March 13th, 2019

Уильям Грейвс о Гражданской войне и интервенции. Часть III

Из книги командующего американскими интервентами Уильяма Грейвса "Американская интервенция в Сибири. 1918–1920. Воспоминания командующего экспедиционным корпусом". Выделения мои.

По моему мнению, было бы величайшим несчастьем, если бы Соединенные штаты пошли на подчинение американских войск в Сибири командованию англичан, французов или японцев. Со стороны этих государств постоянно делались попытки создать именно такое положение, и если бы попытки эти увенчались успехом, то нет никакого сомнения в том, что американские войска были бы использованы, для того чтобы убивать русских за их политические убеждения...
Англичанам и французам нельзя было поручить охрану железной дороги, используемой исключительно для Колчака и вопреки интересам огромных народных масс русского населения...
...
13 декабря 1918 г. ген. Нокс заявил мне, что он из Англии получил все необходимое для вооружения и снаряжения 100 тыс. русских. В тот же день я сообщил военному министерству следующее: «Все сведения, которые мне удалось получить, приводят меня к выводу, что правительство, возглавляемое адмиралом Колчаком, не может более продолжать свое существование». В том же письме я говорил: «Русские продолжают заявлять мне, что в связи с нашим здесь пребыванием монархически настроенные элементы получили возможность пытаться восстановить монархическую форму правления в стране, что Соединенные штаты теряют свой престиж в глазах русских, и что русский народ уже не верит более в наше стремление установить в других странах представительную форму правления».
[Читать далее]
...
4 февраля 1919 г. полк Штейер телеграфировал: «В войсках Калмыкова не имеется даже и видимости дисциплины; его владычество от Никольска до Иматта является позором для союзников, которые вынуждены молчаливо одобрять его образ действий хотя бы уже потому, что они присутствуют при этом. Он настолько безгранично пользовался своим правом над жизнью и смертью людей, что создал царство ужаса, и полное отсутствие безопасности ни для жизни солдат, ни для жизни гражданского населения».
...
Женщины, принадлежавшие к христианскому союзу американской молодежи и к христианскому союзу американских женщин, оказывали огромную помощь, скрашивая досуг не только американским солдатам и морякам, но и солдатам чехо-словацких войск.
...
24 октября 1918 г. в Восточной Сибири появился ген. Иванов-Ринов. Это был типичный чиновник царского времени, безжалостно обращавшийся со всяким, кто стоял у него на дороге. Омская директория поставила его во главе всех русских войск в Восточной Сибири, и 3 ноября 1918 г. он объявил на военном положении Амурский, Приморский, Сахалинский и Камчатский округа; сам он фактически стал диктатором Восточной Сибири и передал в руки монархически настроенных кругов решение вопросов жизни и смерти населения; эти круги должны были следить за тем, чтобы в России не умерли монархические принципы.
В связи с объявлением в Восточной Сибири военного положения я доносил следующее:
«Судьба эта не миновала русского народа, и, по моему мнению, положение является настолько напряженным, что столкновение произойдет даже в том случае, если войска союзников здесь останутся; в неизбежности же столкновения в случае, ухода союзнических войск здесь никто не сомневается. Насколько я понимаю, пребывание войск союзников в Сибири приводит к попытке кучки реакционеров, возглавляемой ген. Хорватом и поддерживаемой прежними русскими офицерами, прочно утвердиться в Сибири, пока там еще находятся войска союзников».
Я думал, что как войска союзников, так и войска Соединенных штатов будут отозваны из Сибири вскоре после подписания перемирия. Но, как оказалось, я был единственным военным представителем, который не считал, что нами в России велась отдельная война и что эта война была независимой от войны на Западном фронте во Франции. Поскольку все основании, ради которых войска Соединенных штатов принимали участие в военных действиях в Сибири, целиком исчезли перед перемирием или к моменту перемирия, то мне казалось, что мы должны будем отозвать наши войска с территории России; в моем уме неоднократно возникал вопрос, почему они продолжают оставаться в Сибири. Я полностью доверял точному смыслу заявлений, сделанных Государственным департаментом о том, что Соединенные штаты не собираются принимать участия во внутренних делах России. Присутствие в России войск союзников несомненно затягивало разрешение русским народом вопросов его внутренней жизни, и независимо от того, какую позицию занимали союзнические войска в отношении внутренних конфликтов, мы не могли снять с себя ответственности за некоторые акты, совершенные против русского народа, которые не имели бы места, если бы в Сибири не было войск иностранных государств.
13 декабря я доносил следующее:
«Войска Колчака его именем и властью арестовывают и умерщвляют население, считая, что должен быть наказан всякий, кто идет против его правительства».
...
В связи с либеральными заявлениями Колчака, высказанными им в беседе с Шаркеем, представителем «Associated Press», и Гаррисом, генеральным консулом Соединенных штатов, Фишер в своей книге «Soviets in World Affairs» (том 1, стр. 197) утверждает, что в секретных архивах министра иностранных дел Колчака была найдена телеграмма г. Угэта, финансового агента прежнего русского правительства в Вашингтоне, в которой говорилось, что «верховный правитель сделал декларацию о либеральном направлении своей политики лишь для того, чтобы привлечь на свою сторону общественное мнение Соединенных штатов».
В своих донесениях и телеграммах я всегда указывал не только на эксцессы Семенова и Калмыкова, но и на поведение колчаковских русских войск, действовавших под непосредственным руководством Иванова-Ринова. Поведение этих войск, поскольку дело идет о различного рода нападениях и грабежах, почти приближается но своим масштабам к бесчинствам войск Семенова и Калмыкова, хотя все же войска Иванова-Ринова и Хорвата убивали меньше народа, чем это делал Калмыков.
Иванов-Ринов и Хорват признавали власть Колчака; поэтому Колчак, если бы он того захотел, мог сразу же прекратить недостойное поведение белых русских войск. Конечно вряд ли были основания ожидать, что сложившаяся веками практика сразу будет оставлена сторонниками царского режима, в особенности при таких обстоятельствах, когда возможность оглашения всех совершавшихся жестокостей была весьма незначительной. В своем стремлении искоренить большевизм союзники настолько впутались в русские дела в Сибири, что могли лишь в слабой степени протестовать против недостойного поведения русских — сторонников царского режима, если вообще они протестовали против этого.
...

В декабре 1918 г. Колчак издал приказ о мобилизации всех офицеров и солдат русской армии, причем практически приказ этот касался всех русских призывного возраста. В моем донесении в связи с этим приказом о мобилизации я отмечал:
«Здесь в некоторых кругах считают опасным вооружать такое большое количество населения, так как та среда, которую затронет приказ о мобилизации, вообще говоря, настроена против монархической формы правления».
Этот приказ о мобилизации был серьезным шагом, ускорявшим крах колчаковского режима.

Когда я впервые прибыл в Сибирь, повсюду делались представления, говорившие о том, что русские, находящиеся в различных частях Сибири, нуждались в оружии для борьбы с центральными державами. Крестьянам же говорили, что, поскольку войска союзников прибыли уже в Сибирь, то русские не нуждаются более в оружии для защиты своего благополучия. В руках крестьян было сосредоточено большое количество оружия, и в деревни были посланы казаки, чтобы силой отбирать оружие в тех случаях, когда крестьяне не выдавали его добровольно. Если у крестьянина находили винтовку с патронами, то для него это зачастую означало смерть и во всяком случае ужасное наказание кнутом. При помощи этих двух способов удалось изъять из рук крестьян почти все оружие, что дало возможность казачьим войскам на Дальнем Востоке в полной безопасности осуществлять грабежи и убийства. Приходится удивляться, как офицеры старой русской царской армии не поняли, что следует как-то изменить практику, усвоенную армией во времена царского режима. Жестокости, совершавшиеся к востоку от Байкальского озера, были таковы, что никто из здравомыслящих людей не мог сомневаться в правдоподобности имевшихся сообщений об этих случаях. 24 января я доносил военному министерству следующее:

«В данное время во Владивостоке происходит съезд представителей земства, избранных от всех округов к востоку от Байкальского озера и от Иркутского и Семипалатинского округов - к западу от него. Кроме того на этом съезде присутствуют также представители Думы».

Делегация представителей земства зашла переговорить со мною, и я должен сказать, что эти люди произвели на меня впечатление интеллигентных, хорошо осведомленных и честных людей.
Колчак приказал своему представителю во Владивостоке «не разрешать этому съезду обсуждать какие-либо вопросы, касающиеся власти Колчака, конституционных прав или политики».
Этот съезд был созван на основании существовавших в то время законов, повестка дня его была опубликована заранее, и заседания съезда и прения были публичными. После такого распоряжения Колчака, казалось, нельзя было яснее дать понять представителям земства, избранным по воле народа, что отныне в Сибири будет существовать монархическое, а не представительное правительство.
Вскоре стало ясно, что заявление, сделанное Колчаком г. Шаркею, было предназначено лишь для «внутреннего употребления» в Соединенных штатах. У каждого возникал вопрос, склоняется ли действительно Колчак в сторону некоторых уступок, которых требовал народ, или он в глубине своей души является монархистом. Я думаю, что в вопросе подавления огромных масс русского народа он придерживался тех же принципов, что и монархисты. Он окружил себя наиболее яркими сторонниками абсолютистской формы правления и вследствие этого отрезал для себя всякую возможность действовать сообразно собственной точке зрения, если бы даже и желал этого. Вокруг Колчака часто можно было слышать ропот недовольства тем, что он слишком либерален, но в его поступках в отношении народа я никогда не видел проявления либерализма.

