отобрали у населения 20 коров, 15 овец, 30 свиней, 70 гусей и 150 кур. Фашисты зверски замучили и убили 11 наших односельчан: Прокопенко Прокофия Ефимовича, 65 лет; Ширкину Анастасию Тимофеевну, 42 лет; Прокопенко Григория Снргеевича, 67 лет; Метлицкого Григория Евдокимовича, 63 лет; Метлицкую Елизавету Никитичну, 30 лет; Метлицкую Александру Васильевну, 8 лет; Метлицкую Нину, 2 месяца; Гирлину Анастасию Ивановну, 60 лет; Спелую Анну Захаровну, 19 лет; Метлицкого Петра Евдокимовича, 70 лет. Кроме того, фашисты искалечили 6 колхозников и колхозниц. Подписи: П.Нужный, П.Гирлин, Т.Разуванова, Б.Гирлин, В.Нужный.
14 октября 1941 г. Фашистские мерзавцы продолжают издеваться над мирным населением в захваченных германской армией районах. Заняв село Рубча Жирятинского района Орловской области, немцы потребовали от крестьянина Григория Ковалева, чтобы он выдал сельский актив. Ковалев отказался отвечать на вопросы. Тогда палачи подвергли его мучениям. Советский патриот умер, не выдав своих товарищей.
31 октября 1941 г. Продолжают поступать сообщения о чудовищных злодеяниях фашистских бандитов. В селении Васильевка Орловской области перепившиеся немецкие солдаты заставили танцевать изнасилованных и избитых ими девушек. В это время по улице шла беременная колхозница Анна Ларионова. Фашисты потребовали, чтобы и она танцевала. Ларионова попыталась отказаться, ссылаясь на беременность. Рассвирепевший детина с нашивками ефрейтора ударил женщину сапогом по животу. Начались родовые схватки. Фашистские изверги запретили крестьянкам оказывать роженице помощь. Несчастная родила мертвого ребенка.
22 февраля 1942 г. Отступая от деревни Орловки Орловской области, немецко-фашистские мерзавцы согнали 49 женщин, детей и стариков, заперли их в доме, а затем бросили в окно связку гранат и подожгли дом. Спаслись только шесть человек. Остальные сгорели.
27 февраля 1942 г. Получено сообщение о чудовищном преступлении гитлеровских людоедов, совершенном ими в городе Новозыбкове. В течении одной ночи немецко-фашистские изверги уничтожили 380 семейств. Они расстреляли более 1000 стариков, женщин, подростков, а маленьких детей закопали живыми в землю.
24 июля 1942 г. Немецко-фашистские мерзавцы истребляют население оккупированных районов Орловской области. В поселках Павловский и Гольшино гитлеровцы сожгли и разрушили все жилые дома и постройки. Немцы зверски замучили и расстреляли 175 женщин, детей и стариков.
15 августа 1942 г. Немецко-фашистские мерзавцы истребляют мирное население оккупированных районов Орловской области. В селе Невдольск гитлеровцы загнали в болото 72-летнего старика Н.Ксенкова, 63-летнего Т.Бибикова, 67-летнего Данфошенкова и шестилетнего Митю Свиридова и всех их уничтожили. Гитлеровские палачи расстреляли колхозниц А.Лавриневскую, А.Коренкову, Н.Бычкову и ее трехлетнюю дочь и насильно угнали на запад 120 мирных жителей деревни.
27 ноября 1942 г. Получено сообщение о гнустном преступлении немецко-фашистских мерзавцев в деревне Семеновке Орловской области. Семь девушек из этой деревни были насильно увезены в соседний город для отправки их в Германию. По дороге девушки сбежали и вернулись в свою деревню. Несколько дней спустя гитлеровские людоеды согнали на площадь всех жителей Семеновки и расстреляли вернувшихся домой девушек.
6 марта 1943 г. Ниже публикуется акт о зверствах немецко-фашистских мерзавцев в селе Кубань Орловской области: "С того дня,когда немецкие захватчики ворвались в село Кубань, для нас началась каторжная жизнь. Немцы без всяких причин расстреляли колхозников: Ивана Марохина, Алексея Якушина, Фому Мельникова, Ивана Писарева и многих других. Гитлеровские гады изнасиловали Варвару Ж., надругались над Мариной Мельниковой, а затем убили ее. Свыше 200 жителей села перебывали в подвалах немецкой комендатуры, где они подвергались порке и всяческим издевательствам. Фашисты изуродовали наше село, разрушили школу, молочно-товарную ферму, колхозные постройки и много домов колхозников. Во всем селе нет ни одного человека, которого бы не ограбили гитлеровские бандиты, нет ни одного дома, в котором не осталось бы следов немецкого разбоя и разрушения. Мы уверены, что Красная Армия отомстит немецко-фашистским убийцам за наши мучения и очистит родную советскую землю от фашистской падали". Акт подписали член сельсовета Иван Королев, учительница Анисья Рудакова, колхозники Александр Хохаев, Оксана Лаврухина и другие.
Из акта Брянской городской комиссии от 28 сентября 1945 г.:


Недалеко от города Брянска, возле аэроклуба, в овраге был расположен второй лагерь военнопленных, где находилось около 5000 человек. От голода здесь ежедневно умирало от 50 до 200 человек. Трупы расстрелянных и умерших от голода немцы сваливали в овраг и здесь же зарывали. Городской комиссией обнаружено в овраге (где находился лагерь военнопленных) семь ям, в которых насчитано 1510 трупов. Во дворе тюрьмы города Брянска в первые дни оккупации гитлеровцы расстреляли 50 курсантов школы младших лейтенантов, попавших в плен (показание бывшего при немцах начальника тюрьмы И.С.Школярова). Комиссией обнаружена в правом углу тюремного двора яма, в которой зарыты трупы курсантов... В августе 1942 г. при возвращении с работы пленных красноармейцев один из них, будучи голодным, поднял из мусорной ямы сырую картофелину и горсть картофельных очисток,за что был на месте расстрелян немецким солдатом.
Из акта Брасовской районной комиссии от 27 сентября 1945 г. пос. Локоть:


Комиссия установила, что за время пребывания немецко-фашистских захватчиков на территории Брасовского района с 4 октября 1941 г. по 5 сентября 1943 г. уничтожено мирного населения 5395 человек, из них расстреляны - 5245, в том числе в поле конезавода №17-2000, в Вороновом логу Городищенский №1 сельсовет - 800, в противотанковых рвах с.Холмецкий Хутор - 95, в лесу Погребские дачи - 2500 человек. Повешены на территории района 150 человек, угнаны в немецкое рабство - 6965. Массовое истребление мирного населения началось с первых дней немецкой оккупации. В поселке Локоть немцы организовали тюрьму, в которую сажали мирных граждан и группами расстреливали. Оккупанты расстреляли в с.Брасово 40 мирных жителей. В деревне Гаврилова Гута гитлеровские палачи на глазах шестилетнего сына Вани расстреляли мать Иванькову Анну Степановну.Картину расстрела наблюдала и бабушка Вани.В ноябре 1941 г. гитлеровцы замучили председателя колхоза "Новинка" А.И.Зайцева. Палачи вырезали у него на спине полосы кожи, отрезали половые органы, потом все тело изрубили на куски. В тюремных застенках запороли до смерти шомполами А.Седакова. Труп его повесили на дереве. Замучили, а потом повесили на дерево председателя колхоза "Новый луч" К.Литвинова. В Холмечском сельсовете немцы повесили колхозницу Нероеву Анастасию. 15 февраля 1942 г. в деревне Ждановке была замучена семья Якушева из 9 человек, в том числе двое грудных детей. Трупы убитых сожгли в их же доме. Акт составлен для предъявления Орловскому обкому ВКП(б).
