March 20th, 2019

Джон Уилер-Беннет о Брестском мире. Часть I

Из книги Джона Уилер-Беннета "Брестский мир. Победы и поражения советской дипломатии".

...в Брест-Литовск съезжались две наспех собранные делегации. «Сборную» Центральных держав возглавлял Гофман; в делегацию также входили барон фон Розенберг, представлявший германский МИД, а также военные советники – майор Бринкман из германского Генерального штаба и молодой лейтенант кавалерии Бернхард фон Бюлов, племянник бывшего канцлера; впоследствии он длительное время занимал пост секретаря государственной канцелярии. Австро-Венгрию представлял полковник Покорный, Турцию – генерал Зеки-паша и, наконец, Болгарию – генерал Ганчев.
У большевиков было больше трудностей при составлении делегации. Она, с одной стороны, должна была представлять победившую революцию и те силы, которые ее осуществили, а с другой – быть достаточно профессиональной для успешной работы. Совместить эти два фактора было нелегким делом в первые дни Советской власти. Поэтому делегация, которая в конце концов была сформирована и отбыла на переговоры в специальном поезде, отошедшем от Варшавского вокзала в Петрограде, была по составу довольно необычной – весьма контрастной и «разношерстной». Возглавлял делегацию Адольф Иоффе.
[Читать далее]
Это был типичный революционер-интеллигент, интеллектуал и мыслитель. Длинные волосы и борода обрамляли лицо, обладавшее характерными семитскими чертами, на столь же характерном семитском носу держалось пенсне. К такому же типу революционного интеллигента относился и Каменев, двоюродный брат Троцкого, правда, в его лице не было столь ярко выраженных еврейских черт, его усталые, полные задумчивости глаза были почти всегда полуприкрыты; казалось, что он либо весь погружен в раздумья, либо дремлет. Прямой противоположностью ему был секретарь советской делегации Лев Карахан.
Типичный армянин, почти что в точности напоминающий карикатурного пройдоху, который набирает в долг, а потом бегает от кредиторов, он мог с кошачьей быстротой перейти от кажущейся неспешной и ленивой сонливости к самой яростной и бурной агитации и неуемной переговорной активности. Эти два человека, а также Сокольников, обладавший очень большими способностями, представляли партию большевиков и являли собой революционный костяк делегации. Помимо них в ней были представители другой революционной партии, и среди них Анастасия Биценко: ее включили в качестве дани уважения к политическим союзникам большевиков, которые стали, правда, таковыми невольно и особого энтузиазма в этой связи не испытывали, а также в качестве подтверждения провозглашенного равенства прав мужчин и женщин. Биценко была известным боевиком партии эсеров, которая лишь недавно освободилась из заключения в Сибири, где отбывала 17-летний срок за убийство бывшего военного министра генерала Сахарова.
Поскольку революция, как было официально провозглашено, произошла в интересах солдат, матросов, рабочих и крестьян, то было необходимо, чтобы их представители также были среди членов делегации.
По иронии судьбы именно эти представители, которым отводилась в общем-то вспомогательная роль, были более колоритными и запоминающимися, чем их коллеги-революционеры, составлявшие костяк делегации. В их задачу входило быть своего рода «витриной» революционной демократии; для них участие в такого рода мероприятии было совершенно из ряда вон выходящим делом, и им так и не удалось полностью освоиться в совершенно непривычной для них обстановке. Среди них был солдат Николай Беляков, средних лет, невысокого роста, крепко сбитый, угрюмый, насупленный и молчаливый, напоминавший чем-то барсука; типичный старый солдат, как говорят англичане, «старина Билл», которого можно встретить в любой армии. Другим представителем был матрос Федор Олич, высокий и симпатичный, которому очень шла его аккуратная морская форма; однако он явно чувствовал себя неловко в непривычной для него обстановке. А вот молодого рабочего Обухова эта обстановка нисколько не смущала. Он относился к происходящему с легкостью, как будто ему просто предложили покататься на машине и он теперь наслаждался этой «автопрогулкой». На его смуглом лице отражалась некоторая дерзость, но в то же время легкий юмор и природная веселость; он сидел развалившись на сиденье вагона, из-под растегнутой жилетки виднелась черная рубашка; при этом казалось, что он демонстрировал безразличие к происходившему.
