March 22nd, 2019

Джон Уилер-Беннет о Брестском мире. Часть V

Из книги Джона Уилер-Беннета "Брестский мир. Победы и поражения советской дипломатии".

Вечером 13 января, перед возвращением в Брест-Литовск, Троцкий выступил с речью на III съезде Советов, который должен был заменить собой Учредительное собрание. Его речь представляла собой, с одной стороны, доклад, а с другой — открытый вызов; в ней в то же время отразилось странное незнание или неверное понимание им некоторых важных факторов сложившейся ситуации. Так же как союзники — по крайней мере, многие из их лидеров считали Ленина и Троцкого агентами германского Генерального штаба, — Ленин и Троцкий упорно придерживались убеждения, что существует секретная договоренность между Четверным союзом и Антантой относительно мирных переговоров с Советской Россией. Оба этих варианта были невозможны и смехотворны; тем не менее они сыграли свою роль в сложной и запутанной истории мирных переговоров.
[Читать далее]
Руководитель делегации Рады Севрюк вновь подчеркнул полную независимость своего государства от каких-либо связей, будь то физические, духовные или политические, с Советской Россией. Этот тезис был яростно отвергнут Троцким и руководителем делегации Советской Украины Медведевым, который заявил, что Рада до тех пор, пока она хоть кого-то представляет и имеет хоть какие-то официальные полномочия, является представителем интересов помещиков и некоторой части интеллигенции, стремящихся к отделению от России для того, чтобы сохранить свои привилегии. После этого другой представитель Рады, Любинский, произнес часовую речь, которая по своей едкости и оскорбительности превзошла все, что звучало на этой самой необычной и странной из всех мирных конференций. Он ругал и поносил большевиков без всякой сдержанности; его изложение их грехов напомнило знаменитый список обвинений, выдвинутых Гиббоном против папы Иоанна XXIII, в котором «самые серьезные из них не упоминаются».
Этот странного вида, диковатый молодой человек в явно не по размеру викторианском сюртуке с яростью обрушился на своих врагов…
Чернин, явно очарованный действиями находившихся рядом с ним духов, «выпущенных на волю» его стратегией, воспринимал происходящее как «гротеск» и радостно наблюдал за Троцким, который был белый как мел, нервно рисовал что-то на промокательной бумаге и смотрел в одну точку прямо перед собой; с его лба стекали капли пота. «Он явно ощущал очень сильное чувство позора и бесчестья оттого, что его же сограждане обличают его перед лицом врага». Троцкий также признавал, что испытывал некоторое замешательство, но вызвано оно, по его словам, было удручающей сценой «неистового самоунижения со стороны тех, кто, в конце концов, представлял выборный орган революции; причем самоунижения перед надменными аристократами, которые ничего, кроме презрения, к ним не испытывали... это была одна из самых отвратительных сцен, которую мне когда-либо приходилось видеть». Однако к концу этой разоблачительной тирады он взял себя в руки и несколько иронично поблагодарил председательствующего на заседании генерала Ганчева за то, что он, «выражая достоинство и самоуважение данной конференции, дал возможность свободно и до конца высказаться предыдущему оратору, а также осуществить переводчику точный перевод всего сказанного, хотя и с кое-каким смягчением выражений». Он добавил, что делегация Рады является делегацией без правительства и что она представляет территорию, не превышающую площадь тех комнат, которые эта делегация занимает в Брест-Литовске («Судя по полученным мной сообщениям с Украины, слова Троцкого, к сожалению, имели под собой определенную основу», — отметил для себя в этой связи Гофман).
В завершение заседания Чернин, несмотря на протесты со стороны Троцкого, объявил от имени Центральных держав, что они «немедленно и незамедлительно признают Украинскую Народную Республику (Раду) в качестве независимого, свободного и суверенного государства, которое имеет право
независимо и самостоятельно заключать международные соглашения».
Людендорф в самых решительных выражениях подчеркнул, что Верховное командование не может позволить больше ни одной недели затягивания решения вопроса на Восточном фронте. Войска необходимо перебросить на Западный фронт, поэтому Троцкому должен быть поставлен ультиматум: или
он принимает условия мирного договора, или военные действия будут возобновлены. С явным нежеланием Кюльман в конце концов согласился прервать переговоры с Троцким через 24 часа после того, как будет подписан мирный договор с Украиной.
…после подписания договора с Украиной Троцкий решил, что настал подходящий момент для того, чтобы разыграть свою козырную карту. Вечером 27 января Карахан связался по прямому проводу со Смольным и договорился с Лениным и Сталиным, что на следующий день советская делегация выступит с заявлением.