Из акта Брянской районной комиссии от 13 октября 1945 года:


Мы, нижеподписавшиеся члены комиссии по установлению злодеяний, нанесенных немецко-фашистскими захватчиками по Брянскому району, составили настоящий акт. Комиссией установлено, что в период временной оккупации Брянского района (с 6 октября 1941 г. по 17 сентября 1943 г.) немецко-фашистские захватчики совершили много злодеяний. По Стеклянно-Радицкому сельсовету. В числе расстрелянных - Кулеков Федор,Евдешин, Семен Семенович, Лесин Андрей, Алешина Вера Антоновна, Веклина Клавдия Федоровна и дети: Рита 3 лет и Светлана - 1 год, Маноров Григорий Кузьмич, Петрова Ефросинья Васильевна, Шарапаева Татьяна, Тихоненков Василий Борисович, Тимофеев Кузьма Петрович и другие. Сожжены 14 детей и 66 взрослых граждан из числа мирного населения. Всего по Ст. Радицкому сельсовету расстреляно мирных граждан - 256 человек, повешено - 10,сожжено - 82 и угнано в рабство - 250 человек. По Журиничскому сельсовету. Расстреляны Прозорова Федосья, Прозорова Екатерина Сергеевна и двое ее детей, Мазуров Петр Андреевич и его семья из восьми человек, Соловьев Иван Михайлович, Коныкин Тихон Константинович, Прозоров Никита Васильевич с семьей из пяти человек, Локтюшов Василий Алексеевич с семьей из шести человек, Глушенкова Анастасия Васильевна и ее шесть детей, Прозорова Фекла, Кравцова Клавдия Ивановна, Романов Иван Николаевич, Локтюшев Сидор Иванович, Локтюшева Мария Сергеевна, Беликова Татьяна Ивановна, Юдичев Антон Тихонович, Прозоров Тимофей, Мазуров Фрол Васильевич, Мазурова Екатерина Николаевна, Матюхина С.Н. и дети до пяти лет: Матюхин Анатолий, Женя, Мария и многие другие. По Сельцовскому поссовету Расстреляны: Матвеев Сергей Иванович и его зять, Жулябина Елизавета, Невдубский Николай Моисеевич и его мать Невдубская, Гусюкова Таня 14 лет, Гусев. Граждане Сельцовского поссовета, которые были расстреляны в г. Брянске: Верхутин Иван Арсентьевич, Верхутин Алексей Арсентьевич, Верхутин Григорий Арсентьевич, Верхутина Мария Арсентьевна, Лаврова Анна Алексеевна, Коротченков Иван Павлович, Дьячков Сергей, Егоренков Алексей Дмитриевич, Азаров Виктор. Повешены в местечке Городец - Васюков и Бобков. В поселке Чернетовского сельсовета заживо были сожжены родители партизан Великой Отечественной войны - Демочкин Никита Васильевич и с ним еще три человека стариков. По Домашевскому сельсовету карательный отряд немецких разбойников, предводительствуемый предателем Финогеновым Никитой по кличке Зенитка и Кузнецовым Тимофеем Никитовичем по кличке Дубок, уничтожили семью партизана Егоренкова Степана Михайловича с тремя детьми и 35 человек мирных жителей. По Дорожовскому сельсовету по предательству этих же Кузнецова, Финогенова и Лупина Василия Тимофеевича было уничтожено различными способами 87 человек мирных жителей. По Тимоновскому сельсовету расстреляны: Володин Владимир Митрофанович, его жена Володина Анна, маленькая внучка, Чувина Александра Никитична, Кастюшина Ольга Митрофановна пропали без вести. По Стеклянно-Радицкому сельсовету расстрел производился немцами по наводке изменников родины Ефименкова Петра Филлиповича и Алексеевой Нины Алексеевны, а также и самими изменниками родины Ефименковым П.Ф., Прониным Иваном Кирилловичем и Козявкиной Таисией. По Сельцовскому поссовету расстрел и повешение производили по указанию старшины волости Макрыцкого и помощника начальника полиции Изотова. Всего по району замучено и казнено 1047 человек, угнано в немецкое рабство 1065 человек. Председатель комиссии Тихоненков. Члены комиссии: Алешин, Борисов, Прозоров, Веклин
Из акта Выгоничской районной комиссии от 15 сентября 1945 года:


Комиссия по учету ущерба и злодеяний, причиненных немецкими оккупантами Выгоничскому району Брянской области с 7 октября 1941 г. по 20 сентября 1943 г., в составе председателя райисполкома Совета депутатов трудящихся Тарасова Николая Даниловича,членов комиссии ...установила, что жители района за время двухлетнего хозяйничания немецких захватчиков пережили суровые испытания и неслыханный террор. Фашисты зверски истребляли население. За это время были замучены 63 человека, повешены 32, утоплены в Десне 3 человека, расстреляны 454, угнаны в немецкое рабство 2388 человек, в том числе 130 детей. От пыток, голода и расстрелов погибли в немецких застенках и концлагерях 235 советских военнопленных. От немецких бомбардировок погибли 75 мирных граждан. Жестоким репрессиям со стороны немцев подвергались многие села и деревни района. В январе 1942 г. немцы арестовали председателя колхоза Иванченко Григория Никитовича, раздели его догола и, продержав в холодном сарае трое суток, расстреляли. Более двух недель издевались над колхозником Лопушского сельсовета Чикалиным Егором Михайловичем. Не добившись никаких сведений, палачи вывели его в район железнодорожной станции Выгоничи, раздели догола и натравили на него овчарок, а затем уже полуживого расстреляли. В Сосново-Болотском сельсовете немцы согнали на площадь все население, схватили четырех колхозников: Савкина Петра (60 лет), Гуцева Кирилла (59 лет), Терешкова Макара (65 лет) и Семенкова Арсентия (65 лет) и публично повесили на стенах колхозной кузницы. Четверо суток не разрешали родным хоронить трупы повешенных. В феврале 1942 г. немцы поймали в хуторе Малиновка Лопушского сельсовета Дробышевского Ивана Васильевича (33 лет) и Дробышевского Николая (45 лет). Заподозрив их в принадлежности к партизанам, оккупанты выломали им руки, отрезали носы, выкололи глаза, затем расстреляли и бросили в болото. Жители Залядковского сельсовета Романевский Владимир Елисеевич и Лабутин Николай Матвеевич замучены немцами за то, что несли из лесу дрова. Немцы отрезали им пальцы рук, выкололи глаза, потом расстреляли. Несколько дней трупы их оставались неубранными и разлагались ,а родных не допускали к ним. В немецкое рабство угнаны 2388 человек.
