March 12th, 2019

Уильям Грейвс о Гражданской войне и интервенции. Часть I

Из книги командующего американскими интервентами Уильяма Грейвса "Американская интервенция в Сибири. 1918–1920. Воспоминания командующего экспедиционным корпусом". Выделения мои.

Трудно писать и даже говорить о России, чтобы не быть обвиненным в сочувствии советской власти.
...
Единственная власть, с которой я контактировал за все время службы в Сибири, – это правительство Колчака, если его можно назвать правительством. Я сомневаюсь, что без поддержки иностранных войск Колчак и его правительство смогло бы иметь достаточно сил, чтобы выступать в качестве суверенной власти. В договоре, известном как Межсоюзническое железнодорожное соглашение, касавшемся обслуживания и эксплуатации железных дорог в Сибири, все нации, имевшие там свои войска, признавали Колчака представителем России, и это наивысшая степень признания, которой когда-либо удавалось добиться его правительству. Ни одно государство никогда не признавало Колчака главой какого-либо существовавшего де-факто или де-юре правительства России.
...
[Читать далее]
Полковник Эмерсон утверждал, что советские представители встретили его поезд, чтобы удостовериться, что все его пожелания удовлетворены. Им было сказано, что он хотел бы двигаться как можно быстрее, поэтому они немедленно сделали необходимые распоряжения, и в 14:00 полковник уехал. Вечером 27 мая он прибыл в Красноярск, но начальник вокзала сказал, что «впереди на дороге возникли проблемы, и вы не можете продолжать движение». Полковник разыскал американского вице-консула, который познакомил его с председателем Совета, и тот проинформировал Эмерсона, что в трехстах верстах к западу, в Мариинске, чехи ведут бой и что он послал туда тысячу бойцов регулярной Красной армии, чтобы попытаться заключить мир. Он хотел, чтобы чехи без дальнейших проблем добрались до Владивостока. Полковник Эмерсон предложил ему, чтобы он и майор армии США Слотер выступили посредниками. Предложение было принято, и председатель Совета согласился послать офицеру, командовавшему чешскими подразделениями в Мариинске, телеграмму за подписью майора Слотера с просьбой, чтобы чехи прекратили боевые действия до тех пор, пока не переговорят с полковником Эмерсоном. Поезд полковника Эмерсона продолжил движение в Мариинск и примерно в двадцати километрах оттуда обнаружил штаб-квартиру русских войск. Русский командир сказал, что проблема возникла по вине чехов и что русские потребуют, чтобы чехи разоружились, прежде чем им будет разрешено двинуться дальше на восток. Кроме того, для согласования дальнейшего продвижения чехов русские выдвинули следующие дополнительные условия:
1. Русские разрешают чехам ехать до Владивостока в качестве частных лиц и без оружия.
2. Чехи обещают, что не станут ни прямым, ни косвенным образом вмешиваться во внутренние дела России.
3. Чехи и русские создадут комиссию для расследования инцидента в Мариинске с целью наказания зачинщиков.
4. Во Владивостоке русские вернут чехам всю принадлежавшую им иностранную амуницию, которую у них отобрали.
Для обеспечения их безопасности российские власти согласились выделить охрану поездов с чехами на пути их следования во Владивосток. Полковник Эмерсон и его группа выехали из русского штаба в Мариинске, чтобы провести переговоры с чехами. Ниже приведена выписка из стенограммы отчета об этих переговорах: «Переговоры проходили между полковником Эмерсоном и капитаном Е. Б. Кадлецом 19 мая 1918 года в Сибири, в Мариинске, и касались захвата Мариинска чешскими солдатами. Полковник Эмерсон предложил свои услуги в качестве посредника для урегулирования вышеуказанного конфликта. Капитан Кадлец поблагодарил его, однако в своем очень кратком заявлении объяснил, что они, определенно, не намерены сдавать оружие. Полковник Эмерсон спросил, не возникало ли у них каких-то проблем во время перехо да с территории Южной России до Мариинска. Капитан Кадлец ответил, что с тех пор, как они выехали с территории Южной России, немцы не причиняли им никакого непосредственного беспокойства, но высказал опасения, что под влиянием немцев они могут быть захвачены. Полковник Эмерсон сообщил, что во Владивостоке находится 12 тысяч чехов и еще более 3 тысяч следуют из Мариинска во Владивосток, и все они заявляют, что на российской территории не подвергались никаким нападениям. Капитан Кадлец признал, что он и другие командиры поездов получили из Пензы приказ остановиться там, где этот приказ их застанет, и занять близлежащие города; что их действия согласованы и тот, кто руководит этими действиями, в настоящее время находится в Ново-Николаевске. Командиры поездов должны оставаться в городах до получения дальнейших указаний. Капитан Кадлец предложил полковнику Эмерсону отправиться в Ново-Николаевск и обсудить вопрос с их лидером, генералом Гайдой, и заявил, что все их действия согласованы и в назначенное время всем командирам поездов было предписано занять населенные пункты. Капитан Кадлец согласился позволить поезду полковника Эмерсона проследовать в Ново-Николаевск, чтобы он мог проконсультироваться с Гайдой, но в случае, если в течение трех дней к нему не вернется посыльный, он возобновит военные действия».
Полковник Эмерсон не поехал на встречу с Гайдой, а вернулся в советский штаб и доложил о результатах своих переговоров. Председатель Совета очень возмутился и сказал: «Благодаря совместным действиям с чешскими войсками Франция в двадцать четыре часа захватила Сибирь».
Почувствовав, что никто, кроме французов, не сможет договориться с чехами, полковник Эмесон решил сделать попытку обратиться к французскому консулу или военному атташе в Иркутске. Он телеграфировал генеральному консулу Харрису и попросил его использовать свое влияние для достижения результата и таким образом не допустить, чтобы железная дорога оказалась выведенной из строя. 30 мая 1918 года полковник Эмерсон и майор армии США Слотер отправили телеграмму генеральному консулу Харрису в Иркутск и американскому консулу в Харбине для мистера Стивенса, где в числе прочего писали следующее: «Чешский командир, участвовавший в переговорах в Мариинске, категорически заявил, что они не станут сдавать оружие и боеприпасы. Он признал, что их передвижения были согласованным действием чешских войск в Сибири и европейской части России, и они получили приказ занимать города, находящиеся поблизости от их местонахождения».
31 мая генеральный консул Харрис телеграфировал из Иркутска: «У меня есть следующее предложение, с которым согласен генеральный консул Франции. Я предлагаю Советам в Красноярске и в других городах к западу от него разрешить чешским поездам продолжить движение в Иркутск, где генеральный консул Франции и я встретим чешского делегата с белым флагом, после чего по договоренности между чехами и Советами три чешских поезда отправятся во Владивосток, имея для охраны тридцать винтовок на каждый поезд».
Речь идет о тех чехах, которые, по словам генерала Гайды, покинули Иркутск и будут наказаны, как только он сможет с ними связаться.
31 мая генеральный консул Харрис телеграфировал полковнику Эмерсону, что на вокзале в Иркутске завязался бой между чехами и красноармейцами, а два других чешских поезда, в которых ехали около тысячи чешских солдат, прибыли на ближайшую станцию к западу от Иркутска, где также вступили в бой. После этих столкновений генеральному консулу Харрису и французскому консулу удалось добиться разоружения чехов и отправить их на восток. Поезда следовали в сопровождении советских представителей и имели по тридцать винтовок на каждый эшелон. Генеральный консул Харрис взял с русских обещание беспрепятственно пропустить чехов на восток. Представители советских властей задали вопрос, почему чехов не вывозят из Владивостока. Им ответили, что «мы не имеем соответствующих транспортных средств».
Если союзники действительно собирались переправить чехов на Западный фронт во Францию, то кажется странным, что они не подготовили никаких судов для перевозки их из Владивостока. Я однозначно придерживаюсь мнения, что на 28 мая 1918 года они не имели намерения отправлять чехов на Западный фронт. Я не могу сказать точно, когда было принято такое решение, но по меньшей мере двумя месяцами и шестью днями раньше я получил предписание, где содержалась следующая фраза: «Имеется срочная и обоснованная необходимость оказать помощь чехословакам». Все иностранные представители были проинформированы об этом намерении в отношении чехов в течение следующего месяца.
Естественно, что в то время, о котором идет речь, между чехами и русскими возникло напряжение. Чехи двигались по незнакомой стране, где атмосферу определяли слухи о кознях и заговорах. Советы не только беспокоили намерения чехов в Сибири, но они, безусловно, чувствовали, что передвижение по стране вооруженных иностранных войск было бы унизительно для их достоинства и нарушало их суверенные права. Полковник Эмерсон был озабочен не только необходимостью добраться до Вологды, находящейся в европейской части России, его волновало, чтобы Транссибирская железная дорога не оказалась выведена из строя. Для того чтобы реализовать свои чаяния, он сказал генералу Гайде, что, ввязавшись в военные столкновения, чехи ничего не выиграют, если они действительно хотят добраться до Владивостока. Генерал Гайда заявил, что, как только к власти придет новое правительство, оно остановит Советы и снимет беспокойство по поводу возможного разрушения мостов и тоннелей.
