March 21st, 2019

Джон Уилер-Беннет о Брестском мире. Часть III

Из книги Джона Уилер-Беннета "Брестский мир. Победы и поражения советской дипломатии".

В Брест-Литовск прибыл Лев Троцкий.
Широкогрудый, с огромным лбом, на который падала шапка густых вьющихся черных волос; с пронзительным и сильным взглядом горящих глаз, которые в то же время несли следы многих страданий и переживаний; с выступающими вперед губами, обрамленными маленькими усиками и бородкой, Троцкий являл собой живое воплощение революционера в карикатурном изображении. Неуемный и неутомимый, движимый бурлящей внутри его кипучей энергией, он был бескомпромиссен, язвителен и беспощаден в полемике с противником; с бесстрашием и презрением встречал неудачи. Разносторонне развитый и эрудированный, он мог очаровывать в те редкие минуты, когда находился в добром расположении духа, однако более типичным для него было состояние презрительного гнева, он был похож на застывшее пламя, готовое вспыхнуть в любую минуту. Напоминавший Мефистофеля, дьявольски умный и дьявольски презрительный, он, как было угодно распорядиться судьбе, был одновременно архангелом Михаилом и Люцифером революции; ему довелось командовать всеми армиями Красной России, а затем быть низвергнутым во тьму. «Редкостный сукин сын, но самый выдающийся еврей со времен Иисуса Христа, — сказал о нем полковник Робинс. — Если германский Генеральный штаб заплатил деньги Троцкому, то немцы просто «надули» сами себя».
И действительно, ничто в такой степени не оставило камня на камне от легенды о «германском шпионе», как поведение Троцкого на мирных переговорах. Однако они были для него тяжким и мучительным испытанием, как моральным, так и физическим. Он никогда не был открытым человеком и всегда чувствовал себя неуютно, когда приходилось общаться с посторонними людьми, тем более если эти люди были ему абсолютно чужды. Поэтому он направлялся на переговоры с ощущением, словно «его ведут в камеру пыток». Он физически ощущал тяжесть той атмосферы показного внешнего дружелюбия и пустых дежурных фраз, бывшей неотъемлемой частью международной дипломатии. Это хорошо продемонстрировал его первый контакт с Кюльманом. Они встретились в прихожей, когда снимали пальто и шляпы перед тем, как войти в зал переговоров. Кюльман узнал Троцкого, представился и, чтобы постараться расположить к себе своего противника, сказал, что всегда лучше иметь дело с хозяином, чем с его посланцем. «В тот момент у меня возникло ощущение, что я наступил на что-то грязное, — вспоминает Троцкий. — Я даже невольно отпрянул. Кюльман понял свою ошибку, взял себя в руки, собрался и в дальнейшем уже всегда держался более официально».
[Читать далее]
Более того, Троцкий с самого начала работы этого этапа конференции дал ясно понять, что приехал сюда не завязывать дружбу, а заключать мир; по его инициативе слово «дружба» было удалено из преамбулы проекта мирного договора; он также быстро положил конец дружелюбному и неформальному общению между делегациями, которое имело место до этого. Новый подход стал очевиден уже тогда, когда специальный поезд с российской делегацией подъезжал к перрону: Радек высунулся из окна и стал разбрасывать газеты и пропагандистские материалы прямо перед германскими солдатами, стоявшими на платформе. Троцкий отказался от того, чтобы быть представленным принцу Баварскому, и потребовал, чтобы русская делегация питалась отдельно от других («Он заточает их в монастырь», — писал Кюльман). Когда возник спор между Радеком и водителем автомобиля, в котором он ехал, а Гофман поддержал водителя, Троцкий распорядился, чтобы впредь члены российской делегации не пользовались
автомобилем и ходили пешком; при этом им пришлось многократно лицезреть написанные для русских военнопленных предупреждения: «Каждый здесь задержанный русский будет расстрелян». Он требовал беспрекословного повиновения от всех членов делегации; никто из них не имел право выступать за столом переговоров, не получив на это разрешение Троцкого. «Они действительно испытывали священный страх перед Троцким», — записал в своем дневнике Чернин.