Из акта о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков в период временной оккупации территории Гордеевского района:


20 августа 1941 г. немецко-фашистские захватчики, оккупировав территорию Гордеевского района, приступили к массовому ограблению и уничтожению народного хозяйства, в результате чего нанесли материальный ущерб, исчисляющийся в сумме 285 миллионов рублей. По имеющимся материалам установлено, что за период немецкой оккупации района, то есть с 20 августа 1941 года по 27 сентября 1943 года, немецкими извергами и их помощниками были расстреляны 189 человек и угнаны на каторгу в Германию 272 человека. О чем и составлен настоящий акт. Председатель райисполкома.Секретарь РК ВКП(б)27.09.1945 г. Печать. Подписи.
Из акта Дубровской районной комиссии от 30 сентября 1945 года:


Чрезвычайная комиссия, возглавляемая председателем исполкома Дубровского райсовета депутатов трудящихся тов. Крупянко Кондратом Тимофеевичем, составила настоящий акт по совершенным немцами злодеяниям над мирными жителями. За период временной оккупации территории района с 10 августа 1941 г. по 20 сентября 1943 г. немцы расстреляли мирных жителей - женщин, детей, стариков - 665 человек. Расстреляно военнопленных 283, повешенно мирных жителей 10 человек и военнопленных - 13. Погибли 38 мирных жителей от вражеских бомбардировок. Фашистские изверги применяли особо жестокую расправу с мирными жителями,проживающими в партизанской зоне. В колхозе "Красный бор" Деньгубовского сельсовета в период карательной экспедиции против партизан в 1942 г. каратели загнали в колхозный сарай 136 человек - женщин,детей, стариков, сарай облили керосином и подожгли. Немцы сожгли еще три населенных пункта, жителей угнали на каторжные работы в Германию. В декабре 1941 г. в районном центре п. Дубровка немцы закрыли в кузнице 12 женщин, стариков и детей еврейской национальности, кузницу облили керосином и сожгли вместе с находившимися там людьми. Кроме того, в п. Дубровка немцы расстреляли 55 мирных жителей и 84 военнопленных. В п. Сеща немцы содержали в лагере до 3000 военнопленных. Кормили их древесным хлебом и баландой из отходов овощей. Их избивали до полусмерти.З десь погибли 1000 военнопленных. В колхозе "Броневик" Заустинского сельсовета расстреляны немецкой бандой 25 мирных жителей, повешены 13 военнопленных. В деревне Харичи Уздинского сельсовета за одного расстрелянного партизанами старосту этой деревни немцы расстреляли 36 мужчин. В колхозе "Светлый труд" Трояновского сельсовета немцы расстреляли 27 человек, полностью сожгли деревню, оставшихся в живых жителей угнали в Германию. В колхозах "Борьба за жизнь", им. Дмитрова, "Активист" Рябчинского сельсовета в период летней карательной операции 1942 г. против партизан немцы расстреляли 101 человека - женщин, стариков, детей и 13 военнопленных. В период немецкой оккупации в районе убиты и замучены 823 мирных жителя. В немецкое рабство угнан 1801 человек. Стоимость отобранного,похищенного и уничтоженного оккупантами имущества в Дубровском районе и затраты на ремонт поврежденного имущества составили 50956908 руб. Общий ущерб нанесенный району, - 75479930 рублей. Подписи: Крупянко, Шатохина, Ляпина, Бейлина, Демичева, Яковцева, Добролюбов.
Из акта Дятьковской районной комиссии:


Мы, нижеподписавшиеся, комиссия в составе: первого секретаря Дятьковского РК ВКП(б) тов. С.Г.Туркина, председателя исполкома райсовета депутатов трудящихся тов. М.И.Мисенева, начальника РО НКГБ тов. Марченко, райпрокурора тов. И.В.Лосева, составила настоящий акт о злодеяниях и зверствах, совершенных немецко-фашистскими захватчиками в период оккупации Дятьковского района над мирными, ни в чем не повинными жителями... Всего в районе расстреляно 2427 человек, в том числе мужчин - 457,женщин - 958,детей 1012. Замучены 129 человек, из них мужчин - 9,женщин - 103,детей - 17.Казнены через повешение 16 человек, в том числе мужчин - 5, женщин - 6,детей - 5. Закопан живьем в яму 1 человек. Заживо сожжены 27 человек. Погибли в результате бомбардировок 35 человек. Угнаны на каторжные работы в Германию 19848 человек, в том числе мужчин - 3579, женщин - 6523, детей - 9946. По состоянию на 1.09.1945 г. из Германии возвратились в район 7953 человека. Печать.Подписи.
Из акта Жирятинской районной комиссии от 11 марта 1944 г.:
Мы, нижеподписавшиеся, составили настоящий акт в том,что в период временной оккупации (с 7 ноября 1941 года по 19 сентября 1943 г.) Жирятинского района немецко-фашистскими захватчиками и их сообщниками совершались неслыханные в истории человечества злодеяния над людьми. Эти бандиты десятками и сотнями расстреливали мирных людей, применяли всякого рода пытки и казни к женщинам, старикам и детям. Угоняли население на каторжные работы в Германию. Сжигали наши прекрасные деревни и села. Умышленно убивали животных - лошадей, коров и другой скот. Сжигали посевы на корню. 14 сентября 1941 года немцы арестовали трех советских граждан: начальника Воробейнского почтового отделения А.В.Сахарова, агента уполнаркомзага П.К.Кудрицкого и председателя колхоза "Путь к социализму "А.С.Сахарова. Полевой комендант отобрал у них документы и распорядился посадить в сарай. На другой день утром их вывели в поле и заставили рыть себе могилу. На глазах у Кудрицкого двух Сахаровых расстреляли, а его заставили зарывать могилу. После Кудрицкого повели к колхозному амбару и в упор застрелили из пистолета. Труп Кудрицкого был привезен в дер. Бобынино и повешен на дерево. (Из акта комиссии при Воробейнском сельсовете от 25.02.1944 г.). В деревне Колодне Горицкого сельсовета немецкие солдаты зарубили топорами Посканного Даниила Ивановича и его жену за то,что они не хотели уходить из своего дома. 18 мая 1942 г. каратели ворвались в деревню Пашково, зажгли несколько домов, зверски замучили,а потом бросили в огонь 15-летнего Шапыкина Сергея и взрослых - Ястребова Николая Ивановича, Долгачева Сергея Егоровича. В пламя горевшего дома немцы бросили и жителя деревни Литовники Симичева Григория Емельяновича. 5 июля 1942 г. в деревне Шибалово каратели, не найдя партизан, в бешенной злобе замучили до смерти четырех колхозников этой деревни: А.Терехова, П.Н.Маркина, И.Н.Михалькина, М.З.Михалькина. В августе 1943 г. близ деревни Шустово немцы расстреляли жителя деревни Голубково Цыганкова Петра за то, что он отказался работать на них. В сентябре 1943 г. были арестованы 13 колхозников из дер. Бетово, пытавшихся скрыться от угона в немецкое рабство. 12 из них немцы расстреляли, а одному удалось убежать. В июле 1942 г. немецкий карательный отряд расстрелял 16 ни в чем не повинных граждан деревни Шейки, в их числе 7 детей и подростков. В момент отступления под натиском Красной Армии немецкие варвары задержали в поле 8 жителей деревни Норино, посадили их в баню, продержали там под охраной двое суток без пищи, затем расстреляли. В этот же день у колхозной мельницы был расстрелян неизвестный прохожий. Летом 1942 г. в деревне Свинцы Госомского сельсовета немецкий офицер убил гражданку Тачкову Марию в ее доме. Карательный отряд немцев расстрелял в поселке Ново-Советский Кульневского сельсовета Слюнченко Ефимию Васильевну и Бычкову. 20 июня 1942 г. в деревне Упрусы Быковичского сельсовета каратели собрали всех жителей деревни и расстреляли. Погибли 125 человек, в основном старики,женщины и дети. В деревне Княвичи зверски избили прикладами Соловьеву Марию, а когда она упала, лишившись чувств,ее пристрелили. 2 мая 1942 г. в эту деревню прибыл карательный отряд немцев и расстрелял 9 ни в чем не повинных граждан. Трупы их притащили к стенам школы и вместе со зданием школы сожгли. Всего, по неполным данным, в Жирятинском районе замучено и расстреляно 323 мирных жителя. В немецкое рабство угнан 2931 человек. По состоянию на 1.10.1945 г. возвратились только 85 из них... Члены комиссии (подписи).