Наконец, крестьян представлял Роман Сташков – пожилой, добродушный и простой человек с волосами и бородой серо-желтоватого оттенка, грубоватым обветренным и обожженным солнцем лицом, которое было покрыто множеством глубоких морщин. Он был совершенно сбит с толку происходящим вокруг него и, несмотря на новые времена, называл своих коллег-революционеров, бывших, как и он, членами делегации, на старый манер – «барин». В состав делегации он попал буквально в самый последний момент. Когда все уже ехали на вокзал, вдруг, буквально в машине, вспомнили, что в составе делегации нет представителя крестьян; за окном мелькали безлюдные ночные улицы Петрограда, и все были в замешательстве по поводу того, как исправить столь досадное упущение.
Машина завернула за угол, и вдруг они увидели человека в крестьянской одежде, одиноко бредущего по улице с мешком за плечами. Машина остановилась.
«Вы куда идете, товарищ?»
«На вокзал, барин, извиняйте, товарищ», – ответил пожилой прохожий.
«Садитесь, мы вас подвезем». И машина сорвалась с места.
На лице пожилого человека выражалась скромная радость тем неожиданным вниманием, которое ему оказали. Однако, когда машина стала подъезжать к Варшавскому вокзалу, на его лице отразилось беспокойство.
«Мне не на этот вокзал надо, товарищи; мне на Николаевский, я ведь за Москву еду».
«Ну уж нет», – подумали про себя Иоффе и Каменев и стали расспрашивать старого крестьянина о его политических взглядах.
«Вы к какой партии принадлежите?»
«Эсер я, товарищи, – последовал ответ, несколько обескураживший спрашивающих, – у нас в деревне все эсеры». «А вы правый или левый?»
То ли тон спрашивающего, то ли что-то еще подсказало старому крестьянину, что в этой компании лучше не произносить слово «правый».
«Левый, товарищи, конечно. Самый что ни на есть левый».
Этого оказалось вполне достаточно, чтобы в делегации появился «полномочный представитель российского крестьянства», который был так необходим, к тому же до отхода поезда оставалось совсем немного времени.
«Вам не нужно возвращаться в деревню», – сказали старому крестьянину. – Поедемте с нами в Брест-Литовск заключать мир с немцами».
Немного уговоров, немного предложенных денег – и вакантное место в делегации оказалось заполненным. Сташков отправился вместе с делегацией в Брест-Литовск, где ему предстояло представлять «силу и голос народа».
Помимо «полномочных народных представителей» в состав делегации входили девять морских и армейских офицеров во главе с адмиралом Василием Альтфатером; среди них был и подполковник Фокке, который позднее написал воспоминания, являющиеся ценным источником информации. Эти люди имели несчастье оказаться в крайне двусмысленном и унизительном положении. Не по своей воле оставившие свои посты, будучи фактически оторванными от выполнения своих обязанностей, они были принуждены давать советы и консультации военно-технического характера правительству, которое, по их мнению, готово было пожертвовать территорией России ради заключения мира любой ценой. Они ехали как овцы на заклание; в их душах была пустота и горечь от осознания того, что они фактически участвуют в предательстве своей страны. Однако позднее, когда они увидели, как Иоффе и Каменев ведут на переговорах настоящий бой с противоположной стороной, их отношение к новой власти несколько смягчилось; офицеры стали работать с энтузиазмом. Троцкий даже сказал об Альтфатере, что «в вопросах мира он более большевик, чем сами большевики».


...
В соответствии с правилами «революционного этикета» представителям народа отдавалось предпочтение по сравнению с военными специалистами; так, матрос Олич сидел за столом на одном из самых почетных мест, а адмирал Альтфатер занимал во время еды место в прихожей. Все это придавало всей процедуре определенную пикантность. Сидящий напротив Гофмана рабочий представитель Обухов явно терялся, глядя на приборы рядом с тарелкой.