«Я буду настаивать на заключении общего договора только с Россией, — заявил Троцкий Шуллеру, когда тот пришел в то роковое утро 28 января, чтобы в последний раз попытаться убедить его подписать мирный договор. — Подписывая договор с Украиной, вы хотите гарантировать себе поставки украинского зерна, но нам также нужны поставки зерна с Украины. Я убежден, что вы готовы оказать Украине военную помощь против нас».
«Лучший способ избежать этого состоит в том, чтобы заключить мир, — сказал Шуллер. — Если вы не заключите мир, то рискуете тем, что немцы могут предпринять наступление на Петроград и свергнуть ваше правительство, а вы, насколько я понимаю, хотите остаться у власти».
«Немцы не рискнут наступать на Петроград, — ответил Троцкий, — это вызовет революцию в Германии».
«На это нельзя с уверенностью рассчитывать, — ответил Шуллер, — а если там и произойдет революция, то никто не может сказать, произойдет ли это в нужное для вас время».
Делая последнюю попытку убедить Троцкого, Шуллер вновь подчеркнул опасность возобновления военных действий. Троцкий ответил, что даст ответ на заседании, которое должно было состояться днем.
«Опасайтесь разрыва переговоров», — предупредил Шуллер.
«Я ведь не сказал, что дело дойдет до разрыва», — несколько загадочно ответил Троцкий.
И вот 28 января, когда серый субботний день клонился к вечеру, участники конференции, уже все знавшие друг друга в лицо, собрались в последний раз, чтобы завершить борьбу.
С момента первого заседания, состоявшегося 9 декабря 1917 г., они продвинулись вперед очень немного; кто-то подпортил свою репутацию, в историю вошли несколько новых имен — вот, собственно говоря, и все. Лишенная каких-либо достижений, оказавшаяся либо бесполезной, либо сыгравшей отрицательную роль с любой точки зрения, эта самая странная из всех когда-либо проводившихся мирных конференций
подходила к концу. Кюльман начал заседание с резких нападок на большевиков за призывы германской армии к мятежу и убийству кайзера, генералов и офицеров. Троцкий ответил, что ему ничего о подобном призыве не известно. «Однако, — торжественно заявил он, — пришло время решений».
Это был его час, очень важный для него момент, к которому он столь долго готовился и которым он откровенно упивался. После резких обвинений в адрес империализма, которые все восприняли как прелюдию к капитуляции, он заявил:
«Мы отзываем наши армии и наш народ с войны. Наши солдаты-крестьяне вернутся домой и будут мирно возделывать землю, которую революция дала им, отобрав у помещиков. Наши солдаты-рабочие вернутся на фабрики и заводы, чтобы трудиться не для разрушения, а для созидания. Вместе с крестьянами они должны построить социалистическое государство.
Мы выходим из войны. Мы сообщаем об этом народам и правительствам всех стран. Мы отдаем приказ об общей демобилизации всех наших армий, противостоящих в настоящее время войскам Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии. Мы ожидаем, будучи твердо убеждены в этом, что другие народы вскоре последуют нашему примеру.
В то же время мы заявляем, что условия мира, предъявленные правительствами Германии и Австро-Венгрии, принципиально противоречат интересам всех народов. Эти условия отвергаются трудящимися массами всех стран, в том числе Германии и Австро-Венгрии... Мы не можем поставить подпись от имени русской революции под этими условиями, которые несут гнет, горе и несчастье миллионам человеческих
существ. Правительства Германии и Австро-Венгрии намерены владеть землями и народами по праву военного захвата Пусть они сделают это открыто. Мы не можем оправдывать насилие. Мы выходим из войны, но мы чувствуем себя обязанными отказаться подписать мирный договор.
В соответствии с этим я предоставляю делегатам союзных (Центральных) держав следующее письменное и подписанное заявление:
«Именем Совета народных комиссаров правительство Российской Федеративной Республики настоящим доводит до сведения правительств и народов, воюющих с нами, союзных и нейтральных стран, что, отказываясь от подписания аннексионистского договора, Россия, со своей стороны, объявляет состояние войны с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией прекращенным.
Российским войскам одновременно отдается приказ о полной демобилизации по всему фронту».