30 января я телеграфировал военному министерству, и в сообщении моем говорилось в частности следующее:

«По сведениям, полученным 27 января от майора Слоутера из Екатеринбурга, влияние большевиков там увеличивается. Разведка сообщает, что русская армия распадается, ибо приказ о мобилизации новых пяти годов равнозначущ организации армии для большевиков. Новая мобилизация приведет к самым печальным результатам».
...

Японцы, держа под своим контролем Семенова в Чите, Калмыкова в Хабаровске и оказывая решающее влияние на Иванова-Ринова во Владивостоке, фактически держали под своим контролем всю Восточную Сибирь. Если бы им удалось заключить с Колчаком деловое соглашение, то они могли бы хотя бы до некоторой степени уничтожить причины трений между ними с одной стороны и англичанами и французами с другой. Эти трения возникли с того момента, когда власть в Сибири перешла в руки адмирала Колчака.
Англия, Франция и Япония действовали заодно, поскольку дело шло об искоренении большевизма; однако Англия и Франция считали, что основной задачей является одинаково интенсивная борьба с угрозой большевизма во всех частях Сибири и использование Колчака для борьбы с этой опасностью. Япония израсходовала большие денежные суммы в Восточной Сибири, и ее главной целью была борьба с большевизмом здесь, на Дальнем Востоке, и использование, если к тому представится возможность, любого положения, которое может создаться; что же касается борьбы с большевизмом к западу от Байкала, то по сравнению с ее интересами в Восточной Сибири это было для Японии лишь второстепенной задачей.
...
…я получил 31 января 1919 г. следующую телеграмму от капитана Шуйлера: «Вчера вечером здесь произошел небольшой реакционный бунт в знак протеста против либерализма Колчака, которого многие офицеры недолюбливают. В ресторанах были организованы демонстрации против союзников, провозглашались тосты в честь Японии, единственного друга России. Это усилило положение японцев, которые здесь после их выступлений в конце декабря за последнее время стушевались».
Что означала эта явная перемена отношения русского офицерства к японцам? Она означала, что офицеры японского штаба обещали русским офицерам все, что этим последним было угодно, и что русское офицерство было не только готово принять помощь, исходившую откуда бы то ни было, но и было благодарно за такую помощь. Если взглянуть на все это с точки зрения русских офицеров, то их вряд ли можно порицать за такую перемену курса. Они были приперты к стене и главной целью их было помочь созданию такого правительства в России, которое вернуло бы им их прежнее положение; такой оборот был бы совершенно немыслим, если бы Советы остались у власти. Поэтому для этих лиц борьба с большевизмом являлась средством дли достижения их главной цели. Несмотря на некоторое озлобление, сохранившееся в отношениях между японцами и старым русским офицерством в результате русско-японской войны, положение, в котором находились русские, было такого, что они были рады принять помощь Японии. Чем большую помощь оказывала Япония, тем большие похвалы расточались по ее адресу и по адресу японского народа. Без военной поддержки или без денежной помощи нельзя было добиться такого афиширования дружбы между этими обеими нациями.
Года три или четыре спустя после того, как я покинул Сибирь, американский военный атташе в Токио прислал мне текст речи, произнесенной в японском парламенте, в которой оратор заявлял, что сибирская авантюра стоила Японии около 900 млн. иен. Невольно возникает вопрос: почему Япония выбросила такую сумму на сибирскую интервенцию? Вряд ли можно предполагать, что она преследовала лишь цели альтруистического характера...
В качестве примера того, к каким методам для получения денег прибегало русское офицерство царской России, я укажу на следующее. Полк. Корф, русский офицер для связи с американской главной квартирой, сказал полк. Эйхельбергеру, американскому офицеру, что ген. Иванов-Ринов и ген. Романовский имели полную возможность прекратить критику, направленную как против меня, так и против всех американцев и американской политики, и что если бы я мог добиться от Соединенных штатов ежемесячной уплаты русской армии 20 тыс. долларов, то пропаганда против американцев была бы прекращена...
Изданный Колчаком приказ о мобилизации не соответствовал интересам огромной массы русского населения; вскоре стало очевидным, что для проведения мобилизации не остановятся перед силой, и Иванов-Ринов, не колеблясь, послал казаков по деревням, чтобы набрать мужчин призывного возраста; трудно описать степень террора, вызванного этим распоряжением.
В марте одна молодая женщина, занимавшая должность сельской учительницы, явилась в американскую главную квартиру и просила дать охрану для нее и ее братьев с тем, чтобы они втроем могли вернуться в свою деревню, Гордеевку, и похоронить там отца, убитого войсками Иванова-Ринова. Эта молодая женщина рассказала, что русские войска вошли в Гордеевку и искали мужскую молодежь, чтобы заставить ее вступить в ряды армии; поскольку однако вся молодежь разбежалась, войска эти забрали 10 чел. из населения деревни, уже перешагнувших за призывной возраст, мучили их и потом убили, причем следили за тем, чтобы трупы убитых не были похоронены близкими им людьми. Этот рассказ показался мне таким неестественно жестоким, что я тотчас же приказал одному из моих офицеров с небольшим отрядом солдат отправиться в Гордеевку и проверить рассказ этой женщины; я тут же сообщил ей о принятом мною решении.
Посланный мною для расследования этого случая офицер донес мне следующее: «По прибытии моем в Гордеевку я был встречен около здания школы кучкой людей, численностью 70 — 80 чел., вооруженных большей частью принятыми в русской армии винтовками, среди которых было только несколько старых одностволок 45 — 70 калибра. Все полученные сведения были собраны мною в присутствии этих 70 - 80 вооруженных крестьян и 25 — 30 женщин. Часть сведений была получена мною от вдов убитых крестьян, многие из этих женщин по нескольку раз падали в обморок в течение моего допроса, который был для них настоящей пыткой. Первая женщина, с которой я беседовал, рассказала мне, что ее муж шел к школе со своей винтовкой, собираясь сдать ее, как это было приказано, русским войскам. Он был схвачен на улице; его били по голове и по всему телу его же винтовкой, а затем потащили в один из домов, находившийся невдалеке от здания школы, где его со связанными руками подвязали к балке и жестоко били по всему телу до тех пор пока даже стены комнаты не были залиты кровью; следы от веревок па ногах этого человека говорили о том, что его подвешивали даже за ноги. Несколько позднее он был поставлен в ряд с другими восемью схваченными людьми и застрелен около 2 час. дня. Их было 10, и все они были убиты, кроме одного, с которым должны были расправиться войска Иванова-Ринова. Следующая женщина, с которой я беседовал, была хозяйкой того дома, в котором избивали всех этих арестованных и за амбаром которой их расстреляли. Она заявила мне, что около 11 час. утра 9 марта 1919 г. группа офицеров Иванова-Ринова зашла к ней в дом и заставила ее отправиться с ее мужем в другой дом, а около 11 ч. 30 м. они привели ее мужа обратно и били его, сломали ему руку, вырвали ему ногти и выбили все передние зубы. Ее муж стал инвалидом и калекой».
В своих добавлениях по поводу этих рассказов посланный мною офицер отмечает:
«Я установил, что пол комнаты, в которой избивали этих людей, был покрыт кровью и брызги ее были видны даже на стенах. Проволока и обрывки веревки, которыми пользовались, для того чтобы вешать этих людей, все еще висели на потолке и также были покрыты кровью. Я установил, что некоторых из арестованных обливали кипятком и жгли раскаленными железными прутьями, которые накаливали докрасна в небольшой печке, находившейся в той же комнате.
Я осмотрел то место, где были убиты эти люди. Они были построены в ряд и расстреляны. Каждый из трупов имел не меньше трех ран, а некоторые — шесть ран и даже больше. Когда расстреливали, очевидно сначала стреляли в ноги, а затем уже в верхнюю часть туловища». В донесениях этого молодого офицера, производившего расследование, приводится много других свидетельских показаний всего происшедшего, и псе они точно совпадают со всем тем, что сказано выше. Все это представлялось мне настолько ужасным и отвратительным происшествием, что я приказал этому офицеру сделать мне личный доклад. Этот офицер не был офицером действительной службы и вступил в ряды армии только во время войны. Я навсегда запомнил слова его, сказанные им, после того как я окончил допрос. Он сказал мне: «Генерал, я прошу вас, никогда не давайте мне больше такого поручения. Еще минута, и я сбросил бы свой мундир и остался бы с этими несчастными, чтобы сделать для них все, что только было в моих силах».
Из Спасского, находившегося по линии железной дороги между Владивостоком и Хабаровском и далеко отстоявшего от Гордеевки, офицер нашей разведки доносил следующее о группе русских офицеров, посланных в Спасское:
«Они, смеясь и хвастаясь, рассказывали о том, как производили последний рейд в поисках оружия и одежды. Чтобы произвести на население нужное впечатление серьезности возложенного на них поручения, они при въезде в деревню схватывали первого попавшегося им на глаза человека, давали ему 50 ударов кнутом, а затем прибавляли еще, если у них были основания думать, что тот сказал не все ему известное».
Если бы все вышеизложенное было каким-нибудь единичным случаем, то можно было бы думать, что мы имеем дело с болтовней молодых неискушенных офицеров; однако получавшиеся мною донесения показывали, что именно такого рода действия совершались и в других местностях Дальнего Востока, и сведения об этих ужасающих жестокостях сообщались мне из различных многочисленных пунктов стоянки американских войск. Многие из получаемых мною донесений указывали на то, что в этих жестокостях над мирным населением были повинны японские солдаты или русские солдаты, бесчинствовавшие в присутствии и под защитой японских войск. Я не имел возможности проверить 9/10 этих сообщений, и если бы даже мы проделали эту проверку и установили, что эти сведения соответствуют действительности, все равно мы не имели бы возможности чем-либо помочь. Целью этих террористических актов было не только запугивание крестьянской массы; японцы и русские, сторонники монархической системы, хотели создать такое положение, которое заставило бы крестьян пытаться защищать самих себя и свое имущество, а это оправдало бы отправку большого количества союзнических войск в Сибирь для искоренения большевизма. У крестьян, после систематических и безжалостных розысков оружия, не было никаких средств для самозащиты; им оставалось только молиться, ждать освобождения от этих ужасов и надеяться на то, что мобилизуемые русские войска не будут питать симпатии к правительству Колчака, восстанут и спасут их от ужасного террора. Силы сторонников Колчака, в том числе Семенова и Калмыкова, заявлявших о своей готовности поддерживать Колчака, были сосредоточены вдоль Уссури, по границе с Восточным Китаем и вдоль Сибирской железной дороги. Их войска не могли бы существовать вдалеке от железной дороги и, насколько я знаю, в Восточной Сибири считали, что сторонники Колчака не могли бы продержаться даже месяца, если бы союзники перестали им помогать.
Наблюдая ту материальную и финансовую помощь, которую Япония оказывала некоторым реакционным деятелям Восточной Сибири, и те энергичные меры, посредством которых японцы и оплачиваемые ими русские наемники старались, поскольку возможно, распространять применение террора, я всегда был убежден, — и придерживаюсь этого мнения и в настоящее время, — что японцы искали и ожидали какого-либо случая или предлога, для того чтобы Семенов объявил Восточную Сибирь независимой частью всей России. Они заявляли, что это мероприятие является необходимым для борьбы с большевизмом.
Руководящие деятели японцев и казаков всегда пытались объяснить происходившие волнения присутствием войск Соединенных штатов; всякий раз, когда ко мне обращался кто-либо с предложением использовать американские войска, я отвечал, что американские войска не будут принимать участия в этих распрях и не будут использованы для защиты одной из спорящих сторон. Японцы и казаки, являвшиеся лишь марионетками в руках первых, надеялись поставить Соединенные штаты в такое положение, при котором американские войска в Сибири подвергнутся нападению большевиков, после чего я буду вынужден выступить. Это избавило бы их от значительной части затруднений.
25 февраля 1919 г. я телеграфировал в Вашингтон следующее: «Генерал Романовский, представитель Колчака, вчера сообщил мне, что в настоящее время русский народ отчетливо разделился на два лагеря; колчаковцы считают, что всякий, кто не с ними, тот против них, что они должны драться за свое существование и предполагают, независимо от союзников, принять в отношении своих врагов в Восточной Сибири такие меры, которые они сочтут необходимыми». Это было правильной оценкой положения. В тот же день представители земства сообщили мне: «Средний класс резко отрицательно относится к вновь сформированным русским войскам, которые мучат и притесняют народ; это чувство негодования может распространиться и на союзников, ибо народ считает, что все эти факты не имели бы места, если бы в Сибири не было союзнических войск».
...
В феврале ко мне пришло 6 чел. крестьян. Они все были из Ольгинского округа, находившегося вдалеке от железной дороги, в крайнем восточном углу Сибири. Они сообщили мне, что русские белые войска, будучи не в состоянии найти нужных им людей, начали избивать женщин ружейными шомполами. Крестьяне сказали мне, что женщин били по спинам, до тех пор, пока тело не превратилось в куски обнаженного мяса. Говоривший со мной крестьянин прибавил: «Мы не хотим, чтобы вы верили нам на слово, пошлите офицера расследовать это дело, и пусть он возьмет с собою японского и английского офицеров. Мы покажем им многих женщин, которые были жестоко избиты этими войсками Колчака».
Я получил официальное подтверждение рассказа крестьян и в соответствии с этим в моем официальном донесении отметил: «Русские войска, совершающие подобного рода акты, являются частью войск Иванова-Ринова, которые, как я думаю в силу вышеприведенных мною соображений, вооружены, снаряжены и оплачиваются отчасти Японией».
Во всех странах мира, будь то страна цивилизованная или нецивилизованная, население всегда принимает все возможные меры самозащиты от подобного рода бесчеловечного и жестокого обращения. Среди крестьянства Восточной Сибири царило величайшее раздражение против Японии, так как каждый знал, что эти зверства совершались русскими в японской зоне и под защитой японцев; это чувство озлобления русского народа не могло до известной степени не относиться и к Соединенным штатам, так как последние заявили во всеуслышание, что они пригласили Японию послать совместно с ними свои войска в Сибирь. Мои донесения в Вашингтон были полны сообщений об этих ужасных жестокостях; но ни мне, ни населению Сибири не было известно, чтобы со стороны Соединенных штатов последовало по адресу Японии хотя бы одно слово протеста.