Из акта Жуковской районной комиссии:
За период временной оккупации района (с октября 1941 г. по сентябрь 1943 г.) немецко-фашистские бандиты замучили, расстреляли, повесили, угнали в рабство в Германию тысячи мирных жителей. В сентябре 1942 г. немецкие каратели в пос. Тросна повесили 18 человек, в том числе Захарову Варвару, двух ее дочерей, Миронову Наталью, двух ее дочерей (17 и 10 лет) и сына (11 лет), девять учителей местной школы (В.Е. Ефремова, Семянко, Сазонова, Зверева...). Только за один день в апреле 1943 г. изверги начисто сожгли д. Матреновку и расстреляли всех ее жителей (112 человек). В живых чудом уцелела лишь Анна Георгиевна Тиликина. В те же дни расстреляны 95 жителей д. Косилово и 7 человек в д. Званке. Всего по району расстреляно 1288 человек, в том числе 856 мужчин, 365 женщин, 67 детей, повешено - 18,заживо сожжен - 141 (причем все заживо сожженные из д.Белево), погибло от бамбардировок - 237, угнано в рабство - 2922 человека. Председатель комиссии Латылев, секретарь РК ВКП(б). Члены: Мальцев, Рукавишников, Зимонин.
Из акта Злынковской районной комиссии от 27 сентября 1945 г.:
Комиссия составила настоящий акт о совершенных злодеяниях немецко-фашистскими захватчиками и их сообщниками и причиненном ими ущербе в Злынковском районе за период временной оккупации района (с 25 августа 1941 г. по 26 сентября 1943 г.). Районом управляли немецкие ставленники, немцы-сельхозкоменданты Аппель и Малинка, бургомистр района Гнеушев, бургомистр г. Злынки Спасский, начальник полиции г. Злынки и района Акулов. В феврале 1942 г. ночью при содействии и помощи Гнеушева, Спасского и Акулова было расстреляно свыше 200 человек еврейской национальности. А всего за период временной оккупации района расстреляно и замучено 384 мирных советских гражданина. Разрушения и разграбления колхозного имущества и имущества граждан велись на основании указаний Аппеля и Малинки. Немецко-фашистские захватчики и их сообщники за период временной оккупации района полностью уничтожили межрайонную колхозную школу,разграбили и уничтожили оборудование и инвентарь трех средних школ, шести неполных средних школ, 29 начальных школ. В день отступления, 25 сентября 1943 г., немцы взорвали городскую электростанцию, механическую мельницу, банк, парикмахерскую, разрушили горпарк, культурно-просветительные учреждения и коммунальные предприятия района. За время своего хозяйничания немецко-фашистские захватчики и их сообщники причинили значительный ущерб промышленным предприятиям, государственным учреждениям, организациям, МТС, колхозам, мирному населению. Большой ущерб нанесли лесному хозяйству. Полностью разрушили Злынковскую МТС, 45 колхозов. Забрали в колхозах 3796 лошадей, 5513 голов крупного рогатого скота, 1290 свиней, 5540 овец и коз, 5837 голов птицы, уничтожили 2084 семей пчел, 100 гектаров плодово-ягодных насаждений. Гитлеровские захватчики угнали в немецкое рабство 734 человека советской молодежи... Председатель районной комиссии Горулов. Члены: Карпиленко, Рощин, Гамолин, Шаклов, Короткова, Архипов.
Из акта Клетнянской районной комиссии от 15 апреля 1944 г.:
С первых дней оккупации немецкие варвары начали расстреливать, вешать, казнить ни в чем не повинных советских граждан, грабить и жечь ценности и имущество колхозников, колхозов, государственных, общественных организаций и предприятий, рабочих и служащих, а также уничтожать культуру, исскуство, народное образование и здравоохранение. Все это проводилось при активном участии коменданта пос. Клетня Ноймана и следователя Шенигера. Всего, по неполным данным, расстреляно, повешено, сожжено и закопано в землю живыми - 3268 советских граждан. Угнаны за пределы района 2257 человек. Убийства и казни были повсеместно без допросов и разбора по существу. Тела повешенных не снимались с деревьев и телеграфных столбов на дорогах. Населению запрещалось хоронить разложившиеся трупы повешенных. Большое количество советских граждан было посажено в обнесенные колючей проволокой загоны в пос. Клетня. Людей томили голодом, многих расстреливали. На территории района расстреляно 2000 человек военнопленных. Проведенные репрессии зимой 1941-1942 г.г., видимо, для немцев оказались недостаточными. Поэтому во второй половине 1942 г. в Клетню прибыл специальный карательный отряд, который не ограничивался только расстрелом жителей-каратели сожгли 47 населенных пунктов. Всего немцы сожгли и уничтожили в районе имущество 74 колхозов, 4000 домов колхозников, 30 промышленных зданий, 55 государственных учреждений, 3439 колхозных амбаров, 2316 скотных дворов и сараев, 70 птичников, 801 риг, 188 свинарников, 73 овчарни, 3 механические мельницы, учреждения культуры, 8 детских яслей, 37 школ, 10 изб-читален с библиотеками, сожгли 1-ю Акуличскую участковую больницу, 7 фельдшерских пунктов и два родильных дома, три церковных здания. Немцы изъяли у колхозников 7763 головы крупного рогатого скота, 6422 овцы, 1839 свиней, 53049 голов птицы. Уничтожили 338 колхозных лошадей, 680 коров, 2166 овец, 16547 голов птицы, 4731 пчелосемью. Полностью уничтожены машинно-тракторная станция, нефтебаза...