Начало выступления Троцкого делегаты Центральных держав слушали с удовлетворением. Это, подумали они, лебединая песня Троцкого, дань принципам, после чего должно последовать заявление о согласии подписать мир. Кюльман вздохнул с облегчением. Выдвигать ультиматум, может, и вовсе не придется. Однако по мере того, как Троцкий переходил от обличительной части выступления к политической и присутствующим становился ясен смысл его заявления и то, что из него вытекает, их удовлетворенность сменилась недоверием и настороженностью. «Впечатление было более ярким и сильным, чем вспышка молнии среди ясного неба. После того, как последние отзвуки мощного голоса Троцкого затихли, никто не проронил ни слова. Зал замер, все были ошарашены этим дерзким и неожиданным выступлением, прозвучавшим как удар грома. Изумленное молчание было прервано возмущенным восклицанием Гофмана: «Неслыханно!» Кюльман пытался что-то сказать о необходимости провести пленарное заседание конференции, но Троцкий отказался, сказав, что обсуждать больше нечего. После этого он и члены советской делегации покинули зал; молчаливые и подавленные, с трудом верящие в то, что они услышали, и совершенно не представляющие, что теперь делать, делегаты Центральных держав также покинули зал и разбрелись кто куда.
Поздним вечером члены советской делегации, в сопровождении лишь нескольких провожавших их адъютантов, шли под морозным небом к поезду, чтобы уехать в Петроград. Они чувствовали себя уверенно, почти весело и поздравляли друг друга с тем, какую «штуку» они выкинули перед немцами. Покровский был в особенно хорошем настроении. Когда-то он чуть ли не со слезами упрашивал Гофмана, а теперь ему доставляло явное удовольствие вспоминать, как генерал возмущенно
воскликнул «Неслыханно!»
«Неслыханно!» — повторял Покровский снова и снова, передразнивая высокий, отрывистый голос генерала.
После того, как Троцкий неожиданно, резко и демонстративно-картинно покинул конференцию, оставшиеся делегаты еще долго находились в замешательстве и не могли прийти в себя. Ситуация казалась беспрецедентной, но неутомимый директор правового департамента Криге, эксперт германской
делегации по правовым вопросам, после тщательных изысканий сообщил, что случай одностороннего провозглашения мира имел место несколько тысяч лет назад во время войны между греками и персами.
В то время как большевики в приподнятом настроении покидали Брест, все еще несколько подавленные австрийские и германские дипломаты собрались на совещание на квартире у Кюльмана, которую ему выделили в крепости на время работы конференции. Обсуждался вопрос, что следует делать дальше и каким должен быть последующий шаг. Следует ли считать, что после этого удивительного заявления Троцкого между Россией и Центральными державами фактически установлен мир, или же формально по-прежнему сохраняется состояние войны? Все практически единогласно высказались за то, чтобы считать, что установлен мир, который теперь, с учетом всей ситуации, следовало как-то должным образом оформить в соответствии с международным правом и дипломатической практикой. И Кюльман, и Чернин были довольны, что не потребовалось выдвигать ультиматум, а поскольку русские молчаливо согласились в своем заявлении с тем, что оккупированные территории остаются у немцев, то и воевать больше было не за что.
Нашелся, правда, один противник того общего настроя на мир, которое было продемонстрировано на данном совещании. Гофман немедленно связался по телефону с Крейцнахом после сделанного Троцким заявления и проинформировал Верховное командование о той необычной ситуации, которая в результате возникла Теперь он знал его точку зрения, а она состояла в том, чтобы безоговорочно продолжать войну. Одним из важнейших пунктов соглашения о перемирии, подчеркнул Гофман, является положение о том, что оно направлено на заключение мирного договора. Поскольку мир не был заключен, это означает, что предмет соглашения о перемирии отсутствует, а соответственно, и само соглашение о перемирии автоматически теряет силу. Для Гофмана заявление Троцкого означало не более чем денонсацию соглашения о перемирии, и, соответственно, в результате этого военные действия должны были возобновиться по истечении семи дней.
Последовала длительная дискуссия по этому вопросу, но Гофману на этот раз не удалось добиться согласия со своей точкой зрения. Все присутствовавшие официальные лица были за мир, а Визнер, охваченный приступом чрезмерного возбуждения и энтузиазма, находясь в котором он направил в 1914 г. противоречивую и фактически дезинформирующую телеграмму из Сараева, уже послал телеграфное сообщение в Вену о том, что мир заключен, в результате чего австрийская столица сразу стала активно готовиться к тому, чтобы отпраздновать это событие, и в ней воцарилось праздничное настроение.