Устрялов о поляках

Статья Николая Васильевича Устрялова "Старый спор".

«Я посмотрю, достойны ли вы быть нацией» — говорил Наполеон в 1806 году, в ответ на мольбы польских деятелей «воскресить» их бедную родину, обиженную мачехой-историей.
Однако тогда полякам так и не удалось убедить своего высокого покровителя в государственных способностях своих и национальной жизненности. Маленькое «Варшавское» государство, образованное Наполеоном из территорий, отнятых у прусского короля, представило собою картину до того нескладную, что вполне заслужило эпиграмму, весьма распространенную в то время: — «Герцогство варшавское, монета прусская, солдаты польские, король саксонский, кодекс французский»…
И генерал Кропинский имел полное основание утверждать в 1813 году: — «Наполеон не хотел создать Польши, когда мог это сделать»…
Но вот прошло более ста лет, и каприз международной обстановки вновь вызвал к жизни призрак польского государства, облек его плотью и кровью. Ибо того требовали интересы господ момента сего, так было нужно для большего ослабления побежденных, для вящего торжества победителей.
Вместе с бесконечными Латвиями, Грузиями, Азербайджаном (впрочем, ныне уже снова покойным), и прочая, и прочая, и прочая, — явилась на свет Божий и новая Польша, гордая своей старинной славой, своим чудесным воскресением и даже, кажется, своим вековым сном…
И среди всех этих бесчисленных карликовых «империализмов», порожденных «освободительной» войной, империализм польский с первых же дней заявил себя наименее умеренным и наиболее претенциозным.
Польша в лице своих нынешних руководителей воистину возомнила себя «великой державой». Как будто всерьез готова она считать свое «воскресение» собственной своею заслугой. И, пользуясь несчастьем своих западных и восточных соседей, еще недавно столь мощных и грозных, она стремится и впрямь распухнуть до пределов для себя сверхъестественных. Сразу преодолен и хваленый «этнографический» принцип, и находчивые политики Варшавы уже отыскивают другие «справедливые» основания, по которым область непосредственного польского владения необходимо должна распространиться на север — вплоть до берегов Балтийского моря, а на восток — до прежних русских границ эпохи Иоанна Грозного.
И новый пан Гарабурда уже бросает перчатку в старые стены Кремля…
[Читать далее]
2.
Было бы, конечно, верхом наивности думать, что польское наступление имеет целью борьбу с большевизмом, как таковым. В прошлом году, в разгар успехов Деникина, когда падение Советской власти представлялось вполне реальной возможностью, польское правительство отнюдь не спешило оказать действительную помощь русским антибольшевикам.
И это вполне естественно. Победа Колчака и Деникина была для Варшавы нисколько не нужна и не желательна. Ни самостийной Украины, ни сверхъестественно растущей Польши никогда не потерпели бы русские патриоты. Помогая Деникину, польские шовинисты лишь подрывали бы корень своих вожделений и надежд.
Им нужно было лишь одно: — всемерное ослабление России. И поскольку гражданская война вела к этому ослаблению, они радовались нашей гражданской войне.
Теперь же, когда она завершается, их час пробил. Более благоприятного момента им уже не дождаться: Россия вот-вот начнет оправляться, вновь усиливаться, приходить в себя; и тогда — прощай мечта о Великой Польше! Значит, — теперь или никогда.
И они ловят момент. Они снаряжают армию, благословленную самим Фошем. Они вступают в секретное соглашение с Финляндией и Румынией. Они инсценируют по примеру немецких дипломатов Бреста и французских генералов Одессы комедию украинского самостийничества, воспользовавшись для этого все тем же классическим комиком — Петлюрой. И, собравшись в поход, они предъявляют Москве свиток своих «условий мира».
Воистину, бессмертные боги Олимпа умерли бы от смеха, прочтя эти условия. Польша заговорила с Россией языком победителей Бреста или Версаля!.. И даже столь уступчивые и миролюбивые в подобных случаях большевики принуждены были решиться на новую войну.
Не может быть ни грана сомнения, что эта новая война есть дело не Советской власти только, но всей России. Лишь исступленное и озлобленное ослепление эмигрантов реакции может дойти до такой глубины падения, чтобы сочувствовать полякам в этой трагической борьбе.
Не к большевикам, а к России направлены требования варшавского правительства, и Россия должна отвечать на них.
Не большевики, а Россия приглашается «возвратить» Польше тысячи русских вагонов. Не большевики, а Россия должна заплатить полякам миллиарды рублей за «разрушения» в войне, воскресившей Польшу. Не большевики, а Россия унижается требованием оскорбительной расплаты за свою историческую победу в споре с польской державой. Не большевики, а Россия принуждается отдать Смоленск, как «гарантию» выполнения условий. Перечтите и остальные пункты: — они все имеют в виду Россию.
Поражение России в этой войне задержит надолго ее национально-госудаственное возрождение, углубит разруху, укрепит расчленение, парализует власть. Но зато ее победа вознесет ее сразу на былую державную высоту и автоматически откроет перед ней величайшие международные перспективы, которых так боятся ее вчерашние друзья.
И не значит ли это, что русская кровь, ныне льющаяся у Киева и Смоленска, есть священная для нас, жертвенная кровь за родину, за ее честь, за ее будущее?..
Ужели этого не понимают, не хотят понять на юге? Ужели этого не чувствует Врангель? И неужели ему не раскроет глаза даже доблестный пример старика Брусилова?..
3.
Нетрудно найти политический источник начавшейся польской авантюры. Для этого достаточно лишь вспомнить прошлогодние домогательства парижского ходатая по делам польского правительства перед союзниками г. Дмовского.
Эти домогательства исходили из идеи «великой и сильной Польши», долженствующей заменить собою Россию в системе европейского равновесия. «Польша в этнографических пределах, — такова была аргументация г. Дмовского, — насчитывающая лишь 20 миллионов населения, оказалась бы образованием слишком слабым, в силу своего рокового положения между немецким молотом и русской наковальней». И польские шовинисты на этом основании предъявили конкретную претензию на наши белорусские губернии, не забывая вместе с тем коситься и на Украину. В то же время Россия была ими открыто и цинично объявлена «наиболее опасным врагом».
Эти не лишенные эффектности выступления пана Дмовского нашли себе в свое время прекрасную оценку со стороны П.Н. Милюкова, вскрывшего всю политическую фальшивость и историческую беспочвенность «великодержавных» притязаний новорожденной республики.
«Роковое положение Польши между двумя могущественными государствами центральной и восточной Европы — писал этот русский деятель в своей французской статье по польскому вопросу — заставляет ее остановиться на применении одной из двух политических систем. Либо ей приходится возложить все надежды на покровительство лиги наций. Это — идеалистический метод действия, который легко может оказаться несостоятельным, как, например, в истории бельгийского нейтралитета. Либо нужно возвратиться к реалистической концепции международного равновесия, согласно которой слабый может существовать лишь разделяя сильных. Тогда, следовательно, нужно стараться иметь Россию и Германию во враждебных лагерях или, по крайней мере, не предпринимать ничего, что могло бы их сблизить в общем деле. Польша получила свое законное наследство от побежденной Пруссии. Разумно ли в ее положении одновременно стремиться к увеличению своей территории путем незаконных захватов, которые повлекут за собой серьезную обиду со стороны России? — Из двух соседей, из которых каждый сильнее вас, старайтесь сделать своим союзником хоть одного, раз другой стал вашим врагом».
Нельзя не признать всей вескости этих простых соображений П.Н. Милюкова. Но, как и следовало ожидать, они оказались ничуть не убедительными для нынешних вершителей польских судеб. Дело в том, что они всецело исходят из признания чисто временного характера переживаемых Россией потрясений, из прежнего взгляда на Россию как на могущественное государство. Между тем, именно этот взгляд решительно отвергается современными польскими политиками. Они видят и хотят видеть в совершающихся событиях не преходящую болезнь внутренно жизненной русской державы, а ее окончательное разложение, гибель, finis Russiae. И задачей Польши они считают всемерное способствование этому процессу разложения с целью извлечения всех выгод из смерти богатого соседа. Поэтому они и не боятся одновременно выступать и против Германии, и против России.
В течение последних месяцев политика польского правительства продолжала всецело двигаться по пути г. Дмовского. Видимо, внезапный переход от небытия к бытию слишком вскружил головы вождей молодой республики. И даже несмотря на отрицательное отношение союзной конференции к шовинистическим проектам Варшавы, ее агрессивные планы не только не умерились, но еще возросли и окрепли с тех пор. Ее программа мира, предложенная большевикам, — тому наглядное свидетельство.
Новый жребий брошен. «Старый спор» вновь возобновлен и снова искушается судьба, его уже, казалось, взвесившая. С французскими пушками, английским золотом и румыно-финляндским сочувствием рвутся новорожденные польские легионы на красный восток, по старым русским дорогам, видавшим и Карла, и Бонапарта…
…Так высылайте ж нам, витии,
Своих озлобленных сынов: —
Есть место им в полях России
Среди не чуждых им гробов!..
Верится, хочется верить, что даже и нынешняя разоренная, голодная, страдающая, но и в невероятных страданиях своих все же великая Россия сумеет оправдать старый приговор судьбы.
И только пусть уже тогда ее кичливые соперники не пеняют больше ни на «мачеху-историю», ни на своих нынешних покровителей. — Что касается первой, то она оказалась к ним достаточно милостивой, и не ее вина, если они, как записной прожигатель жизни, словно подтверждая мудрые сомнения Наполеона, готовы в год промотать полученное достояние. А насчет высоких покровителей — не мешало бы им во время вспомнить старый завет их же собственного Костюшки:
— Я не знаю почему, но при всей взаимной симпатии французов с поляками, французы всегда покидают нас в самые решительные моменты.

Джон Уорд об интервенции и гражданской войне

Из книги начальника английского экспедиционного отряда Джона Уорда "Союзная интервенция в Сибири 1918-1919 гг.".