Капитан Кадлец, участвовавший в переговорах полковника Эмерсона и Гайды, заявил по поводу нового правительства следующее: «Теперь, когда сформировано новое правительство, оно сделает возможным наше продвижение вперед». Полковник Эмерсон ответил: «Независимо от того, какое бы новое правительство ни было сформировано, вы должны признать, что на данный момент власть находится в руках Советов. И они, несомненно, в состоянии блокировать ваше движение во Владивосток». Гайда возразил: «В течение десяти дней в Иркутске может быть установлена другая власть». Гайда также заявил, что те населенные пункты, которые они заняли, перешли в подчинение новому правительству и они могут воспользоваться имеющимися винтовками, чтобы оказать ему помощь.
Это ясно указывало на то, что чехи участвовали в ликвидации советской власти в этих населенных пунктах и устанавливали там власть «нового правительства», которое часто упоминалось на этих переговорах.
1 или 2 июня генеральный консул Франции отправил Гайде из Читы следующее послание: «Эшелонам 7-го полка. Советское правительство предлагает любое содействие, для обеспечения вашего проезда. Не позволяйте, чтобы вас втянули во внутреннюю политическую борьбу». Очевидно, что этот французский представитель не был проинформирован о планах французов.
4 июня он писал американскому консулу Томасу, находившемуся в поезде полковника Эмерсона: «Есть ли у генерала Гайды, командующего чешским корпусом, понимание, что его обязанность просто обеспечить продвижение эшелонов на восток? Посоветуйте ему никоим образом не отклоняться от инструкций, полученных от французского и американского консулов, и помнить вполне определенные предписания, данные профессором Масариком».
В 20:00 3 июня обе стороны встретились на железной дороге и провели переговоры в вагоне полковника Эмерсона. 4 июня в 3:00 было подписано шестидневное перемирие, применительно к Мариинску. 4 июня полковник Эмерсон и майор Слотер отправили генеральному консулу Харрису в Иркутск сообщение, в котором, в частности, писали: «Теперь чешские и советские представители пришли наконец к соглашению, обеспечивающему продвижение чехов на восток. Советы согласились разрешить чехам следовать в полном вооружении. Белогвардейцы в Ново-Николаевске, Томске и Мариинске используют эту ситуацию, чтобы вооружиться и взять перечисленные города под свой контроль. До своего отъезда чехи отказываются возвращать Советам власть в этих городах».
Вечером 5 июня поезд полковника Эмерсона прибыл в Ново-Николаевск. Он провел встречу с чешским командующим генералом Гайдой, двумя его заместителями и американским консулом Реем. Перед началом встречи возник небольшой спор в отношении полномочий полковника Эмерсона, но он сохранял спокойствие и еще раз объяснил, почему ему пришлось вмешаться в проблемы, возникшие у чехов с Советами. На встрече американский консул задал ему вопрос, когда начались столкновения между чехами и Советами в Иркутске. Полковник Эмерсон сказал, что это была часть согласованных действий чехов с целью занять города, в которых находились чешские эшелоны.
...
Япония действовала вразрез со своим заявлением от 3 августа 1918 года, где утверждала, что действует исключительно из чувства искренней дружбы с русским народом. Она, несомненно, не оставила своего желания оккупировать Восточную Сибирь.
...
В подтверждение того, что Япония была неискренна в своих заявлениях и действиях, я получил информацию, что Соединенные Штаты и Япония намереваются послать в Сибирь по 10 тысяч солдат, однако позже японцы сказали, что по организационным причинам они хотят послать 12 тысяч человек. Соединенные Штаты согласились на такое увеличение. С 11 по 17 октября я провел инспекцию американских войск к северу до Хабаровска, к востоку от Хабаровска до Биры и на 200 километров к западу от Хабаровска и обнаружил, что почти все города оккупированы – как минимум частично – японскими войсками. Предварительно мне сообщалось, что японские войска находятся в нескольких местах южного участка Транссибирской железной дороги, тянущегося на запад до Читы. 18 октября я доложил в военное министерство, что Япония имеет в Сибири по меньшей мере 60-тысячное войско, но позже выяснилось, что я недооценил его численность на 12 тысяч. Ситуация с военной точки зрения не требовала такого увеличения, и, если бы Японии казалось, что оно необходимо, она, без сомнения, известила об этом Соединенные Штаты, с которыми у нее была договоренность об отправке только 12 тысяч человек. У меня есть все основания заявить, что Япония не сообщила Соединенным Штатам об отправке в Сибирь 72 тысяч человек.
После моей поездки на север я не мог не прийти к заключению, что Япония плетет политические и военные интриги, но вскоре стало очевидно, что не только она, но и другие нации действуют вразрез с линией поведения, заявленной Соединенными Штатами. Известно, что Англия не только хотела, но в марте 1918 года попросила Японию оккупировать Транссибирскую железную дорогу. В качестве причины для этой просьбы был приведен следующий довод: «что Япония сможет контролировать единственную линию сообщения, по которой можно доставлять помощь антибольшевистским силам в Южной Сибири». В связи с этим военными представителями Высшего военного совета были сделаны следующие предложения: «Если Япония потребует какой-то компенсации за свои усилия, может возникнуть необходимость согласиться с тем, что она оккупирует небольшую часть Восточной Сибири. Вероятно, она в любом случае займет часть Сибири, однако это может удержать ее от дальнейшей экспансии».
...
В то время когда я прибыл во Владивосток, представители союзников, говоря о русских, имели в виду бывших царских офицеров и чиновников, которые чувствовали себя достаточно спокойно и не боялись каждый вечер появляться на Светланской – главной улице Владивостока – в своих роскошных мундирах. Представителей других классов называли «большевиками», хотя на самом деле бывшие царские сановники не утверждали, что они сторонники восстановления в России царской власти, а те русские, которых называли большевиками, не утверждали, что они сторонники власти Советов. Однако разделительная линия между этими двумя классами была достаточно отчетливой, и любой мог ее распознать. Перепутать их было невозможно. Сторонники прежней власти видели в каждом, кто отказывался согласиться с ними в том, что должно быть сделано для восстановления дореволюционного статуса их родины, лишь подлость, обман и все самое плохое. Поскольку союзники выступали против большевизма, а либерализм в любой форме и степени воспринимался как большевизм, они имели дело исключительно со сторонниками прежнего режима. Понятие «большевизм» распространилось так широко, что туда с легкостью попадали земства – орган, избираемый имеющими право голоса мужчинами и женщинами, достигшими двадцатилетнего возраста. В результате во Владивостоке сложилась ситуация, когда телеграф, почта, паспортный и гражданский контроль в городе оказались в руках бывших царских чиновников. Они без промедления организовались таким образом, чтобы этим воспользоваться, и уже очень скоро снова заговорили о мести тем русским, которые посмели вести себя вразрез с их мнением.
...
Вскоре после окончания войны представители Англии и Франции стали обвинять меня в провале взаимодействия и называть русские политические силы, которые они поддерживали, «силами закона и порядка», косвенным образом обвиняя другие политические силы в том, что те несут с собой беззаконие и беспорядки. Эти определения не соответствовали фактам и, несомненно, использовались лишь потому, что хорошо звучали в случаях, когда реальная ситуации была неизвестна.
...
В книге Фредерика Льюиса Шумана, озаглавленной «Американская политика в отношении России», читаем следующее: «Американский консул в Омске Грей получил шифровку из американского консульства в Самаре, датированную 22 июля 1918 года, в которой содержалось сообщение от генерального консула в Москве Пула, от 18-го числа: «Вы можете конфиденциально проинформировать чехословацких командиров, что до поступления новых сведений союзников будет устраивать с политической точки зрения, если те останутся на прежних позициях. С другой стороны, они бы не стали препятствовать военному обострению ситуации. Во-первых, желательно, чтобы чехи установили контроль над Транссибирской железной дорогой, во-вторых, одновременно с этим, если окажется возможным, взяли под контроль территорию, на которой они являются доминирующей силой. Сообщите французскому представителю, что Генеральный консул Франции присоединяется к этому предписанию!»
...
Телеграмма показывает, что американский генеральный консул Пул, находившийся в европейской части России, не имея на то полномочий, 18 июня 1918 года поддержал одну из сторон внутрироссийского конфликта в Сибири, в то время как 8 июня генеральный консул Харрис в Сибири утверждал, что всем представителям Соединенных Штатов дано особое предписание не принимать ничью сторону в борьбе внутри России и не участвовать в этой борьбе в пользу одной из сторон. Мистер Харрис следовал этой линии до 2 июля, когда заявил, что получил от «пекинской дипмиссии» подтверждение намерения Соединенных Штатов присоединиться к военной интервенции, имеющей целью вооруженную борьбу против Советов, противоречившую ее публично озвученным задачам.
...
Предназначавшееся чехам предположение мистера Пула, что «они бы не стали препятствовать военному обострению ситуации», выглядело как намеренное и тщательно продуманное вероломство. Если бы мне пришлось определять смысл этой фразы, я бы, не сомневаясь, сказал, что это хитрый намек чехам, что союзники не возражают против того, чтобы те начали военные действия против Советов. Однако я понимаю, что фраза составлена так, чтобы при необходимости мистер Пул мог отрицать такую трактовку.
/От себя: то есть мятеж чешского легиона был вовсе не стихийным, а подготовленным Антантой./
...