С искренней надеждой на мир Кюльман 29 января официально закрыл конференцию и отбыл в Берлин. По возвращении туда он, а также канцлер и вице-канцлер — «большие братья-близнецы» из Верховного командования — и руководители штаба военно-морских сил были вызваны на совещание в Гамбург, где кайзер, как обычно в это время, находился на отдыхе и лечении. Здесь, 31 января, разыгрался яростный
«поединок в верхах» по вопросам войны и мира, причем Вильгельм «витал» над ним, то вступая, то выходя из него, подобно мучающемуся мятежному духу. Ведь всего несколько дней назад он сказал гамбуржцам, что «Господь хочет, чтобы на земле царил мир, но такой мир, когда люди будут поступать правильно и хорошо». Германия призвана свыше установить на земле такой мир, и кайзер, испытывая удовлетворение и радость, привел в качестве примера мир с Украиной, который «удалось заключить на очень дружественной основе». И вот теперь его вновь призывали к войне.
Сразу после телефонного звонка Гофмана 28 января Гинденбург и Людендорф принялись «бомбардировать» кайзера требованиями денонсировать соглашение о перемирии, а теперь, когда они столкнулись лицом к лицу с Кюльманом, который давно являлся объектом их ненависти, они стали делать
это с удвоенной силой. Людендорф посчитал, что настал подходящий момент для того, чтобы добиться отставки Кюльмана и завершить программу территориальных захватов на Востоке, которую он наметил.
Первый генерал-квартирмейстер подчеркнул необходимость четко прояснить ситуацию на Востоке, для чего, по его мнению, необходимо было нанести короткий и мощный удар по остаткам русских войск. Мир может быть заключен лишь тогда, когда будут заняты Ливония и Эстония, и таким образом будет создан санитарный кордон между тевтонскими народами Восточной Европы и большевистской Россией. Для Верховного командования также было ясно, что необходим хлеб с Украины, ради чего с ней и подписывали мирный договор, значит, надо пойти и забрать его оттуда Уже не было никаких оснований рассчитывать на то, что Рада, отчаянно взывавшая к Германии о помощи из своего нового ненадежного пристанища, каковым стал временно провозглашенный столицей Житомир, осуществляет реальный контроль в стране; в связи с этим Людендорф ясно подчеркнул следующее: «Украина нам необходима в качестве орудия борьбы с большевиками, и мы ни в коем случае не можем отдать ее им в руки».
Гофману был отдан приказ 4 февраля денонсировать перемирие и наступать в глубь России. В честь возобновления боевых действий в Германии были объявлены школьные каникулы, на улицах прошли торжественные шествия и гулянья, а в некоторых городах звучал колокольный звон.


Джон Уилер-Беннет о Брестском мире. Часть VI

Из книги Джона Уилер-Беннета "Брестский мир. Победы и поражения советской дипломатии".

Советская делегация возвратилась в столицу с тем же восторженным оптимизмом, с которым она покинула Брест. Лейтмотивом этого оптимизма было простое убеждение: «Немцы не смогут напасть на нас, после того как мы объявили об окончании войны». И надо сказать, такая точка зрения имела под собой некоторые основания. Перед отъездом делегации из Бреста Крите заверил Иоффе, с которым у него были очень хорошие отношения, что в настоящих условиях о немецком наступлении не может быть и речи; по прибытии делегации в Петроград аналогичные заверения делал граф Мирбах, который с момента подписания соглашения о перемирии находился в столице, ведя переговоры о возобновлении торгово-экономических отношений и обмене пленными, и теперь собирался вернуться в Берлин. Более того, весть о решении Кюльмана и Чернина считать, что между сторонами фактически установлен мир, быстро достигла Смольного.
Одновременно происходило восстановление отношений между большевиками и правыми эсерами, которое сопровождалось чуть ли не объятиями. Правые эсеры всячески превозносили стратегию Троцкого, подчеркивая, что благодаря его уму и проницательности удалось не допустить, чтобы страна оказалась в совершенно неприемлемой и нетерпимой ситуации. Большевистская печать продолжала перепевать старый миф о рабочей солидарности германского и австрийского пролетариата. «Центральные державы оказались в сложном положении, — ликовала «Правда». — Они не могут продолжить агрессию, не обнажая при этом свои людоедские клыки, с которых стекает человеческая кровь. Ради интересов социализма, а также и ради их собственных интересов австро-германские трудящиеся массы не позволят совершить насилие над революцией». Но Центральные державы меньше всего возражали против того, чтобы «обнажить свои людоедские клыки», а австро-германские трудящиеся массы оставались пассивны.