Но Троцкий был не единственным из вновь прибывших в Брест-Литовск. На конференцию также впервые прибыли представитель Польского регентского совета граф Адам Тарновский и, что наиболее важно, делегация молодых людей студенческого возраста, представлявших Украинскую Центральную раду.
Признание украинской автономии в июле 1917 г. во время большевистского восстания привело к отставке премьер-министра Временного правительства Г. Львова и входивших в правительство кадетов, а после большевистского переворота украинцы вскоре воспользовались правом на самоопределение.
Сопровождавшие Троцкого по пути из Двинска германские и австрийские офицеры сообщили, что окопы противника напротив позиций австро-германских войск были практически пустыми; на всем участке находилось не более одного-двух укрепленных опорных пунктов. По их словам, когда Троцкий прибыл на немецкие позиции, он был крайне потрясен и удручен состоянием армии, которое он мог наблюдать по пути из Петрограда. Как заявил один из сопровождавших, барон Ламезан, это только укрепило его в убеждении, что нынешнее положение большевиков отчаянное и у них есть лишь выбор между плохим миром или вообще никаким. «И в том, и в другом случае, — заключал он, — результат будет один: большевики будут сметены». «Им все равно придется есть то, что мы им дадим; они могут лишь выбрать, из какой тарелки есть», — цинично заметил Кюльман Чернину.
Кюльман и Троцкий, подобно дуэлянтам-фехтовальщикам, кружили друг против друга, ведя споры по вопросам этики, форм и принципов самоопределения и того, как все это следует реализовать в приграничных государствах. Троцкий требовал проведения референдума при отсутствии любых иностранных войск. Кюльман отказывался рассматривать вопрос о выводе германских войск с оккупированных территорий, утверждая, что их население уже сделало свое волеизъявление через органы, созданные под эгидой германской администрации по оккупированным восточным территориям — Обер Ост (Ober Ost). На это Троцкий ответил: «Мы одновременно и реалисты, и революционеры
и предпочли бы говорить об аннексиях прямо и называть вещи своими именами, а не прятаться за псевдонимами». При слове «аннексия» Кюльман негодующе отверг это обвинение и вновь стал излагать свои взгляды на вопрос о самоопределении, пока Троцкий опять не пресек его рассуждения конкретными фактами.
Поле их обсуждения простиралось от Китая до Перу; они затрагивали такие, казалось бы, не относящиеся к делу темы, как степень зависимости Низама из индийского Хайдарабада от британской короны, а также сфера деятельности и объем полномочий Верховного суда США. В общем понимании диалектики оба противника были примерно равны по силам, но в области тактики Кюльман был более искусен. Он «подвел» Троцкого к признанию делегации Украинской центральной рады как самостоятельного участника переговоров и представителя независимого государства; он также немедленно «подхватил» предложение Троцкого пригласить на переговоры представителей приграничных государств, чтобы дать им возможность высказать свою точку зрения без всяких препятствий и ограничений. Мы с удовольствием готовы сделать это, сказал Кюльман, но при одном условии: если они выскажутся за германскую точку зрения, Троцкий должен будет с этим согласиться.
Троцкий снял это предложение, и Кюльман, должно быть, втайне вздохнул с облегчением, поскольку если бы, например, на конференции имели возможность беспрепятственно выступить поляки, то с учетом их антипрусских настроений присутствующие могли бы услышать много нелицеприятного о Германии и ее политике. Троцкий, не будучи отягощен какими-либо дипломатическими тонкостями, продолжал наносить прямые «уколы» в связи с нарушением Германией нейтралитета Бельгии, неограниченным использованием подводных лодок и другими подобными актами.
После выступления Каменева воцарилось молчание. И в этот момент, не делая никаких комментариев, Кюльман тихо и спокойно сказал: «Слово предоставляется генералу Гофману».
Выразив вначале протест против тона выступления Каменева, генерал подчеркнул, что, хотя советское правительство громко заявляет о самоопределении, оно само «держится исключительно на насилии и беспощадном подавлении всех инакомыслящих».