Из акта Клинцовской городской комиссии от 5 апреля 1944 г.:

Городской комиссией по учету ущерба установлено,что озверевшие немецко-фашистские палачи за период временной оккупации города (с 20 августа 1941 г. по 25 сентября 1943 г.) превратили в руины цветущий город Клинцы - один из крупных промышленных и культурных городов Орловской области. Они разрушили четыре суконные фабрики, кожевенный завод, механический завод, пенькопрядильную, швейную и чулочную фабрики, метизный завод, железнодорожную станцию. Уничтожили все путевое хозяйство. Взорвали мост на городской магистрали. Варварски разрушили эстакаду ТЭЦ, сожгли автопарк, взорвали водонапорную башню, сожгли хлебозавод. Всего за период оккупации разрушено зданий: промышленных предприятий - 308, коммунальных предприятий - 8, коммунальных жилых домов - 186. С первых дней вступления оккупантов в городе были уничтожены все учебные заведения, детские сады и ясли. Лучшие школьные здания фашисты заняли под казармы своих солдат. Уничтожили помещения театра и всех лучших фабричных клубов. Вырубили великолепные парки фабрик им. Дзержинского и им. Ленина. Лес вывезли в Германию. В развалины превращены стадион и водная станция. Два с лишним года город был закован в немецкие кандалы. Население жило под неослабным страхом насильственной смерти. Массовое истребление советских людей началось с первых дней оккупации. В декабре 1941 г. немцы поголовно истребили все еврейское население. Обычно детей они не расстреливали, а выстраивали в ряд на краю рва и били по головам прикладами винтовок, затем сталкивали их и закапывали полуживыми. Грудных детей убивали ударами головой о сосну или били одного о другого и бросали в яму. Установлены факты, когда немецкие палачи подбрасывали над ямой грудных детей и налету их расстреливали. Работник сторожевой охраны швейной фабрики Борисенко показал: "Немецкие палачи заставили меня вместе с другими закапывать расстрелянных. Руки дрожали, когда закапывал жертвы фашистского произвола. Одна мать крепко прижала к груди мальчика, но,пронзенная пулей, упала.Ребенок остался жив. Я засыпаю его землей, а он ручонками разгребает землю. Потемнело у меня в глазах,я зашатался и упал..." Немцы расстреляли в Клинцах 3000 человек еврейской национальности. Отступая под ударами Красной Армии, немецкие солдаты ворвались в квартиру Т.А.Качанова и ударили палкой по голове его 75-летнюю жену, убив ее таким образом. В семье Старобинских немцы расстреляли ни в чем не повинных старика 65 лет, его жену 63 лет, дочь 30 лет. Изнуренные голодом, умирали военнопленные в лагере, расположенном недалеко от города Клинцы. Показаниями очевидцев установлено,что за время существования лагеря ежедневно вывозили на кладбище по 150-200 трупов военнопленных бойцов и командиров Красной Армии. Всего замучено и расстреляно 3000 военнопленных. Из г. Клинцы угнано в немецкое рабство 2500 человек... Комиссия по учету ущерба... Печать. Верно. Подпись.
Из акта Клинцовской районной комиссии от 15 октября 1945 г.:
Рассмотрев поступившие материалы с выездом на места, комиссия установила: за время оккупации Клинцовского района немецко-фашистскими захватчиками и их сообщниками расстреляны 255 человек, угнан в Германию 541 человек. В Ущерпском сельсовете расстрел 36 советских граждан был произведен по приказу немецкого военного коменданта обер-лейтенанта Вильке. Фашистские изверги в Теремошском сельсовете мирное население сгоняли по несколько человек в жилые дома, стреляли из автоматов, подрывали гранатами, а затем сжигали дома вместе с погибшими там людьми. В результате этих гнустных злодеяний уничтожен 71 человек... Разрушено и повреждено построек и сооружений (по восстановленной стоимости) на сумму 47143308 руб. Разграблено и уничтожено сельхозинвентаря на сумму 4285483 руб. Уничтожены сады, леса, лесопосадки на сумму 3724882 руб. Разграблено, уничтожено и погибло скота, птицы на сумму 49122021 руб. Разграблены и уничтожены запасы семян, продуктов и материалов на сумму 5027789 руб. Недополучено доходов из-за прекращения или сокращения деятельности колхозов на сумму 162829610 руб. Всего причинено ущерба району от немецкой оккупации на сумму 348850009 руб. Председатель районной комиссии Зенов. Члены комиссии: Переднев, Кузнецова.
Из акта Климовской районной комиссии от 21 июля 1944 г.:
Комиссия составила настоящий акт об ущербе и злодеяниях, нанесенных немецко-фашистскими захватчиками по Климовскому району за период с 24 августа 1941 г. по 23 сентября 1943 г. Установлено: за время оккупации немецко-фашистскими захватчиками и их сообщниками расстреляно и зверски замучено 1083 человека, из них мужчин - 561, женщин - 343, детей - 179. Многочисленными показаниями очевидцев и документальными данными установлено, что немецкие оккупанты без всякого повода истребляли мирных советских граждан. В селе Кирилловка немцы сожгли заживо в колхозной крупорушке 32 человека. В марте 1942 г. в селе Хоромном немцы арестовали все население и погнали в село Чуровичи. Там отобрали 12 ни в чем не повинных человек, скрутили им проволокой руки и публично расстреляли. 17 июля 1943 г. мадьяры вели бой с партизанами у поселка Важица Добрыньского сельсовета. Заняв поселок, мадьяры учинили кровавую расправу над мирным населением. Они расстреляли 43 человека - женщин, стариков и детей. Среди расстрелянных - Комендантова Марфа 33 лет и ее сыновья Михаил 7 лет и Александр 5 лет. Кровавую расправу учинили немцы и мадьяры над жителями поселка Парасочки за то, что в поселок заехали партизаны. Каратели арестовали 78 мирных жителей, в том числе детей и стариков, и 5 июля 1943 г.всех расстреляли. 19 марта 1942 г. в поселке Ливорное немцы, не найдя других жителей, расстреляли двух старух 80 лет за то, что ранее в поселке были партизаны. Тогда же гестапо и полиция пос. Климово собрали все еврейские семьи поселка и других селений (всего 280 человек) и расстреляли в торфяных карьерах. В марте 1943 г. гестаповцы в поселке Климово арестовали 15 ни в чем не повинных учителей и расстреляли в лесу, в двух километрах от поселка. Всего в поселке Климово расстреляно около 400 мирных жителей. В селе Новый Ропск уже при отступлении (22-23 сентября 1943 г.) немцами расстреляны 70 ни в чем не повинных советских граждан. В Бровническом сельсовете расстреляны 32 человека. В Куршановичском сельсовете в марте 1943 г. каратели расстреляли 14 мирных жителей.При отступлении (23 сентября 1943 г.) фашистскими палачами расстреляно 20 мирных жителей поселка Ливорное... Из Климовского района немцы насильственно угнали в Германию 1880 человек. За отказ ехать в немецкое рабство расстреляны 17 подростков.


Воспоминания немецкого солдата Гельмута Клауссмана

Взято отсюда.

Боевой путь
Я начал служить в июне 41-го года. Но я тогда был не совсем военным. Мы назывались вспомогательной частью и до ноября я, будучи шофёром, ездил в треугольнике Вязьма – Гжатск — Орша. В нашем подразделении были немцы и русские перебежчики. Они работали грузчиками. Мы возили боеприпасы, продовольствие.
