March 24th, 2019

Джон Уилер-Беннет о Брестском мире. Часть VIII

Из книги Джона Уилер-Беннета "Брестский мир. Победы и поражения советской дипломатии".

Телеграмма о принятии Россией германских условий была получена в Берлине в 7.30 утра 24 февраля, однако в рейхстаге стало известно об этом лишь два дня спустя… Представитель партии центра Эрцбергер демонстративно приветствовал условия мира, утверждая при этом, что они соответствуют мирной резолюции рейхстага от 6 июля 1917 г.! Но дальше всех пошел Штреземан. «Не переговоры с Троцким, не мирная резолюция рейхстага, не призыв Ватикана, — возбужденно вещал будущий лауреат Нобелевской Премии мира и участник переговоров в Локарно, — а наступление, осуществленное несокрушимой германской военной мощью, принесло нам мир на Востоке».
Резкое осуждение условий договора со стороны левых прозвучало в выступлении Шейдемана. «Социал-демократическая партия Германии никогда не стремилась делать то, что сейчас делается в отношении России, — говорил он, и его седая козлиная бородка вздрагивала от возмущения. — Мы боролись, защищая нашу страну от царизма, но мы не боремся и не собираемся бороться за расчленение России... Политика, проводимая в отношении России, — это не наша политика, и она нам совершенно чужда... Мы не хотим сейчас стремиться к диктату и доминированию над другими, поскольку это приведет к тому, что нам придется заключить с Антантой мир на тех же условиях, на которых Ленин и Троцкий заключают его сейчас с Четверным союзом». Сказав это, он сел на свое место под насмешливые крики и свист со стороны правых.
Однако многие социалисты с презрением встретили капитуляцию России. «Можно лишь содрогнуться при мысли о том, с какой легкостью большевики отдают российскую территорию, — писал Фридрих Стампфер. — Германские социал-демократы никогда бы так не поступили, окажись они в аналогичных условиях». Прошло менее года, и в Версале германским социал-демократам представилась возможность отказаться поставить свои подписи под мирным договором, который они гневно клеймили. Но они его подписали.
[Читать далее]
Если считать умение и способность выдерживать напор критики одним из признаков великой личности, то Ленин, безусловно, являлся одним из величайших людей в истории. Не было другого человека в России и во всей Европе, которого бы так же чернили и поносили, как его, после опубликования Брест-Литовского мирного договора. Старые враги, давняя ненависть которых возродилась и усилилась, открыто обрушились на него, а старые друзья, которые вместе с ним прошли через взлеты и падения, разделяя и страдания, и радости, теперь покинули его и присоединились к тем, кто злословил в его адрес. Вновь на него посыпались обвинения, что куплен на немецкое золото; вновь обстоятельства его возвращения в Россию подавались как свидетельство его тайных связей с врагом; вновь ему на улице бросали в лицо: «Предатель!» Оказавшийся в одиночестве, но не сдавшийся и оставшийся непоколебимым, покинутый теми, кому он доверял и в кого верил, Ленин продолжал проводить ту политику, в правильности которой он был убежден, считая, что необходимо идти на вынужденные жертвы ради спасения революции.
Его противники времени даром не теряли и готовились выступить против него. К левым эсерам присоединились и «левые коммунисты» во главе с Бухариным, которые заявили о своем выходе из партии сразу после решения Центрального комитета принять немецкий ультиматум. В эту группу помимо Бухарина входили Радек, Крестинский, Александра Коллонтай и свирепого вида нарком по делам флота Дыбенко (с ним Коллонтай была не только соратником по революционной борьбе, но и состояла в гражданском браке; судя по всему, этот брак совершенно ее измучил), а также Урицкий, Покровский и Пятаков, то есть туда входили те, кого Ленин еще до революции клеймил за их колеблющуюся позицию. Теперь они объединились и стали выпускать газету «Коммунист», главной целью которой был срыв мира и разоблачение «постыдной» политики Ленина.
Личное отношение Ленина к этому мирному договору представляется достаточно ясным, хотя его довольно непросто сформулировать. Мирный договор должен быть ратифицирован, и в то же время его не следовало соблюдать. «Я не собираюсь его читать, — сказал Ленин вернувшимся из Бреста членам российской делегации после окончания конференции, — и также не собираюсь его выполнять, если только меня к этому не принудят». Для того, чтобы дать объяснение кажущейся противоречивости этой двойственной (а на самом деле двуединой) политики, надо понять психологию Ленина-революционера и его отношение к той конкретной исторической ситуации, в которой оказалась русская революция. Для того чтобы спасти революцию, надо ратифицировать мирный договор. Белые армии сосредотачиваются и набирают силу на севере, востоке и юге, и для того, чтобы отразить эту угрозу, у Красной армии, которая, благодаря неиссякаемой энергии Троцкого и под его жестким контролем, мучительно и болезненно рождалась из старой царской армии, руки не должны быть связаны из-за необходимости выполнять и другие задачи. Однако следует идти на нарушение договора, причем не столько положений, касающихся политических и территориальных вопросов, поскольку для революционера вопрос о том, где проходит граница, не является основным, сколько тех его положений, которые запрещают ведение пропаганды как на территории Центральных держав, так и на территориях, только что отторгнутых от России. Хотя Финляндия, Эстония, Ливония, Курляндия, Литва, Польша и Украина больше не входили в состав России, Ленину ни на мгновение не приходила мысль бросить местный пролетариат на произвол судьбы, оставив его на милость новых хозяев. Вся сила и энергия работы пропагандистской машины, а также Третьего интернационала, задача создания которого была уже им поставлена, должна быть обращена к народам этих стран, как и народам Германии и Австро-Венгрии, и никакой договор не может и не должен быть этому помехой.