Что же касается расчета на то, что это выступление смутит или выбьет из колеи Троцкого, то народный комиссар по иностранным делам лишь улыбался, слушая всю эту тираду Гофмана... Его ответ был язвительным и острым. В классовом обществе, сказал он Гофману, всякая власть держится на силе. Разница лишь в том, что друзья генерала используют эту силу для защиты крупных собственников, а большевики — для защиты рабочих. «Правительства других стран удивляет и возмущает, — сказал Троцкий, — что мы арестовываем не тех, кто участвует в забастовках, а капиталистов, которые выбрасывают рабочих на улицу; что мы не расстреливаем крестьян, которые требуют землю, а арестовываем помещиков и офицеров, которые пытаются стрелять в крестьян».
…в результате грубой откровенности Гофмана Центральные державы оказались перед своими противниками, как на переговорах, так и за их пределами, да и перед всем миром, в положении, когда они «сами себя высекли». Прозвучал голос настоящих хозяев Германии — Гофман ясно продемонстрировал, что он представляет не правительство Германии, а Верховное командование и не осталось никаких сомнений относительно истинных целей и намерений, которым Германия следует. Для Германии в таком случае было бы лучше с самого начала сформулировать тот подход, которого придерживались те, кто в действительности ею управлял, и предъявить другой стороне ультимативные требования.
А вот положение Троцкого было прямо противоположным. Его стратегия увенчалась полным успехом. Помимо того, что Кюльман согласился работать в рамках того же подхода, что и большевики, — затягивания переговоров посредством бесконечных дискуссий и обсуждений, Троцкому также удалось вынудить немцев открыть свои истинные намерения. В таких условиях, как вынужден был признать даже Людендорф, нужно быть глупцом, чтобы согласиться хоть на малейшую уступку. Из Австрии и Германии приходили сообщения о постоянном ухудшении внутренней обстановки. У Троцкого также были свои иллюзии. Он считал, что именно теперь, пусть чуть раньше или позже, должны произойти пролетарские революции, которые сметут империи Габсбургов и Гогенцоллернов. В последующие дни он взял ситуацию в свои руки и сам вел игру, причем искусно и мастерски, не упуская возможности, с одной стороны, заманить противника в ловушку, а с другой — не заходя при этом слишком далеко. Его поведение становилось все более и более вызывающим. Он покровительственно обращался к Чернину, всячески пытался вывести из себя Гофмана и в конце концов вынудил Кюльмана невольно признать, что германское правительство не может взять на себя обязательство вывести войска с оккупированных территорий даже год спустя после заключения мирного договора. В интервалах между работой на конференции этот неутомимый человек успел посетить Варшаву и продиктовать по памяти исторический очерк об Октябрьской революции («История русской революции до Брест-Литовска»), который был переведен на ряд языков и считался хрестоматийной работой на эту тему до запрещения его Сталиным в 1924 г.
Работая практически в одиночку, имея за собой лишь находящуюся в хаосе страну и еще не устоявшийся политический режим, этот удивительный человек, который еще год назад был никому не известным журналистом, находившимся в эмиграции в Нью-Йорке, вел успешную борьбу с объединившимися против него лучшими дипломатическими силами половины Европы.



Джон Уилер-Беннет о Брестском мире. Часть IV

Из книги Джона Уилер-Беннета "Брестский мир. Победы и поражения советской дипломатии".

Троцкий пришел к мысли о необходимости «наглядного урока в педагогических целях», который и был им сформулирован в следующем тезисе: «Мы прекращаем войну, но не подписываем мирного договора». Необходимо было проверить, способны ли немцы отдать приказ о наступлении. Если нет, то это означало бы явную победу с далеко идущими последствиями, а если да, то в таком случае можно было бы объявить о вынужденной капитуляции перед силой штыка.
Некоторое время Троцкий обдумывал эту идею. Сначала он посоветовался с Каменевым, потом с другими членами делегации — все, казалось, с симпатией отнеслись к этой идее. В конце концов он направил Ленину следующее письмо:
«Мир на таких условиях подписывать невозможно, Владимир Ильич. Они уже договорились с фиктивными правительствами Польши, Литвы, Курляндии и другими о территориальных уступках и подписании военных и таможенных соглашений. С учетом «самоопределения» эти области, согласно германской точке зрения, уже являются независимыми государствами, и в качестве таковых они уже заключили территориальные и другие договора с Германией и Австро-Венгрией. Мы не можем подписать мир на их условиях. Поэтому я предлагаю следующее.