[Читать далее]
Троцкий и сам не был полностью уверен, что военные действия не возобновятся. 1 февраля 1918 г., выступая на заседании ЦИК с подробным докладом о работе делегации в Брест-Литовске, он рассказал о ходе переговоров, а также подробно обосновал ту линию, которой он придерживался. В заключение он сказал: «...я не могу утверждать, что вероятность нового наступления немцев полностью исключена. Такое заявление было бы слишком рискованно с учетом того, какое влияние имеет в Германии империалистическая партия. Но я думаю, что при той позиции, которую мы заняли, наступление поставило бы германских милитаристов в очень сложное и неудобное положение».
Это заявление было далеким от истины, но гораздо менее далеким, нежели безудержный оптимизм остальных членов делегации в Брест-Литовске, который передался и членам ЦИК. По предложению Свердлова была принята единогласно резолюция, которая одобряла «деятельность нашей делегации в Брест-Литовске»; такое настроение было характерно для всех политических партий и местных Советов.
Однако среди всего этого общего стихийного энтузиазма один человек не был им охвачен и оставался настроенным весьма скептически. Ленин считал всю ситуацию довольно искусственной, это была мечта, фантазия, сон, за которыми должно было последовать ркасное пробуждение. Да, внешне все выглядело в пользу Троцкого, но Ленин внутренне ощущал, что на самом деле все не так. Он голосовал на заседании ЦИК за резолюцию Свердлова, но явно ощущал всю нереальность происходящего. Он не верил, что немецкие рабочие смогут воздействовать на правительство, а тем более на настоящих правителей Германии — Верховное командование и заставить его отказаться от того плана действий, который им уже намечен. И никто его не мог убедить, что этот план не будет реализован в форме демонстрации силы по отношению к беззащитному противнику.
Надежды большевиков на мир рухнули резко и неожиданно. 16 февраля Ленин и Троцкий встречались в Кремле с Карелиным и еще одним представителем левых эсеров. Ленину принесли сложенное письмо, и, не прекращая беседы, он прочитал его. Это была телеграмма от генерала Самойло, оставшегося в Бресте. В ней говорилось:
«Сегодня генерал Гофман официально уведомил меня, что перемирие с Российской Республикой прекращается 18 февраля в 12 часов дня, после чего в тот же день будут возобновлены военные действия. В связи с этим он попросил меня покинуть Брест-Литовск. Генерал Самойло».
Лицо Ленина было неподвижно. Ни один мускул на лице его не дрогнул. По нему совершенно невозможно было видеть, что он получил плохие новости. Ленин передал бумагу Троцкому, ничего не сказав, но показав взглядом, что она очень важна. Он, правда, постарался побыстрее закончить встречу, а когда все ушли и они остались с Троцким наедине, Ленин не мог уже сохранять спокойствие.
«Итак, они обманули нас! — вскричал он. — Обманули и выиграли целых пять дней. Этот хищник своего не упустит. Остается немедленно подписать мир на старых условиях, если немцы все еще на это согласны».
«Надо подождать, пока Гофман действительно начнет наступление», — сказал Троцкий.
«Но это будет означать потерю Двинска и множества артиллерийских орудий».
«Конечно, придется чем-то пожертвовать, но нам необходимо, чтобы немецкие войска вторглись на нашу территорию, для того чтобы рабочие Германии и Антанты смогли понять, в какой ситуации мы оказались».
Опять тот же старый миф, в который Ленин не верил и который ему приходилось столько раз выслушивать за последние недели. Опять эта старая сказка, из которой он сам давно уже вырос. Он позволил им пойти своим путем, позволил поиграть в революцию, и это закончилось катастрофой. Теперь эти сволочи должны и будут слушать и делать то, что скажет он.
(Сразу после того, как Троцкий огласил в Бресте свою формулу «ни войны, ни мира», В.И. Ленин сказал: «Эта неопределенность нам обойдется дорого»).
«Нет, — объявил он свое решение, — нельзя больше терять ни минуты. У вас была возможность испробовать ваш подход, и он не сработал. Гофман может и будет наступать. Речь идет не о Двинске, а о судьбе революции. Медлить больше нельзя. Нужно подписывать немедленно. Этот хищник прыгает быстро».
Фикция под названием «ни войны, ни мира» прекратила свое существование.
Вечером 17 февраля 1918 г. в Европе не было более удовлетворенного и довольного человека, чем находившийся в цитадели Брест-Литовска генерал-майор Макс Гофман…
«Завтра мы возобновляем боевые действия против большевиков, — записал он в дневнике. — Другого пути нет; иначе эти звери сожрут украинцев, финнов и прибалтов, потихоньку создадут новую революционную армию и превратят всю Европу в свинарник... Вся Россия сейчас — это одна грязная помойная куча, кишащая червями и паразитами».