Я никогда не мог совместить заявления представителей союзников в отношении интервенции в Россию с действиями их представителей в Сибири. Слово «большевик», как оно использовалось в Сибири, относилось к большинству русских, и использование войск для борьбы с большевиками, а также снабжение оружием, экипировкой, продовольствием и деньгами белых русских, чтобы они вели боевые действия против большевиков, никак не согласуются с «невмешательством во внутренние дела России».

...

В тот момент, когда Соединенные Штаты поддержали одну из сторон в российском конфликте, что противоречило официальным заверениям, данным президентом Вильсоном русским, их репутация и представление об искренности намерений были дискредитированы.

...

Канадцы, по моему мнению, представляли собой сознательную, вдумчивую силу. Не секрет, что они не одобряли жестокие репрессивные методы, использовавшиеся против народа сторонниками Колчака и которые пусть и не поддерживались полностью генералом Ноксом и сэром Чарльзом Элиотом, но и не порицались ими. Практика убийств, заключения в тюрьму и избиения людей за то, что они исповедовали определенные идеи, вызывала у канадцев отвращение.

...

Семенов... был убийцей, грабителем и самым отъявленным негодяем... Его финансировали японцы, но, хотя он не считал, что должен выполнять их приказания, всегда держался на расстоянии досягаемости от японских войск. По сути дела, ему не оставалось ничего иного, поскольку без защиты японцев он не просуществовал бы в Сибири и недели. Семенов постоянно твердил о «возрождении Родины».

...

И еще я впервые встретился с известным убийцей, разбойником и головорезом Калмыковым. Это был худший из всех негодяев, которых мне когда-либо доводилось видеть, и я всерьез сомневаюсь, что, изучив в стандартном словаре все слова, описывающие различные виды преступлений, можно отыскать такое, которого не совершил Калмыков. Его вооружали и финансировали японцы, стараясь «помочь русским людям»... Если Семенов отдавал другим приказы убивать, Калмыков делал это собственными руками, этим он отличался от Семенова.

...
...правительство Соединенных штатов еще не собиралось признать какое-либо новое правительство в России. В это время все города, расположенные по линии Сибирской железной дороги, были в руках белых, а все консульские
чиновники находились в городах, расположенных вдоль этой железной дороги. «Давать советы и оказывать помощь» местным и муниципальным чиновникам на практике означало давать советы и оказывать помощь исключительно
белым, а это естественно дало большевикам основание утверждать, что Соединенные штаты оказывали помощь
сторонникам царского режима. Если наши консульские чиновники имели какие-либо личные чувства симпатии к той
или иной политической группировке, — что по всей вероятности имело место, — то -инструкции эти до некоторой степени создавали возможность для представителей Соединенных штатов принять участие, если они того желали, в борьбе партий.
В качестве примера я хочу сослаться па жену американского консульского представителя во Владивостоке. Во время
обеда, на который мы оба были приглашены, она заявила мне, что желала бы стоять во главе американских войск в
Сибири. Это свое желание она объяснила тем, что смогла бы тогда послать американские войска, чтобы заставить этот негодный русский парод снова работать. Эта дама заявила также, что мысли о свободе, сидевшие в головах русского парода, привели к тому, что она должна была увеличить своему повару жалование с 10 до 12 долларов в месяц.

О Корнее Чуковском

Взято отсюда.

Писатель сам был выходцем из низов, жил в юности очень бедно и знал изнанку городской жизни. Но даже такие люди, как он, не знали жизни крестьян той тёмной массы, составлявшей большинство в России (85%).
В 1921 году Чуковский поехал из голодного и холодного Петрограда в Холомки, бывшее имение князей Гагариных под городом Порховом в Псковской губернии, чтобы договориться о размещении там летней колонии Дома искусств. В свои 38 лет он впервые в жизни увидел крестьянскую Россию, с которой был знаком только заочно по русской литературе. Сразу сложился план привезти в деревню детей: им это будет полезно. «Русский поэт должен знать Россию, писал Чуковский сыну Коле. А Россия это деревня. Я затем и потянул вас сюда (причем вы все тоже сопротивлялись), чтобы показать тебе (главным образом тебе) русскую деревню, без знания которой Россию не понять».
И Чуковский пришёл в ужас от столкновения с крестьянами:
«Вообще, я на 4-м десятке открыл деревню, впервые увидал русского мужика, записывал Чуковский в дневнике.
Я смотрю на говорящих: у них мелкие, едва ли человеческие лица, и ребёнок, которого одна держит, тоже мелкий, беспросветный, очень скучный. Таковы псковичи. Чёрт знает как в таком изумительном городе, среди таких церквей, на такой реке копошится такая унылая и бездарная дрянь. Ни одного замечательного человека, ни одной истинно человеческой личности».
Только в ходе Революции и позже, в 1920-30-е, 5% образованной России впервые увидели и узнали населявший страну народ.
А дальше Корней Чуковский в 1922-23 годах, с началом НЭПа с ужасом наблюдает торжество мещанина в городе (в 40 лет познаёт и эту Россию):
«Новую экономическую политику он встретил без радости, воспринимая ее как торжество всего самого враждебного: обывательской сытости, тупости, свинства, пьянства, чванства. Казалось, лучшее, что было в дореволюционной эпохе, ушло безвозвратно, а худшее, притихшее ненадолго, возродилось и торжествует там, где должна была воцариться новая, правильная, разумная и прекрасная жизнь, ради которой было принесено столько жертв. Нэп отпугнул и многих убежденных большевиков: рефреном разговоров, писем и предсмертных записок самоубийц звучало «за что боролись».
Те же мотивы постоянно встречаются в письмах и дневниках Чуковского 19221923 годов. Петроградскому библиотекарю Якову Гребенщикову он пишет:
«Недавно, больной, я присел на ступеньки у какого-то крыльца и с сокрушением смотрел на тех новых страшных людей, которые проходили мимо. Новые люди: крепкозубые, крепкощёкие, с грудастыми крепкими самками. (Хилые все умерли.) И в походке, и в жестах у них ощущалось одно: война кончилась, революция кончилась, давайте наслаждаться и делать детёнышей. Я смотрел на них с каким-то восторгом испуга. Именно для этих людей чтобы они могли так весело шагать по тротуарам, декабристы болтались на виселице, Нечаев заживо гнил на цепи, для них мы воевали с Германией, убили царя, совершили кровавейшую в мире революцию. Вот они идут: «Извиняюсь! Шикарная погода! Ничего подобного! Ну пока!» И для того, чтобы эта с напудренным носом могла на своих репообразных ногах носить белые ажурные чулки, совершилось столько катастроф и геройств. Ни одного человечьего, задумчивого, тонкого лица, всё топорно и бревенчато до крайности!»
А вот впечатления Чуковского от поездки в Москву осенью 1922 года:
«Мужчины счастливы, что на свете есть карты, бега, вина и женщины; женщины с сладострастными, пьяными лицами прилипают грудями к оконным стеклам на Кузнецком, где шелка и бриллианты. Красивого женского мяса целые вагоны на каждом шагу, любовь к вещам и удовольствиям страшная, танцы в таком фаворе, что я знаю семейства, где люди сходятся в 7 час. вечера и до 2 часов ночи не успевают чаю напиться, работают ногами без отдыху: Дикси, фокстрот, one step и хорошие люди, актёры, писатели.
Все живут зоологией и физиологией ходят по улицам желудки и половые органы и притворяются людьми. Психическая жизнь оскудела: в театрах стреляют, буффонят, увлекаются гротесками. Но во всём этом есть одно превосходное качество: сила. Женщины дородны, у мужчин затылки дубовые. Вообще очень много дубовых людей, отличный матерьял для истории. Смотришь на этот дуб и совершенно спокоен за будущее: хорошо. Из дуба можно сделать всё что угодно для топорных работ это клад».