Мы объявляем об окончании войны и демобилизации армии, не подписывая мира. Мы объявляем, что не можем быть участниками разбойничьего и грабительского мира, равно как и подписать такой мир. Судьбу Польши, Литвы и Курляндии мы отдаем в руки германских трудящихся.
Немцы не смогут наступать на нас после того, как мы объявим об окончании войны. В любом случае Германии будет очень сложно принять решение о наступлении ввиду существующей внутренней обстановки. Сторонники Шейдемана приняли официальное решение пойти на разрыв с германским правительством, если оно выдвинет захватнические требования в отношении русской революции.
Немецкие газеты... требуют договоренности с Россией любой ценой. Партия центра поддерживает эту позицию. Внутренняя борьба деморализует правительство. В прессе разворачивается яростная борьба по поводу действий на Западном фронте.
Мы объявляем, что заканчиваем войну, но мира не подписываем. Они не смогут начать наступление против нас. Если они все же начнут наступать, наша позиция не будет хуже, чем сейчас, когда у них есть возможность объявить нас агентами Англии и Вильсона, после того, как он произнес свою речь, и на этом основании начать наступление.
[Читать далее]
Нам нужно знать Ваше решение. Мы по-прежнему можем затянуть переговоры на один, два, три или четыре дня. После этого они должны быть прерваны. Другого решения я не вижу.
Жму Вашу руку.
Ваш Троцкий.
P. S. Ответьте по прямому проводу: «Я согласен с вашим планом» или «Я не согласен».
Но Ленин не мог позволить заставить себя дать опрометчивый ответ. Он испытывал сильные сомнения по поводу предложенной Троцким формулы, как и по поводу шумных призывов Бухарина возобновить военные действия против Германии под лозунгом мировой революции. Почему его соратники были столь недальновидны? Чем собирался воевать Бухарин? Почему Троцкий был уверен, что немцы не продолжат наступать? Каковы реальные признаки революции в Центральной Европе? Ленин один видел путь, по которому можно было выйти на свет, он насквозь и до самых глубин вник в эту страшную ситуацию фактического бессилия. Мы не можем воевать, мы должны заключить мир, наименее худший мир, который только можно заключить в сложившихся обстоятельствах.
Однако добиться одобрения своей точки зрения соратниками по партии, которой он руководил, было очень непросто. В то время Ленин еще не мог диктовать им свои условия, а серьезный разрыв мог привести к расколу в партии и гибели большевистской революции в России. Поэтому он решил пригласить Троцкого и Бухарина открыто изложить свои взгляды перед членами партии, а таюке выступить и самому. Он рассчитывал, что ему удастся найти более весомые аргу менты, чтобы убедить соратников согласиться с его точкой зрения.
Поэтому Ленин не дал ни положительного, ни отрицательного ответа на письмо Троцкого. Вместо этого он телеграфировал Троцкому: «Когда вернетесь в Петроград, мы это обсудим». Когда 5 января мирные переговоры достигли критической отметки, Троцкий направил в Смольный сообщение по прямому проводу и получил, один за другим, два ответа от Ленина. «Сталин только что пришел, — говорилось в первом, — мы обсудим это с ним и немедленно дадим вам наш общий ответ»; через час пришел и второй ответ за двумя подписями — последняя принадлежала человеку, сыгравшему столь роковую роль в судьбе Троцкого; это сообщение гласило: «Просим сделать перерыв и вернуться в Петроград: Ленин, Сталин». На основе этих инструкций Троцкий попросил сделать перерыв в мирных переговорах. Теперь он вернулся в Петроград, и борьба вокруг судьбы революции началась.