Было у Ленина и еще одно соображение, и оно также было сопряжено с определенными сложностями. Никто не мог поручиться, что Германия будет строго соблюдать условия мирного договора и не будет относиться к нему так же, как относился к нему и сам Ленин. Хотя наступление немцев было остановлено в районе Чудского озера, оно могло возобновиться в любой момент под любым предлогом. На юге оно продолжалось. Украина быстро превращалась в оккупированную территорию. Более того, нельзя было исключать, что всеобщее негодование и возмущение по поводу условий мирного договора, подогреваемое зажигательными призывами сверхрьяных революционных патриотов, приведет к взрыву, который повлечет за собой возобновление войны с Германией. На случай подобного развития событий Ленин хотел заручиться поддержкой «разбойников-империалистов Антанты» против «разбойников-империалистов Центральных держав».
Вот здесь и начинались сложности. На Дальнем Востоке стремительно росла угроза для русской революции, аналогичная той, которая исходила от Германии на Западе. Практически с того момента, как царская Россия начала погружаться в хаос, Япония стала ясно демонстрировать свой интерес к Сибири, а после подписания Брестского мира в Петроград стали постоянно приходить сообщения, что Япония готовится к захвату Приморья и что такой шаг получит одобрение со стороны держав Антанты.
Согласно германскому ультиматуму, на ратификацию мирного договора отводилось две недели, и Ленин направил всю свою кипучую и неослабевающую энергию на решение поставленных задач. Возможно, единственный актив, имевшийся в его распоряжении, заключался в том, что он был совершенно свободен от каких-либо ограничений, налагаемых необходимостью соблюдать правила игры. Игра, которую он вел, не имела правил...
Подготовившись к бою, Ленин собрал 6 марта VII съезд большевистской партии и одновременно ответил на резкую критику и нападки на него, сделанные в первом номере газеты «Коммунист» (от 5 марта 1918 г.). «Ни один убежденный революционер, — писали Бухарин и Радек, — не согласится с таким бесчестьем... мы должны умереть достойно, с мечом в руках и с криком: «Мир — это бесчестье, война — это честь!» Ленин ответил на этот бред с сознательной иронией, относясь к своим противникам как к парочке дерзких школяров. «Кто хочет учиться у уроков истории... — писал он, — тот вспомнит хотя бы войны Наполеона I с Германией. Много раз Пруссия и Германия заключали с завоевателем вдесятеро более тяжелые и унизительные (чем наш) мирные договоры... Мы заключили Тильзитский мир. Мы придем и к нашей победе, к нашему освобождению, как немцы после Тильзитского мира 1807 года пришли к освобождению от Наполеона в 1813 и 1814 годах. Расстояние, отделяющее наш Тильзитский мир от нашего освобождения, будет, вероятно, меньше, ибо история шагает быстрее. Долой фанфаронство! За серьезную работу дисциплины и организации!»
Ленин был разозлен. Эти идиоты говорят о бесчестье и «постыдности» мирных условий, но если бы они послушали его раньше, то условия не были бы такими тяжелыми. «Произошло как раз то, что я и предполагал!» — кричал он на них.
«Вместо изначальных брестских условий, мы имеем гораздо более тяжелые. Ответственность лежит на тех, кто те первоначальные условия отклонил. Этим отказом вы помогли германскому империализму, который захватил миллионы тонн наших ресурсов — орудий, боеприпасов и продовольствия... Нам все равно пришлось пойти на это (подписать мир)... Но «Коммунист» отвергает теорию передышки».
Три дня шли нескончаемые и страстные споры, съезд захлестнула разгоревшаяся яростная схватка Наконец, 8 марта в конце дня Ленин поставил на голосование предложенную им резолюцию, главная цель и смысл которой были выражены в ее первом абзаце:
«Съезд признает необходимым утвердить подписанный Советской властью тягчайший, унизительнейший мирный договор с Германией, ввиду неимения нами армии, ввиду крайне болезненного
состояния деморализованных фронтовых частей, ввиду необходимости воспользоваться всякой, хотя бы даже малейшей, возможностью передышки перед наступлением империализма на Советскую социалистическую республику».
Ситуация была обрисована перед съездом во всей ее сложности. Мы не в состоянии воевать, мы должны подписать мир. Безжалостная и неумолимая логика и правдивость этих аргументов, взывавших к разуму и ясному рассудку, пробивалась сквозь пену и яркую мишуру цветастой и воинственной революционной фразы. В конце концов большинство решило смотреть в глаза фактам и правде жизни и проголосовало за точку зрения Ленина; предложенная им резолюция о войне и мире была принята 30 голосами против 12 при 4 воздержавшихся, среди которых был и Троцкий.
В этой борьбе, разгоревшейся внутри партии, Ленин добился успеха и отстоял свою линию. Но в ходе этой борьбы он также продемонстрировал истинное величие своей личности: хотя он был нетерпим и непримирим в отношении той глупости и слепоты, которую демонстрировали ряд его товарищей по партии, он никогда не затыкал им рот и давал возможность полностью высказать публично все свои аргументы. Он мог реагировать на их взгляды с безжалостной иронией и уничтожающей критикой, но он никогда не позволял себе прибегать к грубому подавлению их точки зрения, не говоря уже о репрессивных мерах в отношении тех, кто придерживался иной точки зрения, чем он сам. В этой борьбе Ленин не проявил абсолютно никакой мелочности; он, вне всякого сомнения, был гораздо более великодушным противником, чем Сталин некоторое время спустя. В тот момент на карту была поставлена судьба революции, но Ленин все равно давал своим противникам возможность высказаться и внимательно их выслушивал; он «уничтожал» их исключительно силой и убедительностью своих аргументов.