Устрялов о разном

Наткнулся на статьи Николая Васильевича Устрялова 1920-го года и восхитился трезвостью взглядов, глубиной понимания и проницательностью этого колчаковского идеолога, не побоявшегося признать свою неправоту. Жаль, что в 1937-м он попал под каток репрессий. Фрагменты, как водится, привожу.

Я положительно затрудняюсь понять, каким образом русский патриот может быть в настоящее время сторонником какой бы то ни было иностранной интервенции в русские дела.
Ведь ясно, как Божий день, что Россия возрождается. Ясно, что худшие дни миновали, что революция из силы разложения и распада стихийно превращается в творческую и зиждительную национальную силу. Вопреки ожиданиям, Россия справилась с лихолетьем сама, без всякой посторонней «помощи» и даже вопреки ей. Уже всякий, кого не окончательно ослепили темные дни прошлого, может видеть, что русский престиж за границей поднимается с каждым днем. Пусть одновременно среди правящих кругов Запада растет и ненависть к той внешней форме национального русского возрождения, которую избрала прихотливая история. Но право же, эта ненависть куда лучше того снисходительного презрения, с которым господа Клемансо и Ллойд-Джорджи относились в прошлом году к парижским делегатам ныне павшего русского правительства…
Природа берет свое. Великий народ остался великим и в тяжких превратностях судьбы — «так тяжкий млат, дробя стекло, кует булат». Пусть мы верили в иной путь национального воссоздания. Мы ошиблись — наш путь осужден, и горькой иронией рока неожиданно для самих себя мы вдруг превратились чуть ли не в «эмигрантов реакции». Но теперь, когда конечная мечта наша — возрождение родины, все-таки осуществляется, станем ли мы упрямо упорствовать в защите развалин наших рухнувших позиций?.. Ведь теперь такое упорство было бы прямым вредом для общенационального дела, оно лишь искусственно задерживало бы процесс объединения страны и восстановления ее сил.
[Читать далее]
...
Все державы отказались от активной борьбы с русской революцией. Не потому, конечно, чтобы русская революция нравилась правительствам всех держав, а потому, что они осознали свое полное бессилие ее сокрушить. Испробовано уже то страшное решающее средство, которым британский удав душил в свое время Наполеона, душил Вильгельма — блокада. Испробована — и не помогла: в результате получилось даже как-то так, что стало трудно уяснить себе — кто же тут блокируемый и моримый, а кто блокирующий и моритель, кто кого душит. И надменная царица морей устами своего нового Веллингтона вдруг заявила на весь мир:
— «Европа не может быть приведена в нормальное состояние без русских запасов. Единственное разрешение вопроса — это заключить мир с большевиками…»
...


...одними лишь иностранными штыками национального возрождения не достигнешь. А главное, смешны те, кто днем с фонарем ищет национального возрождения в тот момент, когда оно уже грядет — только иною тропой…
Власть адмирала Колчака поддерживалась элементами двоякого рода: во-первых, за нее, разумеется ухватились люди обиженных революцией классов, мечтавшие под лозунгом «порядок» вернуть себе утраченное спокойствие, отнятое достояние и выгодное социальное положение; во-вторых, под ее знамя встали группы национально-демократической интеллигенции, усматривавшей в большевизме враждебную государству и родине национально разлагающую силу. Именно эти последние группы представляли собой подлинную идеологию омского правительства в то время, как элементы первого рода систематически портили и компрометировали его работу.
Теперь, когда правительство пало, а советская власть усилилась до крупнейшего международного фактора и явно преодолела тот хаос, которому была обязана своим рождением, национальные основания продолжения гражданской войны отпадают. Остаются лишь групповые, классовые основания, но они, конечно, отнюдь не могут иметь значения и веса в сознании национально-демократической интеллигенции. Таким образом, продолжение междоусобной борьбы, создание окраинных «плацдармов» и иностранные интервенции нужны и выгодны лишь узко классовым, непосредственно потерпевшим от революции элементам. Интересы же России здесь решительно ни при чем.
Пусть господа идеологи плацдармов устраивают таковые подальше от русской границы. Пусть там готовят они своего Людовика XVIII — пока и их, так или иначе, не коснется огненное дыхание русского ренессанса.


...


Россия и не заслужила еще действительного мира. Если бы она в настоящий момент своей истории сложила оружие и почила от дел, это свидетельствовало бы об ее национальном и государственном оскудении. Но таково международное положение, чтобы не учитывать неизбежности новых осложнений и конфликтов: не мир, но меч несет человечеству Версаль. А главное — Россия еще не объединена, не воссоздана в своих великодержавных правах. Карликовые государства — дети западного декаданса — шумною, хотя и довольно бестолковой толпой окружают ее, бессильные и фальшивые сами по себе, но держащиеся тем, что их бытие выгодно державам антанты. Этот «санитарный кордон» еще опоясывает Россию, и пока не будет радикально уничтожен, действительного мира не будет, быть не может и не должно. Россия разорвет «колючую проволоку» г. Клемансо — это ее очередная национальная задача.
В области этой проблемы, как и ряда других, причудливо совпадают в данный момент устремления советской власти и жизненные интересы русского государства. Советское правительство естественно добивается скорейшего присоединения к «пролетарской революции» тех мелких государств, что подобно сыпи высыпали ныне на теле «бывшей Российской Империи». Это — линия наименьшего сопротивления. Окраинные народцы слишком заражены русской культурой, чтобы вместе с ней не усвоить и последний ее продукт — большевизм. Горючего материала у них достаточно. Агитация среди них сравнительно легка. Разлагающий революционный процесс их коснулся в достаточной мере. Их «правительства» держатся более иностранным «сочувствием», нежели опорою в собственных народах.


...
Право, нам ныне нужно от союзников меньше, чем когда-либо. Мы просим их лишь об одном:
— Оставьте нас в покое! Мы слишком хорошо знаем цену вашей помощи. Мы не виним вас ни в чем, мы не претендуем ни на что, но позвольте уже нам позаботиться о себе. Гражданская война наша кончается, и благоволите уже не пытаться снова ее разжечь, — вы, политики Принцевых островов! И знайте, — в ваших попытках продолжать «брестскую» тактику расчленения и обессиления России вы теперь не получите поддержки ни одного сознательного русского патриота. Наши пути разошлись. Самое большое — вы создадите русский Кобленц или вторую скоропадчину. Но ведь вы сами прекрасно знаете, что и то, и другое ни достаточно действенно, ни достаточно долговечно. Поймите, что ныне уже невозможна антибольшевистская интервенция. Всякая интервенция будет ныне — антирусской.

...