Троцкий огласил свою точку зрения перед руководством партии на заседании 8 января. Среди тех, кто его поддержал, были Сталин и Каменев. На этом же заседании Бухарин страстно призывал немедленно прервать переговоры и возобновить военные действия, начав таким образом «революционную войну». Его поддержали Александра Коллонтай, Бела Кун, Пятаков, Радек и Урицкий.
Ленин внимательно слушал обе стороны. События развивались, как он и предвидел. В сложном уме Троцкого родилась сложная формула, а сверхъярый Бухарин предлагал то, что было физически невозможно.
«Все это звучит очень заманчиво, — сказал он Троцкому. — Это было бы наилучшим решением, если бы у нас была гарантия того, что Гофман не двинет войска против нас. А если да? Вы сами сказали, что наши окопы пусты. Что, если немцы возобновят боевые действия?»
«Тогда нам придется подписать мир, но все будут знать, что мы пошли на это потому, что у нас не осталось выбора. И только таким образом мы сможем уничтожить легенду о «секретных связях с Гогенцоллернами», — стоял на своем Троцкий.
«Нет, это слишком рискованно. Сейчас наша революция важнее чего бы то ни было; мы должны спасти ее во что бы то ни стало», — заявил Бухарин.
«Мой бедный друг, — энергично сказал Ленин, — езжайте на фронт и убедитесь, можем ли мы воевать».
Неистовый Радек вскочил со своего места и, глядя на Ленина пылающим взором, прокричал: «Если бы в Петрограде нашлось пятьсот мужественных людей, мы бы посадили вас в тюрьму!» Сохраняя стальную выдержку, Ленин ответил оказавшимися пророческими словами: «Действительно, некоторые могут оказаться в тюрьме; но если вы тщательно взвесите все возможности, то увидите, что гораздо более вероятно, что в тюрьме окажетесь вы, а не я».
После этого он зачитал присутствующим свои ставшие знаменитыми двадцать один тезис о мире, явившиеся результатом его напряженного внутреннего поиска и размышлений; в этих тезисах он показал, почему следовало принять немецкие условия, правда, после максимально возможного затягивания мирных переговоров.
Не многие документы столь же емко и отчетливо показывают гениальность Ленина как революционного тактика, умеющего использовать любую возможность, и как государственного деятеля, умеющего проникнуть в глубь политических процессов и понимающего значение и важность политики, проводимой на основе глубокой и максимально правдивой оценки ситуации. С холодной дальновидностью он предвидел, что сепаратный мир с Германией был крайне важен для спасения русской революции. Он также понял, что рано или поздно миф о «мировой революции, которая произойдет в наше время» лопнет. Как хороший военачальник, он подготовился к неизбежным последствиям этого, к последствиям, которые могли привести к гибели партии. То, что он сейчас говорил, еще нельзя было публиковать, но руководство партии должно было знать всю неприкрашенную картину, все факты реальной действительности, с которыми в конце концов всем все равно пришлось бы столкнуться. Ленин читал свои тезисы не более 20 минут; он говорил без жестикуляций и без особых эмоций. Четко, ясно и с безжалостной прямотой он изложил свою позицию и стал ждать реакции.
Однако большинство партийного руководства и рядовых членов партии не были столь бдительны и осмотрительны, чтобы оценить по достоинству мудрость ленинского подхода. Это ведь был полный отход от тех лозунгов и положений, которые в течение столь долгого времени распространялись партийной пропагандой. Это был компромисс, а Ленин всегда был противником компромиссов; это было признание поражения, а Ленин говорил им, что для большевистской дипломатии достаточно свистнуть, чтобы пролетариат Западной Европы поднялся и смел капиталистические правительства. Им так продолжали говорить и сейчас. «Триумф международной революции близок», — писала «Правда»; она же подчеркивала: «Пришло время торжества справедливого мира». Было бы слишком рассчитывать, что они вдруг откажутся от того, во что так долго верили…
Борьба внутри партии по вопросу о мире с каждым днем становилась все острее и ожесточеннее. Как отмечал Троцкий, наиболее острые разногласия существовали не между ним и Лениным, а между Лениным и Бухариным. По коренным вопросам: может ли Россия вести революционную войну и допустимо ли для революционного государства подписывать договоры с империалистическим режимом, между Лениным и Троцким разногласий не было. Оба на первый вопрос отвечали «нет», а на второй — «да». Различия у них были в том, когда и каким образом соглашаться с условиями Центральных держав.