Колчака погубили не столько действия его врагов, сколько глупость и небрежность его союзных друзей.
...
...однажды утром, в ноябре 1917 г., я получил приказ приготовиться и подготовить людей для следования в неизвестном направлении. Во время совещаний обнаружилось, что батальон подлежит отправке в очень холодный климат, а затем выяснилось, что мы едем во Владивосток.
/От себя: выходит, интервенция планировалась сразу же, как только свершилась революция./
...
Японцы никогда не совещались со своими союзниками и никогда не сообщали им о каком нибудь своем передвижении, пока оно не совершилось. С чешскими командирами они обращались недостаточно вежливо, а вагоны английских офицеров наводнялись их рядовыми, которые дерзко спрашивали, что нам нужно в Сибири и когда мы предполагаем отправиться домой; но наивысшее презрение они питали к русскому народу. Этих несчастных людей они сбрасывали с железнодорожных платформ, пуская в ход приклады своих винтовок как против женщин, так и мужчин, обращаясь с ними точь-в-точь, как с племенем покоренных готтентотов. Я не понимал такого поведения со стороны нашего восточного союзника и чувствовал, что это могло быть только безответственным буянством и озорством нескольких солдат и офицеров. Позже оказалось, что это было общей политикой японской армии обращаться с каждым свысока; они превосходно усвоили эти уроки у современных гуннов.
Я приведу два примера, не ярких и не единственных, но о которых без сомнения имеются официальные протоколы. Я стоял в Никольске на платформе, ожидая поезда; кругом была толпа русских; недалеко находился японский часовой. Вдруг он бросился вперед и ударил прикладом своей винтовки в спину русского офицера; последний упал плашмя, катаясь от боли по полу, между тем как японец, скаля зубы, взял ружье «на караул». Хотя кругом стояло не мало народа, ни у одного из русских не хватило духу пристрелить японца; не желая вмешиваться, я ничего не предпринял, но наблюдал, что будет дальше. Десять минут спустя другой японский часовой повторил то же самое, но на этот раз жертвой была хорошо одетая русская дама. Русские были так запуганы, что даже ее друзья побоялись помочь ей. Я подошел, чтобы помочь; японец отстранился, но продолжал смеяться, точно все (это было милой шуткой. К нам подошло несколько английских солдат, и японец заметил, что дело начинает принимать серьезный оборот. Я отправился в японскую-главную квартиру, находившуюся недалеко в вагоне, и донес о происшедшем. Офицер казался удивленным, что я вступился за каких-то русских, которые, как он сказал, могли быть большевиками,- кто их знает, - и осведомился, не испытал ли я какой нибудь неприятности от часового. Я отвечал, что первый же японец, который дотронется в моем присутствии до английского офицера или солдата, будет убит на месте. Это повидимому удивило японского офицера, который указал на то, что они оккупировали Сибирь и имеют право делать все, что им угодно.
[Читать далее]
...
Я постарался внушить своим солдатам отдавать честь каждому японскому офицеру и быть как можно вежливее с каждым японским солдатом, что они буквально и выполняли. Скоро я обратил внимание на то, что только в редких случаях японский офицер брал на себя труд отдать ответную честь моим солдатам и еще реже японский солдат приветствовал английского офицера; всего чаще он отвечал презрительной гримасой. Скажу вполне откровенно, что я восхищался преданностью японцев своим воинским обязанностям, но невозможно пройти мимо их упорной дерзости по отношению к тем, кто стремится сохранить с ними мир и дружбу. К сожалению, правда, что они были введены в заблуждение своей уверенностью, что Германия предназначена управлять миром, поверив чему они стали брать пример с этого ужасного образца. Они совершенно открыто бахвалятся, что они «германцы востока».
...
Интимная сторона русской семейной жизни обнажалась передо мною сверху до низу со всем ее романтизмом, средневековым укладом и грязной подкладкой насилия и суеверия.
...
Безошибочно можно сказать, что большевизм существовал по милости старого режима. У мужика была земля, но русский рабочий не имел ничего. Ни один из тысячи человек не мог бы отличить одну букву азбуки от другой. Рабочий был в полном пренебрежении у государства. Во всем своде русских законов не было ни одного существенного закона, регулирующего условия труда или жизни рабочего.
...
Невозможно и ожидать, чтобы результаты сотен лет тирании и скверного управления могли быть сразу же устранены по мановению дипломатического жезла. Сибирское правительство состояло из людей «старого закала», революционеров и монархистов, и находило свою поддержку в желании народа избежать дальнейшего кровопролития; оно находилось под охраной казаков-монархистов, настолько же непризнающих никаких законову насколько они храбры. Напротив, Уфимская Директория вела свою власть от умеренной партии социалистов- революционеров и состояла из «интеллигенции» - республиканцев, визионеров, непрактичных людей. Керенский является во всех отношениях лучшим экземпляром этого класса, многоречивого, но бесполезного, как только дело касается практической строительной работы. Эти люди обвиняли казаков за их безотчетную лояльность, а офицеров армии за все преступления, в которых виноваты цари, и в худшие дни Второй Революции они травили их, подобно крысам, в подвалах и на улицах. Офицеры и казаки в свою очередь проклинали Керенского и социалистов-революционеров за расстройство старой армии, за то, что именно они развели в стране анархию и большевизм.
Не может быть никаких сомнений, к кому надлежит отнести порицание. Керенский в глазах всех слоев русского общества является причиной всех бедствий. Они думают, правильно или нет, - другое дело, что в высший момент, когда судьбы нации и страны были вверены ему, он изменил общественному доверию; что если бы он обладал десятою частью смелости Ленина или Троцкого, миллионы русского народа были бы избавлены от положения худшего, чем смерть.
...
...говорил генерал Болдырев, главнокомандующий новой русской армией и военный член Уфимской Директории. У него был вид грузного, бравого и глупого русского офицера; он не особенно мозговат; хитер, но не ловок. Впрочем, я мог поверить ему больше чем обычно-честному человеку. Последним говорил адмирал Колчак, высказавший несколько коротких сентенций. Его слова были покрыты очень немногочисленными возгласами одобрения... Теперь я был вполне удовлетворен, что новое русское правительство было комбинацией, которая не имела устойчивости, и принял строжайшие меры, чтобы моя часть не была увлечена при его неожиданном падении.
...
Союзники двинули вперед военные запасы, предназначенные для новых армий, сражающихся с террористами вдоль уральского фронта, но скоро стало известно, что вооружение не дошло до своего прямого назначения. Линия фронта оказалась без оружия и снаряжения, в которых ощущалась огромнейшая нужда, а милиция в тылу, под наблюдением социалистов-революционеров, была укомплектована в полки и снабжена всем необходимым. Призывы с фронта к генералу Болдыреву, социал-революционному главнокомандующему, не достигали цели, и дела приняли серьезный оборот. Адмирал Колчак, как военный министр, представлял требования генералу Болдыреву, подкрепляя их самым определенным образом. Болдырев много распространялся на этот счет, заявляя, что требования с фронта фиктивны. После одного из таких споров он известил адмирала, что это вовсе не его дело, добавив, что группа социалистов-революционеров была принуждена одной союзной державой включить адмирала в состав правительства, что они согласились на это только для того, чтобы обеспечить за собой признание союзников и их помощь, и что он останется членом правительства, поскольку не будет вмешиваться в дела, от которых он нарочито отстранен решением Директории. Адмирал Колчак в ответ на это пытался добиться отставки, но в конце концов согласился взять ее обратно для того, чтобы сохранить видимость гармонии перед союзными державами.
...
Ни один русский чиновник не подумает сделать что-нибудь прямо, если существует какой нибудь извилистый путь, который приведет его к цели.
...
Мне не хотелось верить рассказам о несказанных ужасах, которым подверглись женщины царской семьи, но об этом говорили категорически. Лучше всего не верить ничему, о чем слышишь в России, и даже то, что видишь, в действительности не всегда таково, каким оно кажется.
...
...какой-то рабочий, возвратившийся эмигрант, заговорил с Мурманом на хорошем английском языке. Он спросил, кто все эти офицеры и о чем все они говорят, и когда мой слуга ответил ему, что он не знает, эмигрант сказал: «Все это, конечно, хорошо, если только они не собираются восстановить старого режима; но если таковы их намерения, я могу сказать им, что Россия никогда не согласится снова жить при старом режиме».
Я подумал и думаю теперь, что в словах этого рабочего мне слышался подлинный голос России.
...
Адмирал спросил меня, является ли в Англии военный министр ответственным за снабжение армии одеждой, экипировкой и за общее положение британской армии. Я ответил, что в Англии военный министр несет ответственность перед кабинетом, а через парламент перед страной за снабжение британской армии всем необходимым. Он ответил: «Что подумали бы вы в Англии, если бы Главнокомандующий сказал военному министру, что все эти вещи вовсе его не касаются, что он может иметь при себе небольшое управление из двух чиновников, а не штаб; что Директория (а в вашем случае Кабинет) нуждается только в титуле военного министра и что чем меньше он будет вмешиваться в дела своего департамента, тем будет лучше для всего остального».
...
Положение в Омске в это время было просто неописуемое. Каждую ночь, как только темнело, начинали раздаваться ружейные и револьверные выстрелы, крики по всем направлениям. Наутро санитарные двуколки поднимали от пяти до двадцати мертвых офицеров. Не было ни полиции, ни судов, ни закона, ни чего-нибудь подобного. В отчаянии офицеры группировались вместе и без разбора мстили населению, которое считали ответственным за убийство своих сотоварищей.
...
Верховный правитель издал ряд приказов к различным частям русских войск, разбросанных по всей стране. Все командующие в большей или меньшей степени повиновались этим приказам, исключая одного, генерала Семенова, главная квартира которого представляла собой второе издание японского штаба в Чите, откуда он послал нахальный отказ признать власть Колчака. Колчак приготовился разделаться с этим мятежным и разбойничьим офицером. Тогда Япония просто сообщила Омскому правительству, что генерал Семенов находится под ее покровительством и что она не позволит русскому правительству столкнуться с ним.
Под японским покровительством этот молодец продолжал производить всевозможные экзекуции, как порку рабочих, пока, наконец, вся область не обезлюдела...
...
Около этого времени группа казаков, с офицером во главе, зашла однажды ночью в тюрьму и предъявила смотрителю соответствующий ордер для выдачи девяти политических заключенных. Ничего не подозревающий смотритель выдал заключенных, которые были уведены и на следующее утро найдены расстрелянными Кого-то должны были повесить, но никого не нашли для того, чтобы исполнить экзекуцию. Начальник штаба Колчака мог бы раскрыть некоторые факты относительно преступления, но он отказался сделать это. Действительно, он даже не сообщал адмиралу о преступлении в течение четырех дней, пока это не сделалось достоянием общественной гласности. Колчак был ошеломлен сначала от бешенства из-за самого преступления, затем от своего бессилия предотвратить его. Но Омск продолжал однообразный темп своей жизни: замечательно, какие ужасы приучается народ встречать без содрогания...
...
Колчак имел людей, но не имел бы никаких средств сделать их боеспособными, если бы не получал припасов извне.
...
Русские офицеры почти все до одного монархисты и останутся таковыми, так как они совершенно похожи на детей в своей преданности этому принципу.
...
Всякая, возможная или невозможная, личность под солнцем представляется ему в виде желанного спасителя его родины; никогда он не думал, что именно он и его сотоварищи могут спасти ее. Русский офицер действительно - «большое, толстое, бравое, балованное дитё и ничего более».
...
Русские офицеры стали приобретать свои старые характерные привычки, начали заполнять увеселительные дома и рестораны города, и очень мало вспоминали о своих полуодетых сотоварищах, продолжавших тяжелую борьбу вдоль Уральских гор.
...
У меня существует полное доверие к характеру адмирала, но пигмеи, которыми он окружен, то и дело вставляют палки в колесницу государства. Тут нет ни одного, которому бы я доверил управление мелочной лавкой, а не только государством. У них нет никакого представления о долге государственного человека. Мелкие кляузы личного соперничества и прибыльных делишек занимают все их время, если только они не заняты свойственным им делом поступать назло верховному правителю.
...
Все знали, что все эти незаконные порки, убийства и грабежи, совершенные со ссылкой на власть полковника Семенова, не остались бы безнаказанными, если бы он не находился под защитой одного из самых сильных союзников.

Уильям Грейвс о Гражданской войне и интервенции. Часть IV

Из книги командующего американскими интервентами Уильяма Грейвса "Американская интервенция в Сибири. 1918–1920. Воспоминания командующего экспедиционным корпусом". Выделения мои.