...феерическое превращение Ленина из «друга» Германии в ее «врага», из антимилитариста в идейного вождя большой регулярной армии, из сторонника восьмичасового рабочего дня в насадителя двенадцатичасового.
Что же, неужели все эти люди — изменники своим принципам? Ничуть. Они лишь умеют отличать принцип от способа его осуществления. Они — лучшие слуги своей идеи, чем те, кто близоруким и неуклюжим служением ей лишь губят ее, вместо того, чтобы дать ей торжество. Они — не изменники, они только — не доктринеры. Они не ищут неизменного в том, что вечно изменчиво по своей природе. Они умеют учитывать «обстановку».
И возьмем другой пример. Французские эмигранты, наиболее «последовательные» противники великой революции, кончили тем, что вместе с иностранцами боролись против своей родины до тех пор, пока она не была окончательно разбита и унижена. Они — во имя родины! — радовались каждому поражению французской армии и огорчались при каждой ее победе. Они, наконец, радикально «победили» под Ватерлоо и торжественно вернулись восвояси под охраною английских солдат и русских казаков. Сказала ли им «спасибо» национальная история Франции?..
Впрочем, быть может, Франция нужна была этим господам лишь постольку, поскольку она воплощалась в их прекрасных поместьях феодальной эпохи и в солнечной роскоши двора Людовика XIV?..


...
Большевизм не без основания связывался в общественном сознании с позором Бреста, с военным развалом, с международным грехом — изменой России союзникам.
Так было. Но теперь обстановка круто изменилась. Брестский договор развеян по ветру германской революцией вместе с военной славной императорской Германии. «Союзники» сумели использовать к своей выгоде измену России еще более удачно, чем им бы довелось использовать ее верность; — и мы во всяком случае вправе считать себя с ними поквитавшимися.
Но, главное, большевикам удалось фактически парировать основной национальный аргумент, против них выставлявшийся: — они стали государственной и международной силой благодаря несомненной заразительности своей идеологии, а также благодаря своей красной армии, созданной ими из мутного потока керенщины и октябрьской «весны».
Два прошедших года явились огненным испытанием всех элементов современной России. Это испытание закончилось победой большевизма над всеми его соперниками.
Весной 1918 года была в корне сокрушена оппозиция слева в лице «анархизма», одно время весьма модного в столицах и даже некоторых провинциях. Осенью того же года оказалась преодоленной «социал-соглашательская» линия, прерванная московской Каноссою Вольского с одной стороны, и омским переворотом Колчака — с другой. Прошлое лето ушло на борьбу Москвы с Омском и Екатеринодаром. Результат этой борьбы налицо.
Как только пала колчаковско-деникинская комбинация, стало ясно, что внутри России нет уже более организованных, солидных элементов, могущих претендовать на свержение большевизма и реальное обладание власти в стране.
Отдельные вспышки случайных местных восстаний после рассеянных фронтов и сокрушенных правительств — лишь бесцельные судороги бессильного движения, и было бы верхом дон-кихотства возлагать на них мало-мальски серьезные надежды. Вместе с тем стало столь же несомненно, что красное правительство, сумевшее ликвидировать чуть ли не миллионную армию своих врагов, есть сила, и вполне реальная — особенно на фоне современных сумерек европейского мира.
В эту же минуту отпало национальное основание продолжения вооруженной борьбы с Советской властью. Жестокая судьба воочию обнаружила что наполеоновский мундир, готовившийся для Колчака русскими национал-либералами, не подошел к несчастному адмиралу, как и костюм Вашингтона, примерявшийся для него же некоторыми русскими демократами.
Национальная сила оказалась сосредоточенной во враждебном стане, и странной игрой судьбы из недр революционного тумана словно даже стал подниматься образ своеобразного бонапартизма… И русские патриоты очутились в затруднительном положении. Продолжать гражданскую войну (и то не во всероссийском масштаба) они ныне могут лишь соединившись с иностранными штыками, — точнее, послушно подчинившись им. Иначе говоря, им пришлось бы в таком случае усвоить себе психологию французских эмигрантов роялистов: — радоваться поражениям родины и печалиться ее успехам.
Если это называть патриотизмом, — то не будет ли подобный патриотизм, как в добрые старые времена, требовать кавычек?
И если такую тактику считать даже венцом «последовательности», — то не лучше ли быть непоследовательным?
Что касается меня, то мне кажется, что переход от национальной ориентации Омска к эмигрантским настроениям в стиле Людовика XVIII — есть самая величайшая «непоследовательность» из всех возможных. И когда мне приходится читать теперь о боях большевиков с финляндцами, мечтающими «аннексировать» Петербург, или с поляками, готовыми утвердиться чуть ли не до Киева, или с румынами, проглотившими Бессарабию, не могу не признаться, что симпатии мои не на стороне финляндцев, поляков или румын…
Лишь для очень поверхностного либо для очень недобросовестного взора современная обстановка может представляться подобною прошлогодней. Не мы, а жизнь повернулась «на 180 градусов». И для того, чтобы остаться верными себе, мы должны учесть этот поворот. Проповедь старой программы действий в существенно новых условиях часто бывает наихудшей формой измены своим принципам.
Прекрасно знаю, что большевизм богат недостатками, что многие возражения против него с точки зрения культурной (вульгарный материализм, «механизация» жизни), экономической («немедленный» коммунизм) и политической (антиправовые методы управления) еще продолжают оставаться в силе. Но главное, решающее возражение — с точки зрения национальной — отпала. Следовательно, и преодоление всех тягостных последствий революции должно ныне выражаться не в бурных формах вооруженной борьбы, а в спокойной постепенности мирного преобразования путем усвоения пережитых уроков и опытов. Помимо того, теперь уже нет выбора между двумя лагерями в России. Теперь нужно выбирать между Россией и чужеземцами. А раз вопрос ставится так, то на все жалобы об изъянах родной страны, соглашаясь признать наличность многих их этих изъянов, я все-таки отвечу словами поэта: –
Да, и такой, моя Россия,
Ты всех краев дороже мне!
...
«Помните все, кто не может мириться с большевиками, что в Крыму есть Врангель, который вас ждет, у которого найдется вам место». — Так пишет в одном из своих приказов ген. Врангель.
Еще держится этот уголок, ныне единственный во всей России, где кучка «верных» продолжает с мужественным отчаянием гибнуть за то, что она считает национальным делом. Неудачи не смутили ее, она, как старая гвардия при Ватерлоо, умирает, но не сдается.
Если расценивать эту картину с точки зрения эстетической, нельзя ею не любоваться. Они воистину прекрасны, эти благородные патриоты, умеющие умирать.
Но для родины, которую они так беззаветно чтут, было бы лучше, если б они также умели жить. Они нужны ей ныне не для того, чтобы новыми каплями крови украсить ее терновый венец, — она требует от них жизни, хотя, может быть, и тяжелой, — а не смерти. Ведь она уже воскресает, а они все еще видят ее только идущей на Голгофу…
Есть нечто глубоко трагичное в своеобразной ослепленности этих людей, в односторонней направленности их чувств и их ума. Морально и политически осудив большевистскую власть, они уже раз навсегда решили, что она должна быть уничтожена мечом. И этот чисто конкретный вывод они превратили в своего рода кантовский «категорический императив», повелевающий безусловно и непререкаемо, долженствующий осуществляться независимо от чего бы то ни было, «хотя бы он и никогда не осуществился», — по «принципу ты можешь, ибо ты должен»..
Но великий грех — смешение категорий чистой этики с практическими правилами конкретной политической жизни, целиком обусловленной, относительной, текучей. В сфере путей политической практики никогда ни в чем нельзя «зарекаться», ибо в них нет ничего непререкаемого. Сегодняшний враг здесь может стать завтра другом, нынешний друг — врагом (ср., например, историю международных отношений, а в области внутренней политики — хотя бы историю «блокировок» политических партий). Сегодня следует пользоваться одним методом для сокрушения врага внешнего или внутреннего, завтра другим и т. д. Для патриота неподвижен лишь принцип служения родине, — все средства его воплощения целиком диктуются обстоятельствами. Говоря языком философским, в практической политике мы всегда имеем дело с «техническими правилами», а не «этическими нормами».
И если недопустимо придавать верховному этическому принципу условный, релятивный характер, то равным образом и подчиненные, технические предписания политики глубоко ошибочно и в моральном отношении предосудительно превращать в абсолютные, непререкаемые.
Романтизм в политике есть великое заблуждение, вредное для цели, которую она должна осуществлять, — вредное для блага родины. Романтизм для политики есть такая же ересь, как релятивизм для логики или этики. Политический романтизм, при всем его внешнем благообразии импонирующем малодушным и пленяющем легковерных, на практике превращается в дурную, безнравственную политику, упрямое доктринерство, напрасные жертвы… Он опровергает самого себя, подрывает собственную основу.
Нравственная политика есть реальная политика. Идеализм цели, реализм средств — вот высший догмат государственного искусства. И другой, подобный ему вытекающий из него: — единство конечной цели, многообразие конкретных средств.