Он пытался подхватить еду с тарелки то одним, то другим прибором; постоянно пользовался только вилкой, применяя ее в качестве зубочистки. Но наиболее колоритной фигурой из представителей народа был старый крестьянин Сташков. Он преодолел первоначальную стеснительность и уже вполне освоился, откровенно радуясь и наслаждаясь происходящим. Будет что рассказать в родной деревне! Он весело смеялся, тряся седыми волосами и стараясь вытряхнуть куски еды, застрявшие в его всклоченной, нерасчесанной бороде. Особенно ему нравилось вино, от которого он никогда не отказывался; он вызвал улыбку даже на каменных лицах немцев, когда серьезно, по-деловому спросил принца Эрнста фон Гогенлоха: «Какое крепче? Красное или белое? Мне все равно, что пить, главное, чтобы крепкое было». К концу приема лицо Сташкова, и так не бледное от природы, просто пылало; было ясно, что это пожилое добродушное лицо принадлежит члену «красной» делегации.
Непонятно, почему вообще привлек внимание эпизод, когда человек просто был навеселе. Известно немало случаев, когда представители «цивилизованных» стран, причем вполне «благородного» происхождения, так «набирались» на дипломатических приемах, что могли дать фору целой таверне в каком-нибудь порту, причем делали это не по искренности чувств, а потому, что было это за чужой счет.
...
Трудно представить себе две других стороны на переговорах, которые бы столь сильно отличались друг от друга. Представители Центральных держав говорили на языке дипломатии, используемом с древних времен, освященном веками, обросшем традициями и имевшем глубокие корни. Они рассуждали категориями установления новых стратегических границ, присоединения новых территорий и достижения различных экономических преимуществ. Подход же большевиков был совершенно иным. Они думали и говорили не о границах и территориальных уступках или приобретениях. Это была первая официальная встреча большевиков с представителями западного мира, и они хотели использовать эту встречу в качестве трибуны для изложения перед всем миром своей доктрины. Когда они говорили об основополагающих принципах общеевропейского мира, они не связывали себя рамками географических
имен и названий. Они надеялись, что пропаганда их взглядов окажет немедленное и эффективное воздействие на уставшие от войны народные массы стран Европы, а это приведет к тому, что, как они знали, нельзя осуществить лишь силой оружия, — к мировой революции и замене империализма «властью пролетариата».
«Мы начали мирные переговоры, — писал Троцкий, — в надежде поднять на борьбу рабочие партии Германии и Австро-Венгрии, а также стран Антанты. Поэтому мы старались затянуть переговоры, насколько было возможно, чтобы европейские рабочие поняли главное, как в нашей революции, так и, в особенности, в той мирной политике, которая именем этой революции проводилась».
Среди наиболее ценных и тщательно оберегаемых экспонатов, считающихся реликвиями, хранящихся в архивах Института Ленина в Москве, есть и листок, озаглавленный «Конспект программы переговоров о мире с Германией». На нем двумя разными почерками изложены инструкции для советской делегации, принятые на заседании Совета народных комиссаров 27 ноября 1917 г. Первая часть документа написана очень неясно и неразборчиво; эта часть буквально испещрена исправлениями и зачеркиваниями. Затем почерк меняется и следующая часть листка обретает форму четко и ясно составленного документа. Первая часть написана Лениным, вторая — Сталиным. Вождь дал общую концепцию, а составить на ее основе документ — это уже дело ученика.


Джон Уилер-Беннет о Брестском мире. Часть II

Из книги Джона Уилер-Беннета "Брестский мир. Победы и поражения советской дипломатии".

Когда… препятствия для выработки общей единодушной позиции стран Четверного союза были сняты, возникли неожиданные проблемы с болгарской делегацией. Большинство ее членов, включая главу делегации М. Попова, не понимали по-немецки и почти не знали французского, и поэтому они практически не имели представления, о чем шла речь во время первого пленарного заседания. Когда же им объяснили, что там говорилось, и рассказали о советских предложениях, члены болгарской делегации стали с большой горячностью и возбуждением настаивать, чтобы требование об отказе от аннексий на Болгарию не распространялось. Болгария вступила в войну с откровенно захватническими намерениями, и теперь, когда она захватила у Сербии и Румынии те территории, которые хотела, она готова была принять советские предложения лишь при условии, что присоединение к Болгарии этих территорий не будет считаться аннексией.