Так Гофман «обосновывал» начало германского наступления. На самом деле надо было просто завершить разработанную и намеченную программу территориальных захватов и обеспечить осуществление тех уступок, которые удалось получить по договору с Украиной; но для всего мира следовало показать, что речь идет о защите нерусских областей от разрушительной угрозы большевизма.
Было выпущено обращение к русскому народу принца Леопольда Баварского, который разъяснял, что германские армии ведут наступление в интересах цивилизации и что оно направлено против правительства большевиков. Они идут как спасители, а не как завоеватели для того, чтобы уничтожить
тиранию, «которая держит в своих покрытых кровью руках лучших сынов как вашего народа, так и поляков, литовцев, латышей и эстонцев».
/От себя: как видим, риторика мало отличается от той, что использовалась немцами в 30-40-х годах. Кстати, несколько ниже автор пишет в примечании, посвящённом условиям мира: «Статья об обмене военнопленными вызвала недовольство и в Германии. После опубликования мирного договора газеты были буквально завалены письмами от юнкеров-землевладельцев, в которых выражалось резкое несогласие с решением об обмене военнопленными, поскольку отъезд русских военнопленных нанес бы непоправимый ущерб сельскому хозяйству Германии и привел бы к катастрофе. Некоторые предлагали отложить реализацию этого пункта договора до сентября, пока не будет собран урожай; другие предлагали вывезти в Германию все взрослое население отнятых у России территорий для использования в качестве дешевой рабочей силы на сельскохозяйственных работах». Разве не напоминает отношение немцев к советским гражданам во время Великой Отечественной?/
18 февраля немецкие солдаты, одетые в серую полевую форму, перешли в наступление; на северном направлении был взят Двинск, на южном — Луцк. Это продвижение нельзя было назвать наступлением в строго военном смысле слова, поскольку русские войска не оказывали никакого сопротивления. Они были еще в большей степени деморализованы, чем предполагали немцы. Большая часть солдат уже разошлась по домам. Оставшиеся части находились в состоянии полного разложения; происходило либо массовое бегство, либо массовая сдача в плен; был случай, когда 600 казаков сдались одному лейтенанту и шести солдатам. Старая русская армия, которая была уже давно смертельно ранена, распадалась на части; железные дороги и вокзалы, дороги и проселки были буквально наводнены солдатами. Красная армия еще не была создана и только начинала формироваться в этой ужасной обстановке хаоса и разложения.
19 февраля германское командование получило телеграмму за подписью Ленина и Троцкого, в которой говорилось о согласии с мирными условиями, выдвинутыми в Бресте. Но Германия не хотела слишком быстро возобновлять переговоры; до этого она хотела занять территории в районе Чудского озера. Гофман, в соответствии с полученными из Крейцнаха инструкциями, стал затягивать время. Он уведомил Петроград, что согласие большевиков на мирные условия, выдвинутые в Бресте, должно быть выражено в письменной форме и передано «германскому коменданту Дюнабурга (Двинска)». К вечеру 20 февраля из Петрограда пришло сообщение, что курьер с этим документом уже выехал.
«Троцкий, судя по всему, дьявольски спешил, ну а мы — нет», — записал Гофман в тот вечер в своем дневнике. Несмотря на отсутствие сопротивления, германские войска продвигались не так быстро, как рассчитывало командование, что было вызвано отсутствием транспорта В то же время определенный результат был достигнут. Хотя Гофман и не рассчитывал «победно прибыть в Петроград со скоростью курьерского поезда», за 124 часа наступления его войска продвинулись на 240 километров практически по бездорожью и в суровых условиях русской зимы. Было захвачено 2 тысячи артиллерийских орудий, тысячи пленных, а также большое количество автомобилей, паровозов и грузовиков. Помимо всего прочего, генерал имел возможность и откровенно повеселиться. «Это была самая комичная война, с которой мне когда-либо приходилось сталкиваться, — записал он. — Мы сажали на поезд небольшое количество пехотинцев с пулеметами, устанавливали орудие и отправляли поезд до ближайшей станции. Там мы брали в плен находившихся в данном месте большевиков, брали на поезд еще небольшое количество пехоты и ехали дальше. Так и осуществлялось продвижение вперед; при этом удовольствие доставляло определенное чувство новизны».
Согласие большевиков на условия мира достигло Берлина 21 февраля, а к 23 февраля в Смольном был получен ответ; Ленин увидел перед собой ультиматум, причем теперешние условия были гораздо хуже предыдущих. То, что происходило вокруг, можно было сравнить лишь с Горлицким прорывом летом 1915 г., когда русская армия практически обратилась в бегство, а укрепленные пункты падали как карточный домик.