…я никогда не был в состоянии определить, кто именно и почему именно был большевиком. По представлениям японцев и их наемников в Сибири большевиками были все русские, которые добровольно не взялись за оружие и не сражались на стороне Семенова, Калмыкова, Розанова и Иванова-Ринова, т. е. таких преступных типов, хуже которых не знает история преступности Соединенных штатов. По мнению англичан и французов большевиками были все те русские, которые не взялись добровольно за оружие, чтобы бороться на стороне Колчака. Следует отметить, что в то время ни одно государство во всем мире не собиралось признать ни одного из вышеперечисленных лиц или кого-либо другого в качестве фактической или юридической главы того или иного русского правительства.
[Читать далее]...
Заместитель председателя местной земской управы, издатель местной газеты и еще два человека были в ночь на 2 марта 1919 г. арестованы во Владивостоке русскими белыми войсками по распоряжению Иванова-Ринова; в 5 час. утра их отправили в арестантском вагоне на запад. Во Владивостоке все отлично знали, что эти четверо арестованных были посланы к Семенову и что там над ними будет учинена расправа.
Вскоре после того как эти люди были отправлены в западном направлении, жены трех из них пришли в американскую главную квартиру и заявили о своем желании повидать меня. Я велел офицеру, доложившему мне об их приходе, передать им, что я ничего не могу сделать и ничем не. могу помочь в их деле. Однако эти женщины не удовлетворились переданным им ответом и отказались покинуть помещение штаба, до тех пор пока не увидятся со мною. На следующее утро, когда я встал в обычное время и прошел в служебные комнаты штаба, я увидел этих женщин, которые все еще меня дожидались. Я подошел к ним и сказал, что мы не можем принимать участие в распрях русских друг с другом. Я был удивлен спокойствию этих женщин и их самообладанию. Та женщина, которая вела со мной разговор, выслушала меня и затем совершенно спокойным тоном заявила, что, поскольку союзники отвечают за порядок в городе, население Владивостока считало себя в безопасности от подобного рода зверств. Затем она прибавила: «Здесь будет восстание, и мы все хотим, чтобы вы и союзники продолжали придерживаться вашей политики невмешательства». Она заявила мне, что представители тех реакционных русских кругов, которые совершили это преступление, получили оружие от союзников, но что население сумеет расправиться с ними, если союзники не будут этому мешать.
…я в конце концов заявил Чарльзу Эллиоту, что прекрасно понимаю его желание знать, как я отнесусь к вопросу о защите американскими войсками Иванова-Рипова и Хорвата; мой ответ сводился к тому, что Иванов-Ринов — закоренелый убийца, что Соединенные штаты не имеют привычки брать под свою защиту убийц, и что я также не намерен делать этого; если они хотят, они могут привести Иванова-Ринова к американскому главному штабу и повесить его здесь, рядом со штабом, на телеграфном столбе: ни один из американских солдат пальцем не шевельнет, чтобы оказать помощь Иванову-Ринову.
...
Мне известно, какие деловые требования предъявлялись при поступлении на службу на русские железные дороги, по бесспорно все они должны были являться или горячими сторонниками Колчака, или же настолько скрытными людьми, чтобы никто не подозревал, за кого они стоят. Это было весьма опасно. Вскоре агенты всех станций оказались сторонниками Колчака.
Большинство населения Сибири получило от работы этих железных дорог почти такую же пользу, как жители Либерии. Не всегда рядовой американский гражданин может убедительно доказать, является ли он демократом или республиканцем. Не менее трудно для обыкновенного русского показать, является ли он большевиком или антибольшевиком. А между тем, для того чтобы русский мог проехать но железным дорогам или провезти мешок муки, его добропорядочность должна была стоять вне подозрений.
Как только войска приступили к охране железных дорог, сразу все сторонники Колчака начали пользоваться покровительством союзных войск. Его сторонники жили в городах, расположенных вдоль железных дорог, и войска не допускали вооруженных столкновений в этих городах.
Фактически эти железные дороги превратились в колчаковские железные дороги, финансируемые союзниками. Если какой-нибудь русский, не симпатизирующий Колчаку обращался к железнодорожной станции, чтобы проехать по железной дороге или перевезти груз, ему грозила серьезная опасность потерять жизнь или свободу.
Британский и французский консулы и американский генеральный консул в Сибири Гаррис делали все, что могли, для того чтобы помочь Колчаку…
Люди, которые поставили у власти адмирала Колчака, — по крайней мере те из них, которые были русскими, — фактически принадлежали к бывшим должностным лицам царского режима или к монархическим кругам.
После заключения перемирия уже не делалось никаких попыток скрыть тот факт, что союзные войска стремятся уничтожить большевизм. В самом деле, это — единственное, что может оправдать пребывание иностранных войск в Сибири.
По моему мнению я был единственным военным представителем в Сибири, который подвергся упреку за сношение по весьма неотложному для американцев делу с лицом, претендовавшим на представительство «верховного правителя» России, никогда и никем непризнанного в качестве главы правительства.