...

Можно, если хотите, любоваться цельностью психологического облика этих людей, но ужас охватывает при мысли об их судьбе. Когда же вспомнишь, что они стремятся стать все-таки жизненным фактором, что они не только соблазняют, но и насильственно увлекают малых сих, превращая их в орудие своих безнадежных мечтаний, что они ведут на бесполезную смерть не только себя, но и других, — хочется их остановить, убедить, образумить, доказать существенную безнравственность их пустоцветного морального подъема.

...

Бойтесь, бойтесь романтизма в политике. Его блуждающие огни заводят лишь в болото…

...

Вряд ли не приходится признать, что в сфере своего конкретного воплощения эти романтические порывы являют у нас ныне зрелище, в высокой мере достойное сожаления.
В самом деле. Насколько можно судить отсюда, есть что-то внутренно порочное, что-то противоречивое в самом облике врангелевского движения, нечто такое, что с самого начала почти заставляет видеть в нем черты обреченности.
Оно выбрасывает знамя гражданской войны и одновременно лозунг «широкого демократизма». По рецептам благонамеренных эсеров оно хочет править четыреххвосткой, и монолитную фигуру Ленина сокрушить ветерком «четырех свобод». Увы, ведь у нас уже был на этот счет почтенный опыт самарского комуча и уфимской директории.
Дело в том, что если демократизм крымского правительства серьезен и искренен, оно придет неизбежно к отказу от гражданской войны. Если же оно захочет упорствовать, ему придется либо капитулировать перед красной армией и собственной демократией, либо повторить 18 ноября и… пойти по пути Колчака и Деникина, только что осужденному историей.
«Не случайно, — довелось мне писать в прошлом году в одной из наиболее «одиозных» иркутских моих статей, — не случайно пришли мы в процессе гражданской борьбы к диктатуре. Не случайно осуществлена она и на юге, и на востоке России, причем на юге в форме более чистой, чем на востоке. Не случайно в центре России уже более двух лет держится власть, порвавшая со всеми притязаниями формального демократизма и представляющая собою любопытнейшее в истории явление законченной диктатуры единой партии».
Я вполне поддерживаю этот тезис и сейчас. Да, гражданская война есть мать диктатуры, и, признав одну, вы принуждаетесь принять другую. Четыреххвосткою не прогнать на внутренние фронты людей убивать своих соотечественников, как не создать и той исключительной волевой напряженности, которая необходима для власти гражданской войны.
И если ген. Врангель может еще щегольнуть своим демократизмом в Крыму, поскольку его «народ» состоит из кадров испытанных, заматерелых беженцев, то стоит ему только выйти из своей «конуры» на российские просторы, как демократическая мантия его государственности поблекнет, съежится и распадется в прах. Она, по-видимому, и так довольно эфемерна, эта мантия, и недаром в Париже уже появляются упрямые мальчики, утверждающие, что крымский король насчет демократизма гол…
Что же касается «демократической программы» («Учредит. Собрание», «наделение крестьян землей» и проч.), то ведь и адм. Колчак широко «развертывал» таковую. Добрых желаний в Омске и Екатеринодаре было, право же, не меньше, чем теперь в Севастополе. Дело не в программе власти, а в ее конкретной основе, «реальном базисе». А конкретная основа Врангеля мало чем отличается от деникинской и не может отличаться от нее, независимо от чьего бы то ни было желания — в силу объективного положения вещей. Те же привычки, те же люди.

...

Ген. Врангель отказался пожать протянутую руку Брусилова, хотя она была протянута во имя России. И не только отказался, но в ответ на призыв примирения согласно рекомендации французского генерального штаба двинул свои войска на помощь полякам, чем, по-видимому, не только пролил достаточно русской крови, но и спас Варшаву.
Врангель, как Брут, несомненно, честный человек. Но, по-видимому, он принадлежит к тем натурам, которые, поставив себе целью выкачать воду из ванны, готовы это сделать, хотя бы вместе с водой выплеснуть оттуда и ребенка. «Большевизм должен быть уничтожен мечем» — таков категорический императив. И если даже злодейка-жизнь в данный момент причудливо соединяет голову большевистской гидры с головою родины, меч мстителя будет рубить по-прежнему сплеча: — родина для этих увлеченных боем людей заслонена ненавистным большевизмом.
И они соединяются с врагами и завистниками России, творят волю наследников Биконсфильда, авгурски смеющихся над ними. Они, несомненные патриоты, превращаются в орудие союзных рук, сегодня поощряющих их порывы, а завтра предающих их, как Колчака. Странное дело — их гордость не мешает им скользить по скользким паркетам парижских министерств, несмотря на Одессу, несмотря на Иркутск… Неужели же они ничего не забыли и ничему не научились?
Увы, их путь фатально бесславен, каковы бы ни были они сами. При настоящем положении вещей их доблесть столь же нужна стране, коль доблесть чужеземца. В конце концов их сходство с наполеоновской гвардией у Ватерлоо оказывается несколько «формальным»: — та до конца спасала Францию от иностранцев, а они до конца спасают иностранцев от «безумной» России, думая, что спасают Россию от безумия. Столь же формальным получается их сходство с Михайлой Репниным: — они отталкивают московские личины, но зато усиленно облекаются в заморские басурманские. Тут они скорее уж напоминают кн. Курбского…
Нет, нет, не они, националисты, творят нынешнее национальное дело, а полки центра под ненавистными красными знаменами.

...

На днях довелось мне услышать рассказ об одной из вспышек крестьянской «войны» в Сибири. — Восставшие крестьяне напали на некий западно-сибирский городок, пользуясь отсутствием достаточной охраны, овладели им. Ловили комиссаров, кое-кого поймали, тут же их зарезали. Убили попавшихся под руку евреев. Затем учинили погром во всем городе. Громили лавки, громили дома, громили что попало. Жгли, любуясь «иллюминацией». Потом ушли восвояси. Словом, «картина Николаевска на Амуре». Действовали при этом, конечно, и корыстные мотивы, но участвовал и какой-то общий, «принципиальный»: — «все города разгромить надо, с землей сравнять, — и разгромим; только тогда и житье будет».
Вот нынешний «антибольшевизм». Его зачатки были нам знакомы по деревенским волнениям прошлого года в Сибири, по экзотической вольнице Щетинкина, по лозунгам алтайских и тарских повстанцев. Он — родной брат красной партизанщины, внутренняя сущность их одна: — нежелание какой бы то ни было власти над собой, признание высшей властью «себя»...

...

Окончательно выясняется, что вновь народившееся белое движение идет под лозунгами, диаметрально противоположными прошлогодним. «Областничество», «самостийность», «федерализм», «плебисциты» и даже, увы, — территориальные уступки иностранцам за вмешательство в нашу гражданскую войну…

...

Французское радио недавно сообщило, что правительство ген. Врангеля официально признало права Румынии на Бессарабию, взамен чего румынские войска будут двинуты против большевиков.

Уильям Грейвс о Гражданской войне и интервенции. Часть II

Из книги командующего американскими интервентами Уильяма Грейвса "Американская интервенция в Сибири. 1918–1920. Воспоминания командующего экспедиционным корпусом". Выделения мои.