Вообще перебежчики были с обоих сторон, и на протяжении всей войны. К нам перебегали русские солдаты и после Курска. И наши солдаты к русским перебегали. Помню, под Таганрогом два солдата стояли в карауле, и ушли к русским, а через несколько дней, мы услышали их обращение по радиоустановке с призывом сдаваться. Я думаю, что обычно перебежчики это были солдаты, которые просто хотели остаться в живых. Перебегали обычно перед большими боями, когда риск погибнуть в атаке пересиливал чувство страха перед противником. Мало кто перебегал по убеждениям и к нам и от нас. Это была такая попытка выжить в этой огромной бойне. Надеялись, что после допросов и проверок тебя отправят куда-нибудь в тыл, подальше от фронта. А там уж жизнь как-нибудь образуется.
[Читать далее]
Потом меня отправили в учебный гарнизон под Магдебург в унтер-офицерскую школу и после неё и весной 42-го года я попал служить в 111-ю пехотную дивизию под Таганрог. Я был небольшим командиром. Но большой военной карьеры не сделал. В русской армии моему званию соответствовало звание сержанта. Мы сдерживали наступление на Ростов. Потом нас перекинули на Северный Кавказ, потом я был ранен и после ранения на самолёте меня перебросили в Севастополь. И там нашу дивизию практически полностью уничтожили. В 43-м году под Таганрогом я получил ранение. Меня отправили лечиться в Германию, и через пять месяцев я вернулся обратно в свою роту. В немецкой армии была традиция — раненых возвращать в своё подразделение и почти до самого конца войны это было так. Всю войну я отвоевал в одной дивизии. Я думаю, это был один из главных секретов стойкости немецких частей. Мы в роте жили как одна семья. Все были на виду друг у друга, все хорошо друг друга знали и могли доверять друг другу, надеяться друг на друга.
Раз в год солдату полагался отпуск, но после осени 43-го года всё это стало фикцией. И покинуть своё подразделение можно было только по ранению или в гробу.
Убитых хоронили по-разному. Если было время и возможность, то каждому полагалась отдельная могила и простой гроб. Но если бои были тяжёлыми и мы отступали, то закапывали убитых кое-как. В обычных воронках из под снарядов, завернув в плащ-накидки, или брезент. В такой яме за один раз хоронили столько человек, сколько погибло в этом бою и могло в неё поместиться. Ну, а если бежали – то вообще было не до убитых.
Наша дивизия входила в 29 армейский корпус и вместе с 16-ой (кажется!) моторизованной дивизией составляла армейскую группу «Рекнаге». Все мы входили в состав группы армий «Южная Украина».
Как мы видели причины войны. Немецкая пропаганда.
В начале войны главным тезисом пропаганды, в которую мы верили, был тезис о том, что Россия готовилась нарушить договор и напасть на Германию первой. Но мы просто оказались быстрее. В это многие тогда верили и гордились, что опередили Сталина. Были специальные газеты фронтовые, в которых очень много об этом писали. Мы читали их, слушали офицеров и верили в это.
Но потом, когда мы оказались в глубине России и увидели, что военной победы нет, и что мы увязли в этой войне, то возникло разочарование. К тому же мы уже много знали о Красной армии, было очень много пленных, и мы знали, что русские сами боялись нашего нападения и не хотели давать повод для войны. Тогда пропаганда стала говорить, что теперь мы уже не можем отступить, иначе русские на наших плечах ворвутся в Рейх. И мы должны сражаться здесь, что бы обеспечить условия для достойного Германии мира. Многие ждали, что летом 42-го Сталин и Гитлер заключат мир. Это было наивно, но мы в это верили. Верили, что Сталин помирится с Гитлером, и они вместе начнут воевать против Англии и США. Это было наивно, но солдатам хотелось верить.
Каких-то жёстких требований по пропаганде не было. Никто не заставлял читать книги и брошюры. Я так до сих пор и не прочитал «Майн камф». Но следили за моральным состоянием строго. Не разрешалось вести «пораженческих разговоров» и писать «пораженческих писем». За этим следил специальный «офицер по пропаганде». Они появились в войсках сразу после Сталинграда. Мы между собой шутили и называли их «комиссарами». Но с каждым месяцем всё становилось жёстче. Однажды в нашей дивизии расстреляли солдата, который написал домой «пораженческое письмо», в котором ругал Гитлера. А уже после войны я узнал, что за годы войны, за такие письма было расстреляно несколько тысяч солдат и офицеров! Одного нашего офицера разжаловали в рядовые за «пораженческие разговоры». Особенно боялись членов НСДАП. Их считали стукачами, потому, что они были очень фанатично настроены и всегда могли подать на тебя рапорт по команде. Их было не очень много, но им почти всегда не доверяли.
Отношение к местному населению, к русским, белорусам было сдержанное и недоверчивое, но без ненависти. Нам говорили, что мы должны разгромить Сталина, что наш враг это большевизм. Но, в общем, отношение к местному населению было правильно назвать «колониальным». Мы на них смотрели в 41-ом как на будущую рабочую силу, как на территории, которые станут нашими колониями.
К украинцам относились лучше. Потому, что украинцы встретили нас очень радушно. Почти как освободителей. Украинские девушки легко заводили романы с немцами. В Белоруссии и России это было редкостью.
На обычном человеческом уровне были и контакты. На Северном Кавказе я дружил с азербайджанцами, которые служили у нас вспомогательными добровольцами (хиви). Кроме них в дивизии служили черкесы и грузины. Они часто готовили шашлыки и другие блюда кавказской кухни. Я до сих пор эту кухню очень люблю. Сначала их брали мало. Но после Сталинграда их с каждым годом становилось всё больше. И к 44-му году они были отдельным большим вспомогательным подразделением в полку, но командовал ими немецкий офицер. Мы за глаза их звали «Шварце» — чёрные.
Нам объясняли, что относится к ним надо, как боевым товарищам, что это наши помощники. Но определённое недоверие к ним, конечно, сохранялось. Их использовали только как обеспечивающих солдат. Они были вооружены и экипированы хуже.
Иногда я общался и с местными людьми. Ходил к некоторым в гости. Обычно к тем, кто сотрудничал с нами или работал у нас.
Партизан я не видел. Много слышал о них, но там где я служил их не было. На Смоленщине до ноября 41-го партизан почти не было.
К концу войны отношение к местному населению стало безразличным. Его словно бы не было. Мы его не замечали. Нам было не до них. Мы приходили, занимали позицию. В лучшем случае командир мог сказать местным жителям, что бы они убирались подальше, потому, что здесь будет бой. Нам было уже не до них. Мы знали, что отступаем. Что всё это уже не наше. Никто о них не думал…
Об оружии.
Главным оружием роты были пулемёты. Их в роте было 4 штуки. Это было очень мощное и скорострельное оружие. Нас они очень выручали. Основным оружием пехотинца был карабин. Его уважали больше чем автомат. Его называли «невеста солдата». Он был дальнобойным и хорошо пробивал защиту. Автомат был хорош только в ближнем бою. В роте было примерно 15 — 20 автоматов. Мы старались добыть русский автомат ППШ. Его называли «маленький пулемёт». В диске было кажется 72 патрона и при хорошем уходе это было очень грозное оружие. Ещё были гранаты и маленькие миномёты.