[Читать далее]
Напрасно Кюльман и Чернин попеременно использовали то угрозы, то умасливания: несговорчивый Попов был непреклонен. Напрасно они уверяли его, что согласие на советские предложения дается «несерьезно», так сказать «понарошку»; что это чисто формальное согласие не таит никаких угроз для держав Четверного союза, поскольку совершенно исключено, чтобы страны Антанты согласились с советскими предложениями, а когда их отказ будет очевидным фактом, то все обязательства, которые теперь берут на себя страны Четверного союза, потеряют всякую силу. Напрасно они приводили Попову в пример более сговорчивого Несим-бея, он твердо говорил «НЕТ»; в его сознании было высечено, как на скале, слово «Добруджа», и он слышать ни о чем не хотел.
Большевики, с их безграничной способностью верить в то, во что, по их мнению, верить было необходимо, посчитали, что просто произошла ошибка в определении сроков. Они безотчетно верили в мировую революцию, а значит, она обязательно должна была произойти, пусть и позднее. Когда Каменев, выступая на объединенном заседании ВЦИК, Петроградского Совета и общеармейского съезда по демобилизации армии, в своем докладе о мирных переговорах подверг резкой критике лицемерную политику Германии, он в то же время подчеркнул, что такая политика приведет к крушению германского империализма и заключению мира с правительством революционной Германии.
Часть неразгаданной загадки Ленина состояла в том, что, хотя он практически безошибочно определял настрой народных масс в России как в настоящем, так и в будущем, проявляя при этом феноменальную и подчас просто пугающую интуицию, в то же время ему никогда не удавалось точно оценить настроения европейских рабочих и точно предсказать их действия. Рабочие Европы не имели той склонности к мистицизму, которая характерна для славян; они не воспринимали близко к сердцу высокопарные постулаты марксизма, поэтому в целом их сознание оставалось невосприимчивым к революционным призывам даже со стороны такого гения революции, каким был Ленин, по этой же причине ему было и нелегко предвидеть их действия. Однако, хотя вначале Ленин был в плену тех же иллюзий, что и его соратники, он был первым, кто освободился от них, поняв, что они нереализуемы.
Таким образом, на этом историческом перепутье Ленин решил сделать крутой поворот в проводимой большевиками политике. В то время как другие заявляли о необходимости наращивания пропагандистских усилий, чтобы выправить ситуацию, когда наблюдалось замедление темпа развития революционного процесса, Ленин соглашался с такой необходимостью, но по другим причинам.
Он полностью поддерживал самое жесткое поношение и разоблачение политики правительств Антанты, чтобы одновременно просвещать и открывать глаза рабочим этих стран; он считал, что необходимо использовать любую возможность для разоблачения лицемерия и откровенного разбоя со стороны Центральных держав, причем пропаганда должна была более активно вестись как в войсках противника, так и среди военнопленных. Все это было важным добавлением, к дипломатической игре, но именно добавлением, и не более того. Ленин начинал осознавать, что мировая революция гораздо дальше, чем он или кто-либо другой мог предположить. С другой стороны, революция в России свершилась, но ее позиции еще не были закреплены. Ей серьезно угрожали как разногласия внутри самих большевиков, так и происходившее объединение антибольшевистских сил. Мировая революция — это мечта, которая, возможно, когда-нибудь и осуществится, а русская революция — это факт реальной жизни, и ее надо спасти и закрепить во что бы то ни стало. Именно на это Ленин решил направить все свои усилия, оставляя Троцкому и другим энтузиастам использовать трибуну Брест-Литовска для пропаганды идей марксизма и революционной борьбы.
Однако как для достижения мировой революции, так и для обеспечения необходимой передышки для русской революции было необходимо вести линию на максимальное затягивание переговоров в Брест-Литовске. У России осталось единственное оружие против военной мощи германского милитаризма — характерное для славян умение вести бесконечные разговоры и обсуждения, и это оружие Ленин решил использовать на полную мощность, одновременно втайне готовясь к стратегическому отступлению.