В ночь с 18 на 19 ноября директория... была свергнута, и адмирал Колчак объявил себя «верховным правителем России»; переворот этот был произведен группой белых русских офицеров. В Сибири в то время открыто говорили, что английский генерал Нокс был одним из вдохновителей этого переворота. Нет никакого сомнения в том, что британские войска маршировали по всем улицам Омска в ту ночь, когда произошел этот переворот. Это производило впечатление помощи той части русских, которая непосредственно проводила смену правительства. Равным образом нет никакого сомнения в том, что ген. Нокс имел большое влияние на адмирала Колчака и казалось хотел, чтобы все знали об этом обстоятельстве.
С того момента, как адмирал Колчак взял власть в свои руки, в Восточной Сибири появились различные признаки реакции. Те представители союзников, которые симпатизировали монархическому образу правления в России, весьма приветствовали происшедший переворот; русские, которые занимали государственные должности при царском правительстве, были более чем рады перевороту, так как он был единственным событием после падения царского режима, дававшим им надежду вернуть свое прежнее положение.
Крестьянство в Сибири не проявляло своего отношения к перевороту, до тех пор пока правительство Колчака не выявило своих намерений. Крестьянство достаточно устало от боев; оно не было склонно еще раз принять участие в какой-либо войне, а, наоборот, желало избежать этого. Крестьянство было как раз тем классом, который более других затрагивала мобилизация; оно участвовало во всех войнах и во время мировой войны потеряло убитыми больше, чем крестьянство какой-либо другой нации. Семьи этих крестьян переносили во время войны огромные лишения, а когда сами они вернулись с фронта домой, то увидели, что их хозяйственный инвентарь, необходимый для обработки земли, был забран военным ведомством...
[Читать далее]
Мне часто говорили, что «русский крестьянин очень груб и невежествен»; а я убедился в том, что если дело идет о чем-нибудь, касающемся его личных интересов, то вы не скажете, что русский крестьянин невежествен. Ошибочным является также распространенное в Соединенных штатах мнение, что русский крестьянин не стремится к образованию.
Все то, свидетелем чему я был в Сибири, опровергает это мнение. Если вы проходите по деревне, вы повсюду встречаете детей, идущих в школу, и в этом отношении нет никакой разницы между Соединенными штатами и Россией, исключая того только, что в России школьники носят книги в ранцах за спиной, как солдаты. Другим доказательством заинтересованности и стремления к образованию является тот факт, что почти все делегации крестьян, которые приходили переговорить со мной по разным делам, — а у меня перебывало больше сотни таких делегаций, — всегда имели в своем составе школьного учителя.
Когда я впервые попал в Сибирь, я считал своим долгом приступить к изучению народа, его привычек, обычаев, стремлений, и эта работа вскоре меня крайне захватила. После беседы с кем-либо из крестьян я всегда отходил от него с той мыслью, что имею перед собою человеческое существо, обладающее благородным и большим сердцем, буквально выполняющее заповедь: «Поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобой». Крестьяне были простыми людьми и рассуждали они тоже очень просто. Они не имели ни времени, ни возможности изучать национальные или международные вопросы, и обычно их представления не простирались за пределы их собственных интересов. Какими благами современной цивилизации пользовались крестьяне, чтобы добровольно взяться за оружие и сражаться в защиту кого-либо из союзников или центральных держав? Какие они имели основания думать, что получат бОльшую возможность наслаждаться благами и преимуществами современной цивилизации, чем это было при царском режиме, если по существу в России все останется по-старому?
Адмирал Колчак окружил себя прежними царскими чиновниками; крестьяне не хотели браться за оружие и жертвовать своею жизнью, для того чтобы снова дать власть в руки этих господ, — поэтому крестьян преследовали, избивали и совершенно хладнокровно уничтожали тысячами, а потом... потом весь мир называл их «большевиками». В Сибири словом «большевик» называли каждого человека, который на словах или на деле не содействовал реставрации монархической власти в России.
...
Слово «большевизм» употреблялось и употребляется в Соединенных штатах неправильно, причем в это слово всегда вкладывается какой-то нехороший смысл; в Сибири же это слово употреблялось во вполне определенном политическом смысле и применялось к каждому, кто не поддерживал Колчака и окружавших его сторонников монархического строя. В Соединенных штатах это олово имеет совершенно иное значение, в особенности, если оно применяется к русским. Американцы представляют себе русских большевиков в виде людей, которые с бомбами в руках стремятся разрушить цивилизацию. Если, как это сейчас имеет место в Соединенных штатах, со словом «большевизм» следует связать представление о каком-то позорном клейме, то этого клейма по всей справедливости менее, чем какой-либо другой класс в Сибири, заслужило русское крестьянство.
Слово «большевик» в том политическом смысле, как оно употреблялось в Сибири, охватывало всех представителей земских организаций, несогласных с мнением Колчака о форме правления, которую следовало установить в России. Эти люди очевидно пользовались доверием народа, среди которого они жили, так как народ избрал этих людей для замещения выборных должностей.
В Сибири никто кроме лиц, принадлежавших к сторонникам Колчака, не пользовался такими благами современной цивилизации, как свобода слова, печати, собраний и легальных действий, т. е. теми свободами, которые являются общепризнанным достоянием каждого цивилизованного народа. Для Колчака было бы крайне затруднительно оправдать свои репрессивные мероприятия в отношении таких легальных, заслуживающих доверия и основанных на законе организаций, каковыми были земства, городские думы и кооперация, если бы по отношению к ним употреблялись их действительные наименования. Этих затруднений можно было бы легко избежать, — так это и было в действительности, — если бы все оппозиционные элементы, которые не поддерживали Колчака, свалить в одну кучу, назвав их большевиками; подобное наименование, по крайней мере за границей, автоматически вызывало серьезные размышления по поводу данной категории людей. Как могли эти представители земств и тысячи других им подобных русских избежать того клейма, которым их наделяли в Соединенных штатах только благодаря тому, что в Сибири политически рассматривали их как большевиков? Избежать этого можно было только одним путем — отказаться от своих убеждений, забыть свои взгляды на принципы образования правительства, перейти на сторону Колчака и итти вместе с ним.
Очевидно, в Соединенных штатах иммиграционные власти руководствовались той же самой политической классификацией русских, как это делал Колчак в Сибири. Я знаю одного русского, работавшего по линии кооперации в Сибири и не принимавшего участия в политических неурядицах, который по своим делам получил разрешение на въезд в Соединенные штаты в 1919 г. Справки, которые я навел, прежде чем этот человек выехал из Владивостока, убедили меня, что он был честным человеком. Когда он приехал в Сан-Франциско, учреждение, ведавшее делами иммигрантов, его арестовало, а местные газеты обрушились па него, как на самого худшего из всех большевиков Сибири. Почему же все-таки этот человек был большевиком? Он не боролся против Колчака, но большевиком его считали потому, что он не шел заодно с Колчаком.
Теперь рассмотрим другую сторону того же вопроса. В 1919 г. Семенов послал в Вашингтон капитана своего штаба; этот капитан не только не встретил никаких затруднений при въезде в Соединенные штаты, но я читал в газетах, что некоторые из выдающихся американских деятелей устраивали для него интервью о событиях в Сибири, в то время когда он находился на дороге из Сан-Франциско в Вашингтон... Этот человек представлял в Америке Семенова, и есть все основания полагать, что он обладал теми же преступными чертами, как и .его начальник. В Вашингтоне прекрасно знали, что представлял собою Семенов; поэтому следует предположить, что при решении вопроса, следует ли русским разрешать въезд в Соединенные штаты, на такого рода данные внимания не обращали, а считались только с политическими соображениями.
Общее постановление, касающееся иммигрантов, изданное Департаментом труда Соединенных штатов, гласит следующее:
«Законами, касающимися иммиграции, установлено, что только тот иностранец может въехать на территорию Соединенных штатов, который обладает здравым рассудком, является чистым в моральном отношении и физически здоровым».
Если Семенов был «чистым в моральном отношении», то должен признать, что я в своей жизни никогда не встречал человека нечистого в моральном отношении. Разве кто-нибудь в Сибири сообщал о том, что ему приходилось встречаться там с такими требованиями, какие выдвигал наш закон в отношении «моральной чистоты»? Я думаю, что этого не было. Американский генеральный консул Гаррис рассказывал мне кое-что о Семенове и даже прочел мне часть своего доклада, который он отправил в Государственный департамент в Вашингтон; в этом докладе он в сильных выражениях отзывался о личности Семенова и вряд ли можно допустить, — я считаю это совершенно невероятным, — что Гаррис когда-нибудь изменил свое мнение о Семенове.
Отношение рабочих к Колчаку было более враждебным, чем отношение какого-либо другого класса; это было вполне естественно, так как во всех странах рабочий класс находится в таком положении, что более всего ощущает на себе политику своего правительства.
Представители министерства иностранных дел Великобритании, Франции и Америки с самого начала были весьма дружественно настроены в отношении Колчака; такого отношения и следовало ожидать от англичан и французов, которые открыто были настроены против советского режима с самого начала его возникновения. Достойно внимания то обстоятельство, что декларация британского правительства к русскому народу от 7 августа 1917 г., опубликованная в «Сuгrent History» (том VIII ч. II), не содержит в себе ясного заявления о невмешательстве Англии во внутреннюю борьбу русского народа.
...
Колчак утверждает, что на другой день после переворота Гаррис обещал новому диктатору поддержку Соединенных штатов, и у тех из нас, кто в то время находился в Сибири, не было ни малейшего сомнения в том, что генеральный консул Америки был ревностным сторонником Колчака и всячески оказывал ему помощь. В беседах со мною консул Гаррис заявил, что он не надеялся урегулировать дела в Сибири иначе, как с помощью кадетской партии, к которой принадлежал Колчак.
Япония не была горячей сторонницей адмирала Колчака, и вначале она, собственно говоря, шла против адмирала. 26 и 28 ноября я получил достойные доверия донесения, в которых говорилось, что один из японских офицеров пытался побудить Семенова объявить себя диктатором Забайкальской области и захватить железные дороги и туннели. 28 ноября, т. е. десять дней спустя, после того как адмирал Колчак стал диктатором в Сибири я получил казавшееся мне правдоподобным сообщение о том, что Семенову из Токио были даны директивы итти против Колчака и японские представители в Сибири следовали этой политике. Насколько нам было известно, Япония поддерживала войсками и деньгами Семенова в Чите и Калмыкова в Хабаровске; кроме того было известно, — по крайней мере в Сибири, — что Япония вовсе не желает того, чтобы положение в Сибири было урегулировано и к власти пришло сильное и стабильное правительство. В марте 1918 г. Япония обратилась к союзникам с просьбой разрешить ей одной занять Китайско-восточную и Амурскую железные дороги, так же как и Владивосток, в случае если союзники считают необходимым оккупировать Восточную Сибирь. Несмотря на то, что предложение это вследствие позиции Соединенных штатов потерпело неудачу, Япония нe оставила надежд на достижение этой своей цели тогда, когда союзники послали свои войска в Сибирь.
Солдаты Семенова и Калмыкова, находясь под защитой японских войск, наводняли страну подобно диким животным, убивали и грабили народ, тогда как японцы при желании могли бы в любой момент прекратить эти убийства. Если в то время спрашивали, к чему были все эти жестокие убийства, то обычно получали ответ, что убитые были большевиками, и такое объяснение очевидно всех удовлетворяло. События в Восточной Сибири обычно представлялись в самых мрачных красках, и жизнь человеческая там не стоила ни гроша.
В Восточной Сибири совершались ужасные убийства, но совершались они не большевиками, как это обычно думали. Я не ошибусь, если скажу, что в Восточной Сибири на каждого человека, убитого большевиками, приходилось 100 чел., убитых антибольшевистскими элементами.
...
Фишер говорит: «Колчаку также не нравилось поведение американцев».
Это очень похоже на истину. Недовольство Колчака объяснялось не поведением войск Соединенных штатов; оно всецело определялось тем обстоятельством, что американские войска не помогали сторонникам Колчака распространять террор на крестьян и рабочих, не совершавших никаких преступлений, живших мирной жизнью и не видевших причин, в силу которых они должны были взяться за оружие и попытаться вернуть царским чиновникам утраченную ими власть. Фишер далее указывает на то, что Колчак получил от одного агента из Владивостока донесение, датированное 12 декабря 1919 г., в котором говорилось следующее:
1. Солдаты Соединенных штатов заражены большевизмом.
2. Большинство из них — евреи из восточной части города Нью-Йорка, которые постоянно подстрекают население к восстаниям.
Приведенная выдержка характерна для тех обвинений, которые выдвигались в Сибири против американцев. Хотя обвинения эти и не подтверждались фактами, но к ним всегда прибегали, когда хотели заставить войска Соединенных штатов принять участие в актах террора против беззащитного и мирного населения или же в случае неудачи этой попытки заставить их покинуть Сибирь, чтобы таким образом избавиться от того сдерживающего начала, каким были наши войска.