Ещё были снайперские винтовки. Но не везде. Мне под Севастополем выдали снайперскую русскую винтовку Симонова. Это было очень точное и мощное оружие. Вообще русское оружие ценилось за простоту и надёжность. Но оно было очень плохо защищено от коррозии и ржавчины. Наше оружие было лучше обработано.
Артиллерия
Однозначно русская артиллерия намного превосходила немецкую. Русские части всегда имели хорошее артиллерийское прикрытие. Все русские атаки шли под мощным артиллерийским огнём. Русские очень умело маневрировали огнём, умели его мастерски сосредотачивать. Отлично маскировали артиллерию. Танкисты часто жаловались, что русскую пушку увидишь только тогда, когда она уже по тебе выстрелила. Вообще, надо было раз побывать по русским артобстрелом, что бы понять, что такое русская артиллерия. Конечно, очень мощным оружием был «шталин орган» — реактивные установки. Особенно, когда русские использовали снаряды с зажигательной смесью. Они выжигали до пепла целые гектары.
О русских танках.
Нам много говорили о Т-34. Что это очень мощный и хорошо вооружённый танк. Я впервые увидел Т-34 под Таганрогом. Два моих товарища назначили в передовой дозорный окоп. Сначала назначили меня с одним из них, но его друг попросился вместо меня пойти с ним. Командир разрешил. А днём перед нашими позициями вышло два русских танка Т-34. Сначала они обстреливали нас из пушек, а потом, видимо заметив передовой окоп, пошли на него и там один танк просто несколько раз развернулся на нём, и закопал их обоих заживо. Потом они уехали.
Мне повезло, что русские танки я почти не встречал. На нашем участке фронта их было мало. А вообще у нас, пехотинцев, всегда была танкобоязнь перед русскими танками. Это понятно. Ведь мы перед этими бронированными чудовищами были почти всегда безоружны. И если не было артиллерии сзади, то танки делали с нами что хотели.
О штурмовиках.
Мы их называли «Русише штука». В начале войны мы их видели мало. Но уже к 43-му году они стали очень сильно нам досаждать. Это было очень опасное оружие. Особенно для пехоты. Они летали прямо над головами и из своих пушек поливали нас огнём. Обычно русские штурмовики делали три захода. Сначала они бросали бомбы по позициям артиллерии, зениток или блиндажам. Потом пускали реактивные снаряды, а третьим заходом они разворачивались вдоль траншей и из пушек убивали всё в них живое. Снаряд, взрывавшийся в траншее, имел силу осколочной гранаты и давал очень много осколков. Особенно угнетало, то, сбить русский штурмовик из стрелкового оружия было почти невозможно, хотя летал он очень низко.
О ночных бомбардировщиках
По-2 я слышал. Но сам лично с ними не сталкивался. Они летали по ночам и очень метко кидали маленькие бомбы и гранаты. Но это было скорее психологическое оружие, чем эффективное боевое.
Но вообще, авиация у русских была, на мой взгляд, достаточно слабой почти до самого конца 43 года. Кроме штурмовиков, о которых я уже говорил, мы почти не видели русских самолётов. Бомбили русские мало и не точно. И в тылу мы себя чувствовали совершенно спокойно.
Учёба.
В начале войны учили солдат хорошо. Были специальные учебные полки. Сильной стороной подготовки было то, что в солдате старались развить чувство уверенности в себе, разумной инициативы. Но было очень много бессмысленной муштры. Я считаю, что это минус немецкой военной школы. Слишком много бессмысленной муштры. Но после 43-го года учить стали всё хуже. Меньше времени давали на учёбу и меньше ресурсов. И в 44-ом году стали приходить солдаты, которые даже стрелять толком не умели, но за то хорошо маршировали, потому, что патронов на стрельбы почти не давали, а вот строевой фельдфебели с ними занимались с утра и до вечера. Хуже стала и подготовка офицеров. Они уже ничего кроме обороны не знали и, кроме как правильно копать окопы ничего не умели. Успевали только воспитать преданность фюреру и слепое подчинение старшим командирам.
Еда. Снабжение.
Кормили на передовой неплохо. Но во время боёв редко было горячее. В основном ели консервы.
Обычно утром давали кофе, хлеб, масло (если было) колбасу или консервированную ветчину. В обед – суп, картофель с мясом или салом. На ужин каша, хлеб, кофе. Но часто некоторых продуктов не было. И вместо них могли дать печенье или к примеру банку сардин. Если часть отводили в тыл, то питание становилось очень скудным. Почти впроголодь. Питались все одинаково. И офицеры и солдаты ели одну и ту же еду. Я не знаю как генералы – не видел, но в полку все питались одинаково. Рацион был общий. Но питаться можно было только у себя в подразделении. Если ты оказывался по какой-то причине в другой роте или части, то ты не мог пообедать у них в столовой. Таков был закон. Поэтому при выездах полагалось получать паёк. А вот у румын было целых четыре кухни. Одна — для солдат. Другая — для сержантов. Третья — для офицеров. А у каждого старшего офицера, у полковника и выше — был свой повар, который готовил ему отдельно. Румынская армия была самая деморализованная. Солдаты ненавидели своих офицеров. А офицеры презирали своих солдат. Румыны часто торговали оружием. Так у наших «чёрных» («хиви») стало появляться хорошее оружие. Пистолеты и автоматы. Оказалось, что они покупали его за еду и марки у соседей румын…
Об СС
Отношение к СС было неоднозначным. С одной стороны они были очень стойкими солдатами. Они были лучше вооружены, лучше экипированы, лучше питались. Если они стояли рядом, то можно было не бояться за свои фланги. Но с другой стороны они несколько свысока относились к Вермахту. Кроме того, их не очень любили из-за крайней жестокости. Они были очень жестоки к пленным и к мирному населению. И стоять рядом с ними было неприятно. Там часто убивали людей. Кроме того, это было и опасно. Русские, зная о жестокости СС к мирному населению и пленным, эсэсовцев в плен не брали. И во время наступления на этих участках мало кто из русских разбирался, кто перед тобой эссэман или обычный солдат вермахта. Убивали всех. Поэтому за глаза СС иногда называли «покойниками».
Помню, как в ноябре 42 года мы однажды вечером украли у соседнего полка СС грузовик. Он застрял на дороге, и его шофёр ушёл за помощью к своим, а мы его вытащили, быстро угнали к себе и там перекрасили, сменили знаки различия. Они его долго искали, но не нашли. А для нас это было большое подспорье. Наши офицеры, когда узнали — очень ругались, но никому ничего не сказали. Грузовиков тогда оставалось очень мало, а передвигались мы в основном пешком.
И это тоже показатель отношения. У своих (Вермахта) наши бы никогда не украли. Но эсэсовцев недолюбливали.