В конце декабря Троцкий начал серию осторожных пробных подходов к союзникам, которым было суждено сыграть весьма важную роль в брестских переговорах, и начал он ее с полковника Робинса — очень необычной политической фигуры Соединенных Штатов, в жилах которого текла индейская кровь.
«Мы начали мирные переговоры с немцами, — сказал Троцкий при встрече с ним. — Мы предложили союзникам принять участие в переговорах о всеобщем демократическом мире, но они отказались от этого приглашения. Тем не менее мы считаем, что можно заставить их пересмотреть свою точку зрения».
«Как?» — спросил Робинс.
«При помощи наших товарищей во Франции, Англии и Америке, которых мы должны побудить заставить свои правительства отказаться от нынешней политики, навязав им свою революционную волю и социалистические принципы. Если нам не удастся этого добиться, мы продолжим вести переговоры с Германией одни. Немцы, конечно, не захотят подписывать демократического мира. Им нужен мир аннексионистский, им нужны наши земли. Но у нас есть сырье. И оно крайне необходимо Германии. И это чрезвычайно важный вопрос и важнейший пункт переговоров. Если сделать так, чтобы сырье не попало к немцам, мы получаем в руки важнейший аргумент, возможно решающий, который обеспечит победу. Поэтому я хочу, чтобы сырье им не досталось. — Троцкий многозначительно посмотрел на Робинса. — Я хочу, чтобы оно им не досталось. Но вы знаете, что положение на фронте трудное. Там хаос. Но если вы направите своих офицеров, американских офицеров, офицеров союзных стран, любых, кого вы сочтете нужным, я дам им все полномочия организовать эмбарго на поставку грузов в Германию по всей линии фронта».
Робинс понял, сколь важное предложение ему было сделано. Оно означало, что в случае, если бы удалось затянуть переговоры в Бресте на несколько месяцев, то Германия и ее союзники в течение большей части зимы были бы отрезаны от сырьевых материалов из России, которые были ей так необходимы: они бы не получили шкуры, жир и растительное масло, а также никель, медь и свинец, на которые они так рассчитывали в ту последнюю военную зиму и которые были им так нужны для производства и снабжения армии всем тем, что было необходимо для успешного весеннего генерального наступления. Робинс обратился в дипломатические и военные представительства союзников в Пе,трограде. Он буквально умолял их серьезно рассмотреть и принять предложение Троцкого. Но, увы, все было напрасно. Официальная позиция союзников основывалась, с одной стороны, на крайнем недоверии к большевикам, а с другой — на идеалистическом убеждении, что новый режим будет сметен буквально за несколько недель объединенными силами белогвардейцев и казаков, силы  оторых в то время активно формировались как на севере, так и на юге России. Исходя из этого, дипломаты союзных стран отказались рассматривать предложение Робинса.
…когда Вильсон в Вашингтоне обращался к переполненному залу конгресса, Ленин в Смольном уже принял решение идти своим, странным и необычным, путем в свой не менее странный и необычный Дамаск.
В глубине души он пришел к убеждению, что сепаратный мир с Германией неизбежен. Он осознал, что мировая революция еще не назрела, и теперь, после напряженной внутренней борьбы и переживаний, он решил сказать эту горькую правду партии. Эта правда приведет к необходимости принять политику пораженчества, которую будет так трудно отстоять и против которой столь яростно выступят как внутри партийных рядов большевистской партии, так и со стороны ее вынужденных союзников — левых эсеров. Ведь Ленин решил ни много ни мало отказаться на время от идеи мировой революции ради спасения революции в России. Это был тот самый принцип стратегического пораженчества, которому он имел мужество следовать, умея признавать поражения: так было, когда не сбылись ею надежды в 1905 г. и когда в 1921 г. вопреки всем прежним постулатам марксизма он объявил о «перемирии с капитализмом», провозгласив «новую экономическую политику» — НЭП. Ленин не был рабом революционных догм.