Некоторые генералы Гайды указывали, что причина их незадач на фронте обусловливалась недобросовестностью снабженческой службы. Гайда послал офицера проконтролировать отправку предметов снабжения из Екатеринбурга и сравнить с тем, что прибудет в Пермь. Вот эти сведения:
Предметы снабжения, доставленные к месту назначения (в процентах к количеству отправленного)
Овощи, консервированные и свежие - 100%
Табак для выдачи - 82%
Сахар для войск и для продажи офицерам . 73%
Фураж - 90%
Мясо - 40%
Обмундирование - 65%
Обувь - 35%
Мука - 45%
Эти крупные недостачи были обнаружены в течение трех месяцев и только на участке дороги между Екатеринбургом и Пермью.
Гайда принял в связи с таким недобросовестным ведением дела суровые меры, некоторые офицеры были преданы военному суду и получили отставку.
Следовало ожидать, что русские, а в особенности высшее офицерство колчаковской армии, окажут поддержку Гайде в его попытке вырвать с корнем недобросовестные элементы в армии. Но в Сибири существовала общая уверенность в том, что мероприятия Гайды вызвали враждебное отношение к нему русских и сыграли большую роль в его окончательном разрыве с Колчаком.
Наибольшее количество обмундирования для мобилизованных русских доставили британцы. Ген. Нокс утверждал, что британцами было передано колчаковским войскам 100 тыс. пар обмундирования.
Эта цифра частично подтверждается количеством людей в Красной армии, носивших британскую форму. Ген. Нокс чувствовал отвращение к красным, одетым в британскую форму; позднее ему было сообщено о необходимости заявить, что британцы ничего больше не дадут Колчаку, так как все, чем они снабжают, попадает в руки большевиков. Люди, находившиеся в Красной армии и одетые в британскую форму, были собственно говоря именно теми, кому выдавалась эта форма, когда они служили в колчаковских войсках. Подавляющее большинство этих людей не желало сражаться за Колчака.
Методы, которыми пользовался Колчак при мобилизации, вызывали трудно подавляемые волнения. Сибиряки шли на службу, гонимые страхом не перед врагом, а перед своими собственными войсками. В результате, как только их вооружали и одевали, они дезертировали полками, батальонами и в одиночку к большевикам.
9 апреля 1919 г. я сообщал:
«Численность так называемых большевистских банд в Восточной Сибири возрастает в связи с приказом о мобилизации и чрезвычайными мерами, принятыми для ее выполнения. Крестьяне и рабочие не желают сражаться за колчаковское правительство».
...
Из всех областей Восточной Сибири, где находились американские войска, получались сообщения об убийствах и истязаниях мужчин, женщин и детей. Сообщения о подобных насилиях поступали и в главную американскую квартиру от крестьян из деревень. Я считал, что эти сообщения, получаемые от офицеров американской армии, были достоверны, так как, прежде чем передавать их в главную квартиру, офицеры лично проверяли их. Сообщения крестьян о жестокостях не противоречили сообщениям офицеров армии, ввиду чего я относился к ним с полным доверием. Я никогда не мог понять психологии тех людей, которые надеялись подобными действиями установить прочное правительство в Сибири. Колчаковские сторонники, совершавшие эти жестокости, знали, что их правительство, — собственно только видимость правительства, — не просуществует и месяца без поддержки иностранных штыков.
В то время как британцы снабжали колчаковские войска обмундированием, Соединенные штаты через Красный крест также производили снабжение колчаковских войск. Как уже говорилось раньше, д-р Теуслер, глава американского Красного креста, не был настроен доброжелательно к стремлениям русского народа. Я огорчен, что мне приходится отмечать этот факт, но справедливость требует признания, что американский Красный крест в Сибири действовал как агент по снабжению Колчака.
Американский Красный крест представлял госпитали исключительно для колчаковцев и за все время пребывания в Сибири д-ра Теуслера фактически действовал как агент по снабжению Колчака.
Красноярск я вспоминаю с глубокой печалью, так как в нем был расположен концентрационный лагерь для германских и австрийских пленных. Я чувствовал в то время, что обращение с этими людьми являлось позорным пятном для современной цивилизации, так как русские не могли кормить их, но и не выпускали их на свободу…
8 Красноярске я узнал кое-что о ген. Розанове, с которым я пытался завязать отношения во Владивостоке.
Этот человек выпустил 27 марта 1919 г. следующий приказ по своим войскам.
«1. Занимая селения, которые ранее были заняты бандитами (партизанами), требовать выдачи вожаков движения; в тех селениях, где окажется невозможным их найти, но будут достаточные основания предполагать их присутствие, расстреливать каждого десятого из населения.
2. Если при проходе войск через город, население не будет осведомлять (при возможности делать это) о присутствии противника, на всех без исключения должна быть наложена денежная контрибуция.
3. Селения, жители которых встретят наши войска с оружием в руках, должны быть сожжены дотла и все взрослое мужское население расстреляно; имущество, дома, телеги и т. д. должны быть использованы для нужд армии».
Мы узнали, что Розанов имел заложников и за каждого убитого своего сторонника убивал десять из них. Он говорил об этих практиковавшихся им в Красноярске методах, как о необходимых, для того чтобы держать население в ежовых рукавицах, но он объявил о своем намерении сбросить рукавицы, когда поедет во Владивосток, и ввести другие методы управления, чем те, которые он применял по отношению к красноярскому населению. Таковы были деяния сторонников Колчака, в то время, когда их поддерживали иностранные войска.
...
Розанов представлял собой третью одиозную фигуру из известных мне в Сибири, хотя он никогда не мог вполне достигнуть того предела, которого достигли Калмыков и Семенов.
...
Назначенный Колчаком губернатор Томска встретил нас и был очень любезен; когда Моррис спросил, что думает население о колчаковском правительстве, он ответил, что население не доверяет должностным лицам, окружающим Колчака.
В течение всей этой поездки Моррис и я получали — и путем личного собеседования и через наших переводчиков—информацию относительно той позиции, которую занимало население к колчаковскому правительству. В день нашего отъезда из Томска или на следующий день Моррис сказал мне: «Вас и меня весьма порицают за наше отношение к колчаковскому режиму; постоянно повторяют, что мы руководствуемся дальневосточной обстановкой, но что как только мы отправимся на запад, за Иркутск, мы найдем совершенно другую обстановку. Однако никто из тех, кого мы спрашивали и кого спрашивали наши переводчики, не сказал ни одного хорошего слова о колчаковском режиме.
...
Бои, происходившие в Сибири, обусловливались стремлением значительных групп рабочих и крестьян, — из которых некоторые вероятно руководились большевиками и были известны под названием «партизан», — защитить себя и свои семейства от жестокостей, совершавшихся колчаковскими войсками.
После приезда посла Морриса один из членов колчаковского правительства сказал: «Сукин прибег к другому способу спасения России: мы находимся накануне признания».
Сукину сообщали, как это часто делается по отношению к министрам иностранных дел, что Колчак будет признан иностранными правительствами, и каждый вечер колчаковские министры заседали, чтобы обсудить вопросы, которые должны были быть обсуждены на следующий день па официальном совещании союзных представителей и колчаковских министров.
Вопрос о финансировании и восстановлении железных дорог в Сибири являлся важным вопросом, требовавшим обсуждения со стороны иностранных и русских представителей. Полк. Эмерсон находился в это время в Омске и говорил мне, что русские сами не знают, что они имеют. Он рассказал мне, что однажды русские запросили у него некоторые материалы, — кажется это была медь. Он знал, что вдоль Сибирской железной дороги этот материал имелся в количестве, могущем удовлетворить потребность в нем в течение 40 лет. На этот запрос он ответил русским, что они не нуждаются в просимом материале, и этого было достаточно для них, чтобы принять по отношению к нему свою обычную враждебную позицию.
Моррису было предписано заявить:
«Если омское правительство окажется способным удержать фронт, мы сможем вероятно признать его». Ген. Нокс, который знал моральное состояние, устойчивость и боеспособность войск Колчака значительно лучше, чем посол Моррис, сказал, «что его правительство не может ни в какой форме оказать военную помощь и что он не может даже сообщать об этом в Лондон, так как все, чем снабжаются колчаковские войска, попадает в руки красных». С целью установить, могут ли колчаковские войска удержать свои позиции в августе 1919 г., я попробовал познакомиться с присланными мне рапортами. В одном из них говорилось следующее: «Следует считать, что к 1 июля сторонников омского правительства за исключением чиновничества и военных было менее 1% населения; сторонников красных около 45%; социалистов-революционеров около 40%; принадлежащих к другим партиям — около 10%, а 5% можно отнести за счет военных, чиновничества и сторонников Колчака». Начиная с этого времени и вплоть до падения омского правительства, армия Колчака представляла собой бегущую толпу.
...
За 4 часа до приезда в Ишим мы были остановлены у маленького городка; появилось большое количество колчаковских офицеров, заявивших капралу, которому была поручена охрана поезда, что они берут поезд для военных надобностей и очень сожалеют, что мы должны его покинуть.
Капрал решил, что он может сам справиться с этим делом, не докладывая мне, и, выполняя свой план, приказал охране зарядить винтовки. Он заявил русским офицерам, «что если они что-нибудь предпримут, в городе будет такое количество мертвых русских офицеров, какого никогда не видели».
В результате этого заявления мы беспрепятственно доехали до Ишима.
Поведение командующего обнаруживало явным образом, что было нечто такое, чего нельзя было нам показывать, чего мы не должны были знать. Мы подозревали, что русская армия, о которой так много говорилось, была в большей или меньшей степени мифом.
Мы искали колчаковскую армию, но во время нашей поездки встретили только трех русских солдат.
Русский командующий в Петропавловске не был извещен о нашем предполагаемом приезде, так как ожидалось, что нас задержат в Ишиме. Когда я встретился с этим русским генералом, он обнял меня и оказался очень гостеприимным. Я спросил, где находятся его войска, на что получил ответ, что у него их нет. Я спросил, каким же образом можно рассчитывать на начало наступления через две недели, когда нет войск. Он заявил, что, если предполагается наступление, то я больше осведомлен об этом, чем он. Мы отправились в Петропавловске на станцию, чтобы посмотреть на то скопление народа, о котором мне говорил Дитрихе. Там находилось небольшое количество солдат-грузчиков, достаточное для нужд небольшого гарнизона, но их нельзя было характеризовать как «скопление народа». Мне стало ясно, насколько распространена была ложь в определении сил Колчака.
Эта ложь являлась частью системы, проводимой для получения денег от Соединенных штатов, чтобы помочь Колчаку уничтожить большевизм.
…действительность же была такова, что убеждала всякого, исключая генерального консула Гарриса, в том, что падение Колчака - неминуемо.
7 августа, до моей поездки в Ишим, я телеграфировал Военному департаменту из Омска:
«Колчаковские войска продолжают отступать, и это производит впечатление такой деморализации, что надежда на реорганизацию армии и возобновление наступления может основываться только на слабости большевиков и отсутствии у них желания продвигаться на Омск, чего я не могу предполагать. Весьма достоверные сообщения подтверждают указания о том, что офицеры покидают войска и бегут в тыл, штабные офицеры предупреждают в этом бегстве строевых, а солдаты бросают свое оружие и амуницию, в некоторых случаях тяжелую одежду, с тем чтобы быстрее, двигаться в тыл. Я не мог обнаружить никакого энтузиазма по отношению к колчаковскому правительству».
10 августа полк. Сарджент, который замещал меня во Владивостоке во время моей поездки в Омск, телеграфировал Военному департаменту: «Ген. Гайда, прибывший 8 августа из Омска, заявил в интервью следующее: «Колчаковское правительство не может удержаться у власти, и если союзники будут помогать ему, это будет величайшей исторической ошибкой. Правительство делится на две различные части: одна — выпускает прокламации и распространяет сообщения для иностранного потребления о благожелательном отношении правительства к созыву Учредительного собрания и готовности осуществить его созыв, другая часть тайным образом строит планы и заговоры с целью восстановления монархии. Это заметно только тем, кто является частью правительства. Лицемерное правительство пытается убедить крестьян, что их задача заключается в предоставлении продовольствия, и ищет психологического момента для восстановления монархии. Колчак окружил себя офицерами старого режима, спасение которых в будущем зависит только от восстановления монархии». После моего возвращения из Ишима, 18 августа, я сообщил по телеграфу следующее: «Адмирал Колчак заявил послу Моррису, что сибирская армия отводится на р. Ишим, будет там реорганизована и может выступить против большевиков. По дороге в Ишим мы видели приблизительно тридцать поездов, которые были использованы для целей эвакуации. Все поезда были наполнены солдатами, которые очевидно возвращались с фронта. Мы насчитали 5 тыс. солдат. Можно было видеть несколько винтовок, но было ясно, что эти солдаты не представляют собой организованной группы, а возвращаются в индивидуальном порядке. Несколько семипалатинских казаков прибыло из Екатеринбурга в Петропавловск. Я говорил с ними, и они заявили, что пехота колчаковской армии не хочет сражаться, что казаки устали выполнять в сражениях все роли и теперь находятся на пути к дому».
В докладе от 26 сентября после моего возвращения во Владивосток я писал:
«Тот факт, что колчаковские силы тают, подтверждается многими из тех, кого я позже видел в Омске. Полк. Грей, командовавший штурмовой бригадой колчаковских войск, рассказал нам о положении, создавшемся среди русских войск. Трудно вообразить более тяжелое положение, чем то, которое он обрисовал. Он заявил, что за последние шесть недель вряд ли было хотя бы одно сражение, что армия распадается и что по отношению к населению солдаты ведут себя хуже, чем когда-либо вели себя большевики; что фактически каждый солдат обладает лошадью и телегой, которые. он отобрал у крестьян; что солдаты производят реквизиции, где им вздумается, иногда выдавая, а чаще и не выдавая расписок».
Это сообщение относится к периоду времени перед 20 августа, хотя мой доклад не был написан до моего возвращения во Владивосток. В этом докладе от 26 сентября я сообщал: «В качестве показателя отношения населения к колчаковскому режиму сообщаю, что в Омске меня посетил ген. Иванов-Ринов и сказал, что, как только они разобьют большевиков, весь личный состав министров Колчака будет изменен; что они не имеют точки соприкосновения с населением; что население не доверяет министрам и что Колчак хочет отделаться от них». В связи с этим я спросил Иванова-Ринова, позволят ли они ему оставаться у власти, и он ответил: «Да, если он будет склонен удовлетворить желания населения».
Когда мы были в Омске, мы услышали, что в Колумзино (у Омска, по другую сторону реки) прибыл поезд. Посол Моррис, полк. Эмерсон и я отправились ознакомиться с теми условиями, в которых находились люди с фронта, заболевшие тифом. Мы нашли этих больных и раненых помещенными в товарные вагоны, не имеющие никаких специальных приспособлений. Многие из этих людей были слишком больны, чтобы обслуживать себя, а на 5—б тыс. чел. имелась всего-навсего одна сестра милосердия. Совершенно не было организовано дело с питанием, и только весьма ограниченное количество воды подавалось в манерках. Не предусматривалось никакой помощи тяжелобольным, когда они отдавали дань природе.
Мы заглянули в первый товарный вагон и увидели там двух мертвых людей и умирающего третьего, голову которого держал его больной товарищ, стараясь дать ему глоток воды. Многие из больных собирались с силами и выползали из вагонов, но затем силы им изменяли, и они валялись около поезда беспомощной массой человеческих тел.
Так как эти люди действительно отдавали свою жизнь, сражаясь за Колчака, можно было ожидать, что какие-нибудь сторонники Колчака — мужчины или женщины или те и другие вместе — предоставят комфорт и помощь этим брошенным на произвол судьбы, умирающим людям. Было прискорбно видеть этих несчастных, предоставленных самим себе.
Когда мы вернулись в Омск, полк. Эмерсон и я отправились в парк. Там была целая банда гуляк; мы насчитали до тысячи танцующих. Эта веселящаяся толпа находилась в расстоянии не больше двадцати минут ходьбы от места, где умирали солдаты, умирали во многих случаях несомненно из-за отсутствия ухода за ними.