По результатам неофициального голосования, из 63 присутствовавших на заседании 8 января точку зрения Ленина поддержали 15 человек, Троцкого — 16, а Бухарина — 32. Было решено узнать мнение двухсот местных Советов по вопросу о мире. Только 2 (Петроградский и Севастопольский, причем последний с оговорками) выступили за заключение мира; Москва, Екатеринбург, Харьков, Кронштадт и все остальные решительно высказались за революционную войну.
На следующий день вопрос был перенесен с неформального обсуждения на официальное, которое состоялось на заседании ЦК партии. Разногласия были столь сильны, что раскол в партии казался неизбежным. Ленин вновь страстно и убежденно отстаивал свою точку зрения. Он назвал формулу Троцкого «ни войны, ни мира» «интернациональной политической демонстрацией», которую мы не можем себе позволить. «Если немцы будут наступать, нам все равно придется заключить мир, но условия тогда будут хуже, чем теперь», — подчеркнул он. С какой стати немцы, начав новое наступление, вдруг захотят пощадить нас и остановиться? Почему они должны отказаться от того, чтобы идти вперед и взять все, что им нужно, у совершенно беззащитных людей? Будет ли у России время, чтобы успеть подписать мирный договор? «Этот хищник прыгает неожиданно», — предостерегал Ленин. Он видел все очень ясно и отчетливо. Однако успех Октябрьской революции ослепил его товарищей. Троцкий говорил о неизбежной революции в Центральной Европе. «Мы не можем рассчитывать на германский пролетариат! — выкрикнул Ленин то, что было им выстрадано в мучительных размышлениях. — Германия только беременна революцией, однако не следует путать второй месяц с девятым. А у нас в России уже родился
вполне здоровый ребенок, которого мы можем убить, начиная войну». Бухарину и его сторонникам Ленин заявил следующее: «Немцы занимают такие позиции на островах в Балтийском море, что в случае наступления могут взять Ревель и Петроград голыми руками».
Но все его усилия были напрасны. Россию охватила лихорадка революционной войны. Те же самые люди, которые выступали за мир любой ценой, теперь с равным энтузиазмом призывали к священной войне. Но для этого не было армии; она просто растаяла.
Чтобы не уступить этому политическому безумию, Ленин решил попытаться достичь компромисса с Троцким. Он не разделял планы Троцкого, поскольку считал, что они обречены на провал и неизбежным следствием этого будет мир на еще более худших условиях. Однако он не мог заставить своих соратников
принять свою точку зрения, не прибегая к еще одному перевороту или расколу в партии, который мог привести к ее гибели. Из двух опасностей: мира на более тяжелых условиях и ведущего к катастрофе кошмара «революционной войны» — Ленин не колеблясь выбрал первую. Он согласился, чтобы подход Троцкого был опробован.
«В этом случае вы ведь не поддержите лозунг революционной войны?» — спросил Ленин, когда соглашение было достигнуто.
«Ни в коем случае».
«В таком случае этот эксперимент будет не столь опасен. Мы рискуем потерять Эстонию или Ливонию, но ценой доброго мира с Троцким — На лице Ленина появилась усмешка. — За это стоит заплатить Эстонией и Ливонией».
11 января на заседании ЦК прошло голосование по этому вопросу. Предложение Бухарина о начале революционной войны было отклонено 11 голосами против 2 при 1 воздержавшемся. Предложение Ленина о дальнейшем затягивании переговоров было одобрено 12 голосами против 1. Формула Троцкого «ни войны, ни мира» была одобрена незначительным большинством — 9 голосами против 7. Такое решение оставляло вопрос о принятии немецких условий открытым. Оно просто давало Троцкому возможность затягивать переговоры таким образом, каким он сочтет нужным, а в психологически подходящий момент, который он же должен был определить, Троцкий должен был использовать формулу «ни войны, ни мира». Было объявлено, что данное решение является официальной позицией Совнаркома.