Телевидение — Обитель зла или «Зеркало русской деградации»?

Взято отсюда.

Российское телевидение давно вызывает у граждан массу негативных эмоций, а за прошедший год, когда на страну обрушились откровенно антинародные реформы, активно поддержанные с телеэкранов, кредит доверия данному СМИ практически исчерпался. Закрытость производственного процесса от посторонних взглядов, сравнительно небольшой штат сотрудников приводит к тому, что большинство граждан, лично не знакомых с телевидением изнутри, имеют о нём весьма превратное представление. Кому-то оно кажется средоточием богемы с неотъемлемыми кокаином, блэкджеком и шлюхами, кому-то Министерством пропаганды нарождающегося рейха, абсолютно все сотрудники которого в едином идейном порыве денно и нощно протирают и калибруют адские излучатели, строчат выжигающие мозги тексты; многим кажется, что на телевидении не может быть людей нормальных, честных, порядочных или просто обычных, а тем более людей левых взглядов. Что таких сразу вычисляют и замуровывают в бетон в подвалах Останкино. Это, кстати, ещё один миф — что государственное телевидение сконцентрировано в Останкино.
Давайте попробуем разобраться, что есть современное российское телевидение, и кто те люди, что его создают.
На самом деле, любой федеральный телеканал больше всего напоминает небольшой многопрофильный завод, который поточно производит кучу разной продукции. В этом цеху — новости, в соседнем — ток-шоу, в следующем — музыкалка, в том дальнем — документалка. Работники цехов не особо пересекаются друг с другом и могут даже не интересоваться и не знать, что ещё выходит на этом же канале кроме их программы. Многие телевизионщики либо не смотрят телевизор вообще, либо смотрят только то, что им нужно по работе.  Часть продукции, выходящей на канале, заказывают или покупают готовой у сторонних более мелких производителей.
[Читать далее]
Большая часть работников ТВ — техники того или иного направления: операторы, монтажёры, осветители, сисадмины, кабельщики, инженеры по связи и серверам, водители, уборщицы, ассистенты и режиссёры и так далее. Режиссёр прямого эфира — это в чистом виде техник, который координирует действия всех, кто обеспечивает прямой эфир, — вроде авиадиспетчера, который ведёт ВСЕ самолёты сразу. Творческая составляющая в их работе присутствует, но при поточном производстве она очень быстро превращается в такую же поточную рутину. Так же творчеству не способствует хроническая нехватка времени. Новости, например, постоянно делаются в цейтноте — за 20-30 минут до эфира надо успеть снять событие (и тут не до построения кадра, снять надо хоть что-то), успеть перегнать это на канал, кто-то должен это отсмотреть, выбрать нужное и вставить в сюжет. При таком аврале до половины сюжетов может выходить в эфир буквально через секунды после окончания монтажа. Не выйти в эфир новостной сюжет не может, это КОСЯК КОСЯКОВ, это недопустимо. Хоть какой — с плохим звуком, с кривым монтажом, с отвратительной картинкой, но сюжет должен выйти в эфир. Это не программа, которую делают заранее и могут снять с эфира, перенести и так далее. Тут всё на острие. Поэтому для работников тех же новостей и на работе, и в жизни 5 минут — это ОЧЕНЬ МНОГО ВРЕМЕНИ.
Что же представляют из себя эти люди, как они относятся к своей работе? Подавляющему большинству из них — наплевать. Они не более политизированы, чем вообще любой другой человек в стране, кем бы он ни был по профессии. Они просто делают свою работу.
Работу, как видно из вышесказанного, очень нервную, суетную и очень сильно выматывающую физически и эмоционально. Это не к тому, какие телевизионщики несчастные, а в качестве пояснения, ПОЧЕМУ всем наплевать. Просто нет ни времени, ни сил задуматься и вникнуть. Хочется побыстрее закончить и отвалить. Кроме того, на телеке очень много иногородних, которым нужно платить за жильё, одеваться, питаться, и для этого многие работают на двух, а то и трёх работах. Баснословные зарплаты у рядовых работников ТВ — миф. На Первом канале ещё более-менее, а на остальных — нет. То есть, иногороднему в Москве на одну зарплату не прожить никак, а москвичи шиковать не смогут. Поэтому нормальной практикой является ситуация, когда монтажёр, ассистент, режиссёр одну неделю (график на телеке почти везде в тех же новостях 7/7) работает на одном канале, а другую — на другом. То есть люди работают по 8-12 часов ЕЖЕДНЕВНО, без выходных, изредка «выкупая» себе выходной за стоимость рабочего дня или чуть дороже. И таких людей довольно много. Руководству на это наплевать, эти люди не светятся в кадре, так какая разница, где и что они делают в свободное от работы время? Так же совмещают те, кто работает сутки/трое — иногда до трёх работ. Операторы, которые в штате, не халтурят на других каналах, поскольку их фамилии звучат в конце сюжетов и фигурируют в титрах. Приходится искать подработку просто на стороне — рекламные ролики, проекты маленьких студий, фильмы, свадьбы, — всё зависит от квалификации и личных связей. При таких нагрузках становится вдвойне наплевать на содержание того, что ты делаешь за деньги, которых тебе едва хватает или удаётся урвать на стороне. А уж если на стороне предлагают хорошие деньги, то тут многие закроют глаза на всё что угодно — реклама финансовой пирамиды, микрокредитной организации, агитационный ролик кандидата в депутаты, разгромный ролик про кандидата-конкурента. Это всё равно будет снято, смонтировано и оплачено. Так почему не получить эти деньги? У всех есть семьи, дети, нужды. Таким образом, «пособники дьявола» на поверку оказываются обычными людьми, такими же, как те, кто их клеймит, с теми же заботами.