Сукин сказал моему информатору, что Колчак не желает расширять железнодорожное соглашение, пока Соединенные штаты не признают Колчака, не предоставят финансовой помощи в размере 200 млн. долларов и не пошлют 25 тыс. американских солдат для замены чехов. Он указал дальше, что Моррис согласился не делать окончательного вывода относительно их нежелания расширить межсоюзническое железнодорожное соглашение до окончательного решения Вашингтоном вопроса о признании, финансовой поддержке и посылке американских войск. Всякий, знавший настроение Конгресса Соединенных штатов в то время, мог считать подобный условный ответ о признании равносильным ответу о непризнании. Во всяком случае — и к счастью для Соединенных штатов — Колчак признан не был. По моему мнению, ни в какой период колчаковского режима признание не помогло бы ему.
В то время было широко известно, что Семенов учредил нечто, называвшееся «станциями смерти», и открыто хвастался, что не может ночью уснуть, если не убьет кого-нибудь в течение дня. Мы остановились на маленькой станции, и к нам в вагон зашли два американца из отряда по обслуживанию русских железных дорог. Они рассказали нам об убийстве русских, произведенном семеновскими солдатами за два-три дня до нашего приезда в товарном вагоне, в котором находилось 350 чел. Я не помню, были ли в поезде только мужчины или же мужчины и женщины.
Наиболее существенное из рассказа этих двух американцев следующее: «Товарный поезд с арестованными прошел мимо станции, к месту, где, как широко было известно, производились казни. Служащие отряда отправились к месту казни, но были остановлены семеновскими солдатами. Через 1 ч. 50 м. пустой поезд вернулся на станцию. На следующий день двое служащих пошли к месту убийства и увидели доказательства массового расстрела. По патронам, разбросанным на земле, было видно, что арестованные были убиты из пулеметов, так как пустые патроны были свалены в куче, как это бывает при пулеметной стрельбе. Тела были сложены в две ямы, которые были засыпаны свежей землей. В одной яме тела были засыпаны совершенно, в другой — остались незасыпанными много рук и ног».
Фактически контролируют железные дороги русские военные круги. Они осуществляют это через станционных комендантов и местные контрольные советы. Эти должностные лица не пропускают на участки ничего, что не предназначено для сторонников Колчака, и оправдывают свои действия надоевшими криками о большевизме. Железнодорожное же соглашение подразумевает, что управление железной дорогой осуществляется Техническим советом, предусмотренным в союзном соглашении». Упомянутые военные должностные лица были назначены Колчаком и он не желал увольнять их, несмотря на то, что на железной дороге происходили скандалы и брались взятки. Полк. Эмерсон говорил мне, что эти станционные коменданты требуют 40 тыс. рублей сверх обычного фрахта за правильную доставку одного груженого товарного вагона из Владивостока в Омск.
Один русский генерал во Владивостоке отказался от места на Забайкальской дороге, на котором получал 3 тыс. рублей в месяц, по той причине, что ему и его семье этого не хватало, а приехав во Владивосток, он занял место во Владивостокском контрольном совете без всякого жалования.
Когда я был в Иркутске, мне рассказывал второй помощник Стивенса, полк. Лантри, что для отправления в различные пункты Сибири в Иркутске имеется 13 500 т товаров, а в Сретенске 27 тыс. т. Эти товары состояли главным образом из соленой рыбы в бочонках, которая является основной пищей необеспеченных кругов русского населения, весьма нуждавшегося в ней. Местный контрольный совет отказывался выдать ему хотя бы один пуд этой рыбы. Позже полк. Лантри сообщал мне, что вся эта рыба испортилась и была выброшена в реку.
В то же самое время консервированная амурская семга токийской фирмы Сэйль и Фразер беспрепятственно провозилась через эти города. Консервированная семга была значительно дороже и не столь необходима для необеспеченных слоев населения. Причиной, почему эти местные контрольные советы в Иркутске и в Сретенске не позволили полк. Лантри провести эту рыбу, заключалась конечно в том, что никто не хотел дать им взятку за разрешение перевозки. Члены контрольных советов, являвшиеся представителями колчаковского военного командования, были индифферентны к нуждам неимущего населения.
Все союзные представители и представители Государственного департамента Соединенных штатов определенно стояли за Колчака, и чем безнадежнее становилось его положение, тем более жестокими становились его сторонники по отношению ко всякому, кто не оказывал ему помощи. Соединенные штаты, Англия, Франция и Япония могли бросать достаточно средств, чтобы железные дороги работали; достаточно солдат, чтобы охранять их,— все для блага Колчака. Но после ужасных эксцессов, совершенных его сторонниками и теми, кто оказывал ему поддержку, никакая власть на земле не могла бы побудить крестьянина бороться на стороне Колчака.
Другая большая несправедливость по отношению к железнодорожным рабочим обусловливалась падением ценности рубля в сентябре 1918 г. без повышения заработной платы. Я подсчитал заработную плату персонала, обслуживавшего поезда в период пребывания у власти Колчака. Для кондукторов, машинистов и поездной прислуги их помесячная заработная плата исчислялась в 3 доллара 75 пенсов. Это — средний заработок, с незначительными колебаниями в ту или другую сторону. Это было лучше, чем ничего, потому что, если они бросали железную дорогу, они не могли получить никакой другой работы.
Однажды, когда рабочие начали стачку за повышение заработной платы, колчаковская администрация назвала это большевизмом и предала казни некоторых вождей стачки.
Я сомневаюсь, чтобы можно было указать за последнее пятидесятилетие какую-либо страну в мире, где убийство могло бы совершаться с такой легкостью и с наименьшей боязнью ответственности, как в Сибири во время правления адмирала Колчака. В качестве примера жестокости и беззаконий, практиковавшихся в Сибири, приведу один типичный случай, происшедший в Омске, в столице Колчака, 22 декабря 1918 г., ровно через месяц и четыре дня, после того как Колчак сделался «верховным правителем». В этот день произошло восстание рабочих в Омске против колчаковского правительства. Революционеры, добившись частичного успеха, открыли тюрьмы и позволили бежать 200 заключенным. Среди них было 134 политических заключенных, включая несколько членов Учредительного собрания. В тот же день колчаковское военное командование в Омске издало приказ, призывающий всех бежавших вернуться в тюрьму и указывающий, что в случае отказа вернуться в течение 24 часов — они будут при обнаружении расстреляны. Все члены Учредительного собрания и некоторые другие важные политические заключенные возвратились в тюрьму. Ночью несколько колчаковских офицеров взяли членов Учредительного .собрания из тюрьмы, сказав им, что они везут их на суд за предъявленные к ним обвинения, и расстреляли и казнили их всех. Офицеры не понесли никакого наказания за это жестокое и беззаконное убийство. Благодаря сибирским условиям подобные жестокости было легко скрывать от гласности.
Иностранной прессе постоянно сообщалось, что большевики — это те русские, которые совершают ужасные эксцессы, причем подобная пропаганда была так широко распространена, что никто никогда не поверил бы, что эти жестокости были совершены над большевиками.
Полк. Морроу, командующий американскими войсками на Забайкальском секторе, сообщал о жестоком, бессердечном и почти невероятном избиении Семеновым целого селения.
Когда войска Семенова приблизились к селению, жители повидимому пытались спастись из своих домов бегством, но семеновские солдаты расстреливали их — мужчин, женщин и детей, словно охотясь за кроликами, и оставили их тела там, где они были убиты. Они расстреляли не одного, а всех, кого нашли в селении. Полк. Морроу пригласил одного японского и одного французского офицера отправиться вместе с офицером американской армии, чтобы обследовать это массовое убийство, и все, о чем я сейчас рассказываю, в существенной своей части содержится в докладе, подписанном американцем, французом и японцем. В дополнение к вышеуказанным избиениям эти офицеры сообщили, что они обнаружили тела четырех или пяти человек, которые очевидно были заживо сожжены. Понятно, можно изумляться, какова могла быть цель совершения подобных ужасных убийств. Цель эта сходна с той, которую ставят люди, ведающие местами заключения, держа кровожадных собак и прибегая к другим средствам, чтобы терроризировать заключенных и предотвратить попытки к бегству. Жители Сибири, которые приносились в жертву, не являлись пленниками, но те, кто был ответствен за террор, считали, что все русские должны но крайней мере поступать так, как будто они совершенно добровольно поддерживали Колчака. Такое обращение иногда достигало временного успеха, препятствуя распознаванию действительного настроения населения.