В ходе наступления немцы заняли города, с которыми были связаны исторические события русской революции: Псков, где Николай II отрекся от престола в специальном поезде, не проявив при этом никаких эмоций и продемонстрировав столь странное и удивившее окружающих безразличие к происходящему; Могилев, где генерал Духонин был растерзан за попытку оставаться верным делу союзников. В Ливонии и Эстонии немецкие войска радостно встречали представители высших и средних классов, которые рассматривали их как спасителей от большевистского террора; причем это были не только прибалтийские немцы, но даже латыши и эстонцы. Крестьяне и рабочие, вкусившие радость неограниченной власти, были молчаливы и подавлены.
24 февраля большевики сообщили о принятии условий ультиматума, и Крыленко запросил Гофмана по радио, будут ли условия перемирия такими же, как и до 18 февраля, и вступает ли перемирие сейчас же в силу. На это Гофман ответил следующее:
«Старое соглашение о перемирии прекратило свое действие и не может быть возобновлено. В соответствии с пунктом 10 германских условий мира, переданных 21 февраля, мир должен быть заключен в течение 3 дней со дня прибытия русских представителей в Брест-Литовск. До этого времени война будет продолжаться... в целях защиты Финляндии, Эстонии, Ливонии и Украины».
Два дня спустя наступавшие немецкие войска достигли Чудского озера и Нарвы, где были остановлены. Русским сообщили, что они могут присылать своих представителей в Брест-Литовск для заключения мира.
Приедет ли подписывать мир лично Троцкий, или «идти в Каноссу» придется кому-то другому, пока не ясно, писал Гофман, но в любом случае «товарищам теперь придется проглотить то, что мы перед ними поставим».
На юге австро- германские войска продолжали продвигаться в глубь Украины по направлению к Киеву.
А в это время Ленин в одиночку вел свою исторически важную борьбу. С его точки зрения, в создавшейся ситуации не было ничего хорошего, поскольку на смену неуемному и необоснованному оптимизму пришло не стремление к миру, а желание немедленно начать революционную войну. Рабочие кварталы Москвы и Петрограда буквально бурлили от негодования в связи с наступлением немцев, однако их гнев был направлен вовсе не против тех, кто обещал им, что подобное развитие событий невозможно. В те трагические дни и ночи после 17 февраля десятки тысяч людей выразили готовность встать на защиту революции, однако никто не вел среди них организационной работы, чтобы воспользоваться этим порывом.
Ленин оставался совершенно спокоен среди всей этой революционной истерии. Кризис разразился, как он это и предполагал, и теперь он пытался сделать все возможное, чтобы этот кризис преодолеть и взять сложившуюся чрезвычайную ситуацию под контроль. Никогда за всю свою политическую жизнь ему не приходилось проявить столько мужества, как теперь, и никогда он настолько не возвышался над остальными соратниками в части глубокого проникновения в ситуацию и понимания всех последствий, которые могли бы иметь место.
Первым делом он напомнил Троцкому об их договоренности 9 января. Троцкий тогда согласился, что в обмен на поддержку Лениным его формулы «ни войны, ни мира» он ни при каких обстоятельствах не будет выступать за революционную войну. Троцкий и теперь не был согласен, что его формула была ошибочна, он также не разделял точку зрения Ленина о необходимости немедленно заявить о готовности заключить мир, полагая, что этого не следует сделать до тех пор, пока наступление немцев действительно не начнется и не станет свершившимся фактом. На заседании ЦК партии 17 февраля 1918 г. предложение Ленина о немедленном принятии германских мирных условий не прошло: 5 голосов было подано за и 6 — против. В то же время предложение Троцкого сейчас мирных условий не принимать, а дождаться того, какой будет реакция трудящихся масс России, Центральных держав и Антанты на наступление немцев, было поддержано 6 голосами против 5. Тогда Ленин поставил вопрос ребром, сформулировав его следующим образом: «Если мы будем иметь как факт немецкое наступление, а революционного подъема в Германии и Австрии не наступит, заключаем ли мы мир?» Бухарин и другие сторонники революционной войны, включая Крестинского, при голосовании по этому важнейшему вопросу воздержались; Иоффе голосовал против. Большинство вместе с Лениным проголосовало за это предложение.
Как голосовал по этому вопросу Троцкий, стало одной из загадок, связанных с этой необычной и таинственной личностью. Согласно протоколу заседания, составленного во время его проведения, он голосовал вместе с большинством за заключение мира. Однако, когда эти протоколы были вновь опубликованы в 1928 г., из них уже следовало, что он при голосовании воздержался. Это стало одним из пунктов обвинений против него, на основании которых он был выслан из страны.
Независимо от того, как он в действительности проголосовал, Троцкий в то время по-прежнему продолжал выдавать желаемое за действительное. Он не мог отказаться от надежды, что все-таки в последний момент немецкие солдаты откажутся наступать, а немецкие трудящиеся поднимутся на борьбу, протестуя против войны. Поэтому он вновь обратился к ним с отчаянными призывами.
В течение 16 и 17 февраля Бюро революционной пропаганды при Наркоминделе работало с удвоенной энергией. Троцкий и Радек отчаянно бились над этой безнадежной затеей. Были выпущены тысячи листовок и специальный номер газеты ≪Факел≫ для немедленного распространения в немецких окопах. Троцкий был уверен, что простые солдаты откликнутся на этот страстный последний призыв.
Наступил серый и сумрачный рассвет 18 февраля. Самые худшие опасения Ленина оправдались. Были взяты Двинск и Луцк; велось наступление на Украину. Последние слабые надежды на солдатский мятеж и революцию рухнули окончательно. Вопрос теперь стал ребром: мир или война.
Вновь ЦК партии собрался на заседание. Ленин повторил свое предложение о немедленном принятии предложенных условий мира. Троцкий вновь выступил против, подчеркнув, что следует обратиться к Центральным державам, чтобы они вновь сформулировали свои условия. Сталин на этот раз начал склоняться на сторону Троцкого. «Подписывать мир необходимо, — сказал он, — но мы можем и начать переговоры».
Слово взял Ленин:
«Шутить с войной нельзя... раз война, так нельзя было демобилизовать... крах революции неизбежен, если дальше занимать политику среднюю... Теперь нет возможности ждать. Это значит сдавать русскую революцию на слом... Если запросить немцев, то это будет только бумажка... Бумажки мы пишем, а они пока берут склады, вагоны... История скажет, что революцию вы отдали. Мы могли подписать мир, который не грозил нисколько революции... Теперь поздно «прощупывать»... Революция в Германии еще не началась, а мы знаем, что и у нас наша революция не сразу победила. Здесь говорили, что они возьмут Лифляндию и Эстляндию, но мы можем их отдать во имя революции. Если они потребуют вывода войск из Финляндии — пожалуйста, пусть они возьмут революционную Финляндию. Если мы отдадим Финляндию, Лифляндию и Эстляндию — революция не потеряна... немцы хотят хлеба [с Украины] — они его возьмут и пойдут назад... Я предлагаю заявить, что мы подписываем мир, который вчера нам предлагали немцы...»
Однако здравые аргументы Ленина не сразу возымели воздействие на присутствующих. Яростные споры продолжались в течение трех часов. Но разум в конце концов восторжествовал. Уже поздним вечером Троцкий склонился к поддержке ленинского предложения, и оно было принято 7 голосами против 6. За голосовали Ленин, Троцкий, Сталин, Свердлов, Сокольников, Зиновьев и Смилга; против — Бухарин, Иоффе, Ломов, Крестинский, Дзержинский и Урицкий. Около полуночи Гофману была направлена радиограмма, уведомляющая германское правительство, что, решительно и до конца выражая свой протест, «Совет народных комиссаров видит себя вынужденным, при создавшемся положении, заявить о своей готовности формально подписать тот мир на тех условиях, которых требовало в Брест-Литовске германское правительство».
В течение четырех дней большевики не получали ответа — принимается их капитуляция или нет. Первой реакцией на их радиограмму было безапелляционное требование Гофмана, чтобы они подтвердили свое согласие в письменном виде и доставили его «германскому коменданту Дюнабурга». Курьер с этим документом был отправлен из Петрограда немедленно, но после его отбытия никаких сообщений от немцев более не последовало.
А вот Петроград не молчал — он весь буквально бурлил, причем не только политически. Здесь теперь поняли, что немцы будут неумолимо наступать, пока не возьмут Петроград. Буржуазия этому очень радовалась и открыто заявляла о поддержке Гогенцоллернов. Посольства стран Антанты спешно готовились к эвакуации из Петрограда.
Меньшевистские и эсеровские газеты резко критиковали большевиков за их пассивную и трусливую политику. Влиятельная группа московских большевиков ушла со своих партийных постов, выражая таким образом несогласие с линией Центрального комитета, и заявила, что будет открыто вести агитацию за революционную войну. Даже союзники большевиков, левые эсеры, подвергли критике большевистскую политику в своих газетах. Никогда в России с такой яркостью не проявлялась свобода слова, как в те дни.