...

Поскольку представители Англии, Франции и Японии после окончания интервенции официально заявили, что боязнь распространения большевизма на Дальнем Востоке оказывала сильное влияние на их образ действий в Сибири, нельзя не притти к убеждению, что эти правительства были не вполне искренни в своих заявлениях непосредственно перед началом интервенции, т. е. тогда, когда слово «большевизм» даже не упоминалось в публичных заявлениях, делавшихся перед всем миром -представителями какой-либо из наций, принявших участие в интервенции в России.
Что касается заявления Колчака, о котором говорит Фишер в своей книге, то было хорошо известно, что русские, сторонники Колчака, постоянно пытались дискредитировать каждого иностранного представителя в Сибири, который не поддерживал адмирала, причем сообщения их не имели ничего общего с фактическим положением вещей; доказательством этого может служить приведенное выше утверждение о том, что большая часть американских войск состояла из нью-йоркских евреев; в действительности же большая часть американских войск состояла из лиц, мобилизованных на побережья Тихого океана. Зачем понадобилось этим русским выступать с подобным утверждением? Причиной является то обстоятельство, что сторонники Колчака потеряли всякую надежду на получение активной военной поддержки со стороны американских войск; если бы весь мир и в особенности окружавшие Колчака царские чиновники поверили, что Соединенные штаты послали в Сибирь войска, состоявшие из русских евреев, то становилось совершенно попятным, почему мы не поддерживали Колчака. Эти ложные донесения носят неслучайный характер, — они появлялись почти ежедневно в течение нескольких месяцев и наконец приняли характер недопустимых злобных инсинуаций. Мне пришлось заявить Сукину, колчаковскому министру иностранных дел, что если эти выпады не прекратятся, я арестую издателя газеты и запру на замок помещение редакции. Я был вынужден применить такое сильно действующее средство, потому что в газете появилась статья, называвшая всех американцев дегенератами, помещались и другие заявления, повторять которые я не могу из самого элементарного чувства приличия.
...


В то время когда в печати продолжались эти ожесточенные выпады против нас, состоявший при мне для связи офицер Колчака сообщил, что два русских генерала, оба сторонники Колчака, прекратят пропаганду против меня и других американцев в том случае, если я буду платить им 20 000 долларов ежемесячно.
...
Захват власти Колчаком был неожиданным для чехов. Они установили новое сибирское правительство в городах вдоль Сибирской железной дороги и, как об этом говорилось выше, отрицательно относились к верховному правителю. Ген. Гайда еще более усложнил положение, заявив, что он высказывается в пользу установления диктатуры до того момента, когда Чешский национальный совет сформулирует свою политическую линию. Гайда заявил, что русским народом можно править не посредством убеждения, а только кнутом и штыком; он высказывал также мнение, что для восстановления порядка и искоренения большевизма необходима сильная диктатура. Эти заявления Гайды были широко распространены в Сибири и увеличили популярность Гайды среди русских, являвшихся сторонниками адмирала Колчака. На чехов однако эти заявления произвели совсем иное впечатление. Выяснилось, что дивизия Гайды не одобряла его точки зрения, и в Сибири началась ожесточенная критика действий Гайды и его русских сторонников. Солдаты Гайды обвиняли русских офицеров, находившихся в штабе, и причины военных неудач объясняли русскими методами управления. В результате этого чувство антипатии чехов к русским сильно возросло, и чешские офицеры и солдаты начали вести себя вызывающе в отношении русских. Чехи открыто заявляли, что чешские унтер-офицеры лучше русских офицеров. 20 ноября стало известно, что Чешский национальный совет решил выпустить прокламацию против диктатуры, базируясь па том, что чехи не могут одобрить нелегального установления правительственной власти без согласия тех, кем будут управлять, — и именно они, т. е. народ должен был определить форму правления. Тогда Гайда выступил с заявлениями, позорящими Чешский национальный совет, и пытался задушить всякую пропаганду против колчаковского режима. Эти действия Гайды еще больше оттолкнули от него его войска и заставили бы их не принимать участия в подавлении восстаний, которые могли вспыхнуть против войск Колчака. Среди руководителей чехов произошел сильный раскол, образовалась группа, известная под наименованием «учредиловцы», и другая группа, находившаяся в оппозиции к первой группе.

...
Вскоре после колчаковского переворота рабочими уральских заводов подготовлялось восстание; однако чехам удалось его предупредить.
...

Колчак не пользовался доверием народных масс и не был поэтому в состоянии создать правительство.