А с чего бы им быть другими? Попадают эти люди на телевидение, как правило, по знакомству и из самых разных профессий — от врача-гинеколога до лётчика-истребителя, от повара до инженера по ремонту металлорежущих станков. Профильного образования почти не существует, кроме операторского. Монтажу учат на разных курсах, работать на прямом эфире можно научиться только работая на прямом эфире, то есть уже на телеканале. Начинают с работы, не требующей никакой квалификации вообще — референты (разнести бумажки, принять звонки, покрутить ведущему суфлёр на эфире), администраторы (мальчики или девочки на побегушках), ассистенты оператора (таскать и раскладывать штатив, менять аккумуляторы на камере, таскать тяжеленные сумки с оборудованием) и так далее. Между делом можно попробовать прямо на месте поучиться на какую-то более конкретную профессию — оператора, ассистента режиссёра (с прицелом на режиссёрскую должность), монтажёра. Можно попробовать писать тексты и, если они понравятся, тебе дадут для начала писать подводки к сюжетам, потом что-то большее, а позже можно вырасти до редактора ­— того, кто пишет короткие тексты, которые зачитывает в эфире ведущий, а впоследствии могут доверить писать и озвучивать большие сюжеты на разные темы; и вот ты уже райтер, обозреватель. Иногда знакомый может сразу взяться обучать тебя чему-то конкретному, вроде монтажа или съёмки. Ничего непостижимого, требующего каких-то особых талантов или генетических особенностей ни в одной телевизионной профессии нет.
Теперь о тех, кто непосредственно отвечает за содержание — рядовых корреспондентах, редакторах, авторах и шеф-редакторах. Как это ни странно, но большинству из них тоже наплевать. На телеке как нигде быстро осознаётся: не сделаешь ты — сделает другой, сделает прямо сейчас у тебя на глазах. А ты пойдёшь искать работу на крошечном глобусе телевидения, где все всех знают, и любой косяк или демарш в одном месте мгновенно становится известен во всех других местах, — и тебя там уже не ждут. Практически у всех контракты сроком на год. Так руководству проще отчитываться и влиять на лояльность сотрудников. Но и разоррвать контракт раньше срока дело несложное. Поэтому, когда поступает задание вылизать очередного персонажа в известном месте — затыкай нос и делай. А потом сплюнь и выброси из головы. Да и не каждый день такое достаётся. Компенсацией за это — несколько бо́льшие в среднем и по сравнению с техниками зарплаты, интересные командировки, встречи с разными людьми, движуха, — короче, всё то, ради чего идут в журналистику.
Есть небольшое количество тех, кто поддерживает и одобряет происходящее в стране, но их очень мало. Большинство политэкономическую ситуацию оценивают — «Ну и чё? Везде так». Хотя за последний год и в этой среде заметно возросло недовольство. И не просто ситуацией в стране, а и тем, что приходится про эту ситуацию врать, подписываясь своим именем и за не баснословные деньги. Единицы даже начали почитывать классиков марксизма-ленинизма. Но у большинства недовольство, к сожалению, не отразилось на понимании реальных причин происходящего или отчётливом стремлении в этом разобраться.
На первый взгляд, такое кажется странным — этим-то людям по определению надо разбираться в вопросе, хотя бы проявлять интерес к теме, изучать. Но тут срабатывает другой момент. За редким исключением, типа военкоров или специалистов по какой-то стране или отрасли, журналист — профессиональный дилетант. И это не удивительно. Задача журналиста — независимо от ситуации, события, времени и места мгновенно во всё вникнуть настолько, чтобы в коротком сюжете понятным языком объяснить зрителю, что происходит. И вот вчера он пишет и монтирует сюжет про химатаку в Сирии (ни разу не побывав в Сирии и с трудом сдав в школе химию на трояк, просто кроме него это было некому поручить — у всех другие темы и задания), сегодня он на пожаре в торговом центре, завтра на вручении наград в Кремле, послезавтра летит с президентом на саммит, а по возвращении делает прямое включение от крещенской проруби; и так каждый день. Обратной стороной этой универсальности и разносторонности и является дилетантизм. Некоторая специализация существует, типа этот больше по культуре, этот больше по войне, а этот больше по экономике. Её не культивирует руководство, она — результат почти исключительно личного стремления человека или простого случая. Но грани эти всё больше стираются (чему нередко способствует руководство, стараясь растить в коллективе «универсальных солдат») и те, кто раньше писал о культуре (которой всё меньше в тех же новостях) и не смог быстро перестроиться на криминал и политику, просто уходят в какие-то тематические передачи, которые ещё остались.
В конечном итоге, на не-поверхностное изучение вопроса просто не остаётся ни сил, ни времени, ни желания. Потому что журналист ровно такой же человек, как и любой другой. У него есть жена/муж, дети, мамы, папы, личные и семейные дела, и так далее. А рабочий день ненормированный, и придя на работу к 8 утра — запросто можно уехать домой в 5 утра следующего дня после трёх прямых включений с пожара и большого обзорного сюжета на итоговую программу про этот пожар, а к 5 вечера того же дня выйти на восьмичасовое дежурство. Или слетать из Москвы на Дальний Восток военным бортом, чтобы потратить там 20 (ДВАДЦАТЬ!!!) минут на съёмку стендапа на фоне конкретного места и тут же вернуться в Москву писать и монтировать про это сюжет. Это снова не чтобы вызвать жалость, а для пояснения ситуации. В итоге, если не наплевать, — свихнёшься. Радуйся тому, чему можно радоваться, а на остальное забей.
Но как же это возможно?!! Они же на всю страну вещают! Им же верят, по их словам судят о происходящем! — именно так думает обыватель, именно на такое отношение к себе рассчитывает.
На эти вопросы мы попробуем ответить ниже, а пока от рядовых работников перейдём к передовикам эфира и властителям народных дум — авторам и ведущим различных политических программ и ток-шоу и сути этих программ. Начнём с последнего.
У телевидения есть две задачи. Назовём их внешней и внутренней. Внешняя ставится руководством страны (если канал государственный, или государство может влиять на его содержание) или владельцем телеканала. Примером последнего является деятельность подконтрольных в конце 90-х — начале 2000-х годов Гусинскому НТВ и Березовскому ОРТ. Если коротко, то эта задача заключается в пропаганде государственной или частной политики, взглядов и так далее. Внутренняя задача заключается в расширении охвата аудитории. Это позволит, с одной стороны, больше заработать на рекламе самим и получить больше средств от владельца — с другой стороны. Эти задачи взаимосвязаны и взаимозависимы — чем шире охват и лучше финансирование, тем эффективнее пропаганда, чем эффективнее пропаганда, тем лучше её финансируют.
Внутренняя задача-максимум для телеканала — чтобы все зрители смотрели только этот телеканал и вообще не выключали телевизор. Утопия, но стремятся именно к этому. Даже в эфире от ведущих можно услышать — «Не переключайтесь, а лучше ВООБЩЕ НЕ ВЫКЛЮЧАЙТЕ НАШ КАНАЛ»!!! «Мы боремся за каждого зрителя!» — девиз любого телеканала. Всё ради хайпа, который здесь называется рейтингом. Как удержать зрителя? Рецепты давно известны:
— пугать всем подряд, а каждый сам себе выберет по душе — кто новость про американскую угрозу, кто сериал про тяготы жизни ментов/предпринимателей/сирот/домохозяек/ (нужное подчеркнуть, недостающее вписать), кто передачу про опасные продукты или лекарства, — страхов хватит на всех
— смешить и развлекать — шутки, песни, пляски, побольше молодых, крепких и как можно более обнажённых тел, скандалы, интриги, расследования.
— рассказывать о подвигах таких же простых людей, как зритель, создавая у последнего иллюзию причастности.
— рассказывать о подлости, мерзости, о проявлении худших человеческих качеств у таких же простых людей, как зритель. Тут причастность и так ощущается напрямую.
— стимулировать и мотивировать, хотя, по сути — создавать иллюзию социальных лифтов — истории про Золушку не теряют актуальности.
С задачей пугать и создавать иллюзию причастности лучше всего справляются ток-шоу. Для максимальной эффективности необходимо представить зрителю как можно больше разных (и неважно, насколько они обоснованы) точек зрения и как можно более разных носителей этих точек зрения. От откровенного бреда с элементами истерики, до разумно звучащего, сказанного спокойным уверенным голосом, но… тоже бреда. Трезвая оценка крайне нежелательна, а если вдруг она прозвучит, то на ней нужно дать оттоптаться по очереди всем остальным участникам — малограмотным пройдохам, самозваным экспертам в ими же придуманных областях, откровенным врагам (как внутренним, так и внешним), истеричным политикам, пустоголовым представителям говна нации — «творческой интеллигенции» и вообще всем, кого удастся затащить в студию. Лишь бы говорили без запинки, лишь бы создавали видимость уверенности в своих словах. Чтобы каждый зритель мог выбрать себе положительных и отрицательных героев и следить за их перемещениями с одного канала на другой, скачками с одной темы на другую, и так далее. ЗРИТЕЛЬ НЕ ДОЛЖЕН ВЫКЛЮЧАТЬ ТЕЛЕВИЗОР.
Нередко среди участников может оказаться и журналист этого же или другого (по взаимной договорённости) телеканала, если он является редким специалистом по какой-то теме. Нужен специалист по войне в Сирии — есть Евгений Поддубный. Точку зрения «независимой журналистики» отстоит Майкл Бом. Аркадий Мамонтов замолвит слово «за царя и отечество», а Константин Сёмин любую ситуацию рассмотрит с марксистской точки зрения. Эти люди сумеют удержаться в рамках дозволенного в эфире, они сделают это за свою обычную зарплату (то есть их не придётся отдельно покупать, как некоторых других участников), а после записи они вернутся к своим прямым обязанностям за ту же зарплату. И нет никакого противоречия в том, что монархист Мамонтов и марксист Сёмин работают вместе на одном государственном телеканале. Их личные убеждения и политические взгляды никому не интересны, пока они в эфире не говорят совсем уж лишнего (а любую такую попытку можно оборвать и заткнуть ещё в ходе записи или вырезать позже, авторские программы и фильмы отредактировать или просто снять с эфира) и по совокупной деятельности обходятся дешевле покупных горлопанов, они оба одинаково полезны и будут работать на государственном канале.
Любой специалист в толпе упомянутых выше профессиональных дилетантов полезен и ценен, особенно если как специалист он развивается за свой счёт и в свободное от работы время. Как говорится — это просто бизнес.
Ведущий ток-шоу, играя роль рефери над схваткой, изображая беспристрастность и заинтересованность в установлении истины, на самом деле следит за тем, чтобы бой не утихал и был как можно жарче. Он с лёгкостью прервёт любого оратора, если другой уже готов наброситься на слова оппонента, а в некоторых случаях не прочь и сам вступить в драку (в том числе и физически) на «правильной» стороне. А правильной для них всегда будет сторона тех, кто пишет и принимает законы и тех, в чьих интересах эти законы принимаются. Тех, кто получает от существующего положения или его изменения наибольшую выгоду. И уже абсолютно откровенно на этой стороне выступят маститые интервьюеры, политические обозреватели, авторы и ведущие итоговых программ, добившиеся высокого положения в системе и дорожащие им. Их поставленные голоса, отточенные интонации, выверенные формулировки и отработанные жесты в кадре не должны оставить у зрителей никаких сомнений в том, что, несмотря на трудности (а кто говорил, что будет легко?), мы уверенно движемся правильным путём. Изучаем и учитываем все прошлые ошибки, доверяем прогнозы и построение маршрутов самым опытным специалистам, ставим перед собой самые актуальные задачи и находим лучшие (или безальтернативные) пути их решения. И мы, конечно же, не хотим и не допустим повторения ужасных ошибок нашего смутного прошлого, никогда не вернёмся к «доказавшим свою несостоятельность утопическим идеям и фантазиям некоторых одиозных политических фигур». Лимит на революции исчерпан, путь к прогрессу очевиден, и он состоит в эволюционном развитии нынешней системы, как показавшей по всему миру свою эффективность и состоятельность. И так далее, и тому подобное.
Вот эти люди прекрасно понимают, что происходит, и какой вклад они сами делают в происходящее. Их зарплаты сравнимы с зарплатами целых отделов, работающих на них. Они на короткой ноге с хозяином и на коротком же поводке у него. Но ошейник не сильно трёт и поводок не сильно тянет. А лёгкий дискомфорт полностью окупается блестящей карьерой и щедрым содержанием.
Они — власть. Пусть четвёртая, но власть. Интеллектуальная элита общества, пастыри и пастухи.
На самом же деле они — обычные козлы, ведущие оболваненное ими стадо на живодёрню. А те из них, кто не успевает или в экстазе от собственной значимости не хочет вовремя прогибаться под меняющиеся запросы изредка меняющихся хозяев — выходят в тираж и доживают свой век либо в соседних странах, либо в забвении. Но на их место всегда найдутся другие — молодые, проворные, гибкие и услужливые.
Подведём итог и попробуем ответить на заданный раньше вопрос — как же это возможно? Телевидение, за исключением руководящей верхушки и главных глашатаев, состоит из тех, кому так же, как и подавляющему большинству, вообще наплевать на то, куда их работа катит мир. При этом если спросить этого же обывателя — а тебе не стыдно лить пальмовое масло в сыр? А тебе не стыдно шприцевать курицу для увеличения веса? А тебе не стыдно месить некондиционный раствор и класть на него кирпич, зная, что через год-два вся стена трещинами пойдёт? Ответом скорее всего будет — а что я могу сделать? Я маленький человек, я наёмный работник, меня не будут слушать, а просто уволят и возьмут другого, а мои дети будут голодать, пока я буду искать новую работу. Правильно. И точно так же поступят со взбрыкнувшим журналистом или редактором, а на его место возьмут другого, который не взбрыкнёт. А если тебя вдруг повысят до начальника цеха или прораба, ты уже сам будешь следить, чтобы пальмового масла налили достаточно, чтобы курицу шприцевали тщательно, чтобы раствор месили, как велено, а не как положено. Получается, что нет между вами ПО СУТИ никакой разницы. Вы оба едите сыр с пальмовым маслом, сделанный тобой, оба живёте в построенном кем-то третьим трескающемся доме и все трое смотрите в эфире враньё, сделанное одним из вас. И ни у кого из вас нет ни времени, ни сил, ни желания разбираться в том, почему так происходит, что с этим делать и как изменить. Зато масса претензий друг к другу.
Вы — зеркало друг друга. Так нечего на зеркало пенять. Пора от него отвернуться и увидеть мир таким, какой он есть, а не в отражении телеэкрана.
Нас, создающих этот мир своими руками, — миллионы! А тех, что сидит у нас на шее, правит и погоняет, обманывает и обирает, стравливая нас друг с другом, — сотни, тысячи. Они умело делят нас по национальностям, вероисповеданиям, региону проживания, уровню доходов, квалифицированности или престижности труда и так далее. Но сами они при этом не делают и не производят вообще ничего. Если завтра исчезнут все собственники средств производства и все представители власти, ничего не изменится. Мы так же продолжим работать и создавать окружающий нас мир. А вот если исчезнут все каменщики, или все пилоты, или все хлебопёки, через сутки, если не раньше, начнётся коллапс, паника, начнут рушиться экономики континентов. А если вместе с представителями указанных профессий исчезнут телевизионщики, то мир рухнет, так и не поняв, что рухнул и отчего это произошло.
Поэтому пора нам начинать уже видеть в любом человеке труда — брата, а не конкурента и не корень наших бед. А корень бед увидеть там, где он есть, — в присвоении не по труду, в присвоении без труда, в присвоении по праву владения. При том, что само это право придумано и утверждено… этими же владельцами! Разобраться в этом несложно и недолго. Но для этого придётся набраться смелости и немного потрудиться.



Джон Уилер-Беннет о Брестском мире. Часть IX

Из книги Джона Уилер-Беннета "Брестский мир. Победы и поражения советской дипломатии".

Ведя борьбу за мир, Ленин в то же время хотел подстраховаться на случай войны, которая могла возобновиться, если бы немцы вдруг предприняли неспровоцированную попытку продолжить наступление или же в том случае, если бы мирный договор не был ратифицирован съездом. Будучи серьезно озабочен и обеспокоен возможной японской агрессией в восточной части страны, Ленин был готов пойти на пересмотр своей политики и использовать весь свой политический вес и авторитет для того, чтобы не ратифицировать мирный договор при условии предоставления «империалистическими» правительствами Антанты и США гарантий помощи против империалистов Германии и Японии.
В конце февраля 1918 г. Ленин и Троцкий решили направить Каменева с секретной миссией в Лондон и Париж, чтобы заручиться поддержкой со стороны Антанты для оказания сопротивления Германии и отказа заключать с ней мир, при условии, что эта поддержка ограничится западными районами России и будет полностью исключена возможность привлечения к ней Японии.
Эта миссия полностью провалилась, что не могло не служить определенным сигналом.
[Читать далее]
Тем временем Брюс Локкарт установил очень тесные и доверительные отношения с Троцким, который предельно откровенно говорил ему о тех опаснейших последствиях, которые может иметь вторжение Японии в Сибирь, и о возможном сотрудничестве союзных государств с большевиками, направленном против Германии. Как считали Ленин и Троцкий, если целью Людендорфа было свержение советского правительства и приведение к власти другого правительства, которое являлось бы германской марионеткой, то в интересах союзников оказать Советской России немедленную помощь в сопротивлении Германии. На Локкарта эти доводы произвели большое впечатление; он был убежден, что именно таким образом можно было задержать крупные немецкие силы на Восточном фронте, не позволив их немедленно использовать для подготавливающегося немцами весеннего наступления на Западном фронте. Поэтому Локкарт немедленно направил в английский МИД рекомендации отказаться от поддержки любых планов японской интервенции в восточные районы России и оказать России любую необходимую помощь в случае агрессии со стороны Германии. Это было мнение человека, который знал ситуацию на месте и изнутри и высказывал свои соображения профессионально, честно и непредвзято.
Однако Англия в то время еще не определилась окончательно, какую линию проводить в отношении Советской России; она все еще пыталась распутать клубок из самых разных идей и подходов и нащупать, наконец, какая линия была бы для нее оптимальной. Испытывая понятное замешательство в связи с событиями русской революции, справедливо опасаясь проникновения на запад коммунистических идей и практики, по-прежнему оставаясь до конца не разубежденными в том, что Ленин и Троцкий являются платными агентами Германии, правящие круги Англии следовали рекомендациям своей разведки и оказывали поддержку любым силам, которые можно было считать «антигерманскими». Поскольку Япония заявляла, что единственной целью ее действий в Сибири является попытка воспрепятствовать Германии установить экономическое господство в азиатских районах России, английское правительство поддержало действия Японии в Сибири; поскольку белые армии Алексеева и Корнилова представляли ту старую Россию, вместе с которой союзники воевали против Германии и обладали двойным преимуществом, будучи одновременно антибольшевистскими и антигерманскими, Англия оказывала им как моральную, так и материальную помощь. А теперь, когда советское правительство обратилось за помощью для отражения дальнейшей агрессии со стороны Германии, британский кабинет склонялся к тому, чтобы оказать ее, не прекращая при этом той деятельности в России, которой он уже до этого занимался, при этом, очевидно, не учитывая и не осознавая, в какое двусмысленное и противоречивое положение Англия за счет этого попадала. Более того, английское правительство наивно полагало, что Ленин и Троцкий будут больше верить в добросовестность крупнейших капиталистических держав, чем те в добросовестность большевиков.
Отсутствие у английского правительства понимания того, что действительно происходит в России, оказывало на Локкарта удручающее впечатление. Находясь именно под таким впечатлением, он отправился на свою первую встречу с Лениным, которая состоялась в Смольном 2 марта 1918 г. Когда он увидел этого коренастого человека с красным лицом и курносым носом, его первым впечатлением было, что он «больше напоминал продавца провинциальной бакалейной лавки, чем вождя», однако Локкарт тут же обратил внимание на его взгляд: насмешливый, полупрезрительный-полушутливый, говоривший о безграничной уверенности в себе и интеллектуальном превосходстве над окружающими.
Разговор был откровенным. Ленин сказал, что для него англо-американский капитализм столь же отвратителен, как и германский, однако непосредственная угроза сейчас исходит именно от последнего. Мир должен быть вот-вот ратифицирован, но он не продлится и недели, если немцы захотят посадить в Петрограде буржуазное правительство. Большевики будут драться, отступив, если потребуется, к Волге и Уралу. В этом случае они могут согласиться на помощь со стороны союзных держав, но только при том жестком условии, что их не будут пытаться использовать в качестве инструмента контрреволюции.
Откровенно говоря, сказал Ленин, возможность сотрудничества с союзными государствами очень невелика.
«Наши подходы очень разные. Мы можем себе позволить пойти на временное сотрудничество с капиталом. Это даже необходимо для нас, поскольку если капитал объединится, то нас уничтожат прямо там, где мы находимся. К счастью, природа капитала такова, что он не может объединиться. И до тех пор, пока существует угроза со стороны Германии, я готов пойти на риск сотрудничества с союзниками... В то же время я убежден, что ваше правительство смотрит на эти вещи совершенно по-другому. Это реакционное правительство. Оно будет сотрудничать только с российскими реакционерами».
Теперь, когда мир с Россией обеспечен, ответил на это Локкарт, Германия сможет бросить все силы против союзников. И если она победит, что ждет в этом случае большевиков? Что еще более важно, по мирному договору Германия получит возможность спасти от голода свое население, принудительно забирая российское зерно и вывозя его в Германию.
Ленин на это улыбнулся:
«Вы забываете о психологии. Эта война будет вестись в тылу, а не в окопах... В результате этого грабительского мира Германии придется держать на Востоке не меньше, а еще больше солдат. Что касается вывоза в больших количествах из России, то за это можете не беспокоиться. Пассивное сопротивление — это выражение ведь родилось в вашей собственной стране — гораздо более действенное оружие, чем армия, которая не может воевать».
Жизнь полностью подтвердила эту оценку, данную В.И. Лениным. Для того чтобы обеспечить необходимые поставки с Украины, Германии пришлось ввести туда не 50, а 300 тысяч своих солдат. Гинденбург позже писал в своих воспоминаниях: «Несмотря на заключение мира, мы и теперь, конечно, не могли отвести все наши боеспособные части с Востока, не могли предоставить занятые области собственной судьбе. Уже одно желание установить барьер между большевистскими властями и освобожденными нами землями настоятельно требовало оставления на Востоке сильных немецких частей. Наши операции на Украине также не были закончены».
Троцкий встретился с Реймондом Робинсом «Вы по-прежнему хотите сорвать мир? — спросил он. — Пришло время определиться окончательно. Мы пока лишь только говорим и говорим о помощи со стороны Америки. Вы можете реально организовать такую помощь? Может ли ваше правительство дать четкие гарантии относительно ее предоставления? Если это возможно, мир можно сорвать даже сейчас. Я выступлю против ратификации мирного договора в Москве, и мир будет сорван».
«Вы всегда выступали против ратификации, — ответил на это Робинс — Весь вопрос в том, какой будет позиция Ленина Ведь, если говорить откровенно, именно он, а не вы играет первую скрипку».
«Вы ошибаетесь! — перешел на крик Троцкий. — Ленин осознает всю опасность германского наступления; эта угроза настолько велика, что в случае согласия союзников оказать экономическую и военную помощь он готов отказаться от мирного договора, перебраться с правительством из Петрограда и Москвы в Екатеринбург и открыть фронт на Урале, чтобы с помощью союзников продолжать борьбу с немцами».
«Он сам подтвердит это?»
«Да».
«Письменно?»
Троцкий обнажил зубы в усмешке: «Вы что, хотите, чтобы мы подписали себе смертный приговор?»
«Нет, — сказал Робинс, — но мне нужно иметь какое-то реальное подтверждение. Я не прошу вас просто подписать документ. Напишите запрос американскому правительству, какую помощь в случае такого-то и такого-то развития событий оно будет готово оказать, покажите этот запрос Ленину, заручитесь его согласием и передайте документ мне или моему личному помощнику Александру Гумбергу. Я дам этой бумаге соответствующий ход».
Троцкий на мгновение задумался. Потом, сделав решительное движение своими маленькими белыми руками, он сказал:
«Возвращайтесь сюда к четырем часам».
В назначенный час Троцкий, Робинс и Гумберг сидели вместе за длинным столом в зале заседаний Совета народных комиссаров. Гумберг взял у Троцкого подготовленный им документ, перевел его на английский и зачитал вслух. Документ гласил:
«Если: а) съезд Советов откажется ратифицировать мирный договор с Германией; б) Германия в нарушение этого договора возобновит свое грабительское наступление против нас; в) мы до или после ратификации в результате шагов Германии будем вынуждены сами отказаться от мирного-договора и возобновить военные действия — во всех этих случаях для военных и политических планов Советской власти в высшей степени важно получить ответ на ряд интересующих нас вопросов:
— на какую помощь США, Великобритании и Франции советское правительство может рассчитывать в борьбе против Германии?
— какого рода и каким образом эта поддержка может быть оказана в ближайшем будущем: военным снаряжением, транспортными средствами, субсидиями и продовольствием?
— какого рода поддержка может быть оказана самими США?
Что предпримут другие союзники, в частности и в особенности США, для предупреждения японской высадки на нашем Дальнем Востоке и для обеспечения непрерывных сношений с Россией по Сибирской дороге, если Япония — в силу открытого или тайного соглашения с Германией или без такового — попытается захватить Владивосток и восточную часть Сибирской дороги, что создало бы угрозу России быть отрезанной от Тихого океана и серьезно затруднило бы развертывание наших войск к востоку от Урала?
При названных вначале условиях, в каких размерах, по мнению правительства США, могла бы быть обеспечена помощь Великобритании через Мурманск и Архангельск и какие при этом шаги могло бы предпринять правительство Великобритании, чтобы обеспечить эту свою помощь и лишить основания слухи о якобы враждебных планах Великобритании против России в ближайшем будущем?
Все эти вопросы обусловлены само собой разумеющимся предположением, что внутренняя и внешняя политика советского правительства будет, как и раньше, направляться в соответствии с принципами интернационального социализма и что советское правительство сохранит свою полную независимость от всех несоциалистических правительств».
Робинс повернулся к Троцкому: «Перевод правильно отражает то, что вы хотели сказать в этом документе?»
Тот кивнул.
«Я хотел задать вам еще один вопрос, — сказал Робинс. — Если правительство Соединенных Штатов ответит на ваш запрос положительно, вы будете против ратификации мирного договора съездом Советов 12 марта в Москве?»
«Да, — ответил Троцкий. — Я говорил об этом с Лениным, и он согласен; если вы согласитесь оказать нам поддержку, мы не ратифицируем мирный договор».
5 марта с Троцким также встретился и Брюс Локкарт, однако с ним комиссар по военным вопросам был менее откровенен, поскольку испытывал подозрения, что Франция и Англия тайно поддерживают интервенцию Японии в Сибирь. Троцкий тем не менее сказал Локкарту, что