Солдат и офицер
В Вермахте всегда была большая дистанция между солдатом и офицером. Они никогда не были с нами одним целым. Несмотря на то, что пропаганда говорила о нашем единстве. Подчёркивалось, что мы все «камрады», но даже взводный лейтенант был от нас очень далёк. Между ним и нами стояли ещё фельдфебели, которые всячески поддерживали дистанцию между нами и ими, фельдфебелями. И уж только за ними были офицеры. Офицеры, обычно с нами солдатами общались очень мало. В основном же, всё общение с офицером шло через фельдфебеля. Офицер мог, конечно, спросить что-то у тебя или дать тебе какое-то поручение напрямую, но повторюсь – это было редко. Всё делалось через фельдфебелей. Они были офицеры, мы были солдаты, и дистанция между нами была очень большой.
Ещё большей эта дистанция была между нами и высшим командованием. Мы для них были просто пушечным мясом. Никто с нами не считался и о нас не думал. Помню в июле 43-го под Таганрогом я стоял на посту около дома, где был штаб полка и в открытое окно услышал доклад нашего командира полка какому-то генералу, который приехал в наш штаб. Оказывается, генерал должен был организовать штурмовую атаку нашего полка на железнодорожную станцию, которую заняли русские и превратили в мощный опорный пункт. И после доклада о замысле атаки наш командир сказал, что планируемые потери могут достигнуть тысячи человек убитыми и ранеными и это почти 50% численного состава полка. Видимо командир хотел этим показать бессмысленность такой атаки. Но генерал сказал:
- Хорошо! Готовьтесь к атаке. Фюрер требует от нас решительных действий во имя Германии. И эта тысяча солдат погибнет за фюрера и Фатерлянд!
И тогда я понял, что мы для этих генералов никто! Мне стало так страшно, что это сейчас невозможно передать. Наступление должно было начаться через два дня. Об этом я услышал в окно и решил, что должен любой ценой спастись. Ведь тысяча убитых и раненых это почти все боевые подразделения. То есть, шансов уцелеть в этой атаке у меня почти небыло. И на следующий день, когда меня поставили в передовой наблюдательный дозор, который был выдвинут перед нашими позициями в сторону русских, я задержался, когда пришёл приказ отходить. А потом, как только начался обстрел, выстрелил себе в ногу через буханку хлеба (при этом не возникает порохового ожога кожи и одежды) так, что бы пуля сломала кость, но прошла навылет. Потом я пополз к позициям артиллеристов, которые стояли рядом с нами. Они в ранениях понимали мало. Я им сказал, что меня подстрелил русский пулемётчик. Там меня перевязали, напоили кофе, дали сигарету и на машине отправили в тыл. Я очень боялся, что в госпитале врач найдёт в ране хлебные крошки, но мне повезло. Никто ничего не заметил. Когда через пять месяцев в январе 1944-го года я вернулся в свою роту, то узнал, что в той атаке полк потерял девятьсот человек убитыми и ранеными, но станцию так и не взял…
Вот так к нам относились генералы! Поэтому, когда меня спрашивают, как я отношусь к немецким генералам, кого из них ценю как немецкого полководца, я всегда отвечаю, что, наверное, они были хорошими стратегами, но уважать их мне совершенно не за что. В итоге они уложили в землю семь миллионов немецких солдат, проиграли войну, а теперь пишут мемуары о том, как здорово воевали и как славно побеждали.
Самый трудный бой
После ранения меня перекинули в Севастополь, когда русские уже отрезали Крым. Мы летели из Одессы на транспортных самолётах большой группой и прямо у нас на глазах русские истребители сбили два самолёта битком набитых солдатами. Это было ужасно! Один самолёт упал в степи и взорвался, а другой упал в море и мгновенно исчез в волнах. Мы сидели и бессильно ждали кто следующий. Но нам повезло – истребители улетели. Может быть у них кончалось горючее или закончились патроны. В Крыму я отвоевал четыре месяца.
И там, под Севастополем был самый трудный в моей жизни бой. Это было в первых числах мая, когда оборона на Сапун горе уже была прорвана, и русские приближались к Севастополю.
Остатки нашей роты – примерно тридцать человек — послали через небольшую гору, что бы мы вышли атакующему нас русскому подразделению во фланг. Нам сказали, что на этой горе никого нет. Мы шли по каменному дну сухого ручья и неожиданно оказались в огненном мешке. По нам стреляли со всех сторон. Мы залегли среди камней и начали отстреливаться, но русские были среди зелени – их было невидно, а мы были как на ладони и нас одного за другим убивали. Я не помню, как, отстреливаясь из винтовки, я смог выползти из под огня. В меня попало несколько осколков от гранат. Особенно досталось ногам. Потом я долго лежал между камней и слышал, как вокруг ходят русские. Когда они ушли, я осмотрел себя и понял, что скоро истеку кровью. В живых, судя по всему, я остался один. Очень много было крови, а у меня ни бинта, ничего! И тут я вспомнил, что в кармане френча лежат презервативы. Их нам выдали по прилёту вместе с другим имуществом. И тогда я из них сделал жгуты, потом разорвал рубаху и из неё сделал тампоны на раны и притянул их этими жгутами, а потом, опираясь на винтовку и сломанный сук стал выбираться.
Вечером я выполз к своим.
В Севастополе уже полным ходом шла эвакуация из города, русские с одного края уже вошли в город, и власти в нём уже не было никакой.
Каждый был сам за себя.
Я никогда не забуду картину, как нас на машине везли по городу, и машина сломалась. Шофёр взялся её чинить, а мы смотрели через борт вокруг себя. Прямо перед нами на площади несколько офицеров танцевали с какими-то женщинами, одетыми цыганками. У всех в руках были бутылки вина. Было какое-то нереальное чувство. Они танцевали как сумасшедшие. Это был пир во время чумы.
Меня эвакуировали с Херсонеса вечером 10-го мая уже, после того как пал Севастополь. Я не могу вам передать, что творилось на этой узкой полоске земли. Это был ад! Люди плакали, молились, стрелялись, сходили с ума, насмерть дрались за место в шлюпках. Когда я прочитал где-то мемуары какого-то генерала — болтуна, который рассказывал о том, что с Херсонеса мы уходили в полном порядке и дисциплине, и что из Севастополя были эвакуированы почти все части 17 армии, мне хотелось смеяться. Из всей моей роты в Констанце я оказался один! А из нашего полка оттуда вырвалось меньше ста человек! Вся моя дивизия легла в Севастополе. Это факт!
Мне повезло потому, что мы раненые лежали на понтоне, прямо к которому подошла одна из последних самоходных барж, и нас первыми загрузили на неё.
Нас везли на барже в Констанцу. Всю дорогу нас бомбили и обстреливали русские самолёты. Это был ужас. Нашу баржу не потопили, но убитых и раненых было очень много. Вся баржа была в дырках. Чтобы не утонуть, мы выбросили за борт всё оружие, амуницию, потом всех убитых и всё равно, когда мы пришли в Констанцу, то в трюмах мы стояли в воде по самое горло, а лежачие раненые все утонули. Если бы нам пришлось идти ещё километров 20 мы бы точно пошли ко дну! Я был очень плох. Все раны воспались от морской воды. В госпитале врач мне сказал, что большинство барж было наполовину забито мертвецами. И что нам, живым, очень повезло.
Там, в Констанце я попал в госпиталь и на войну уже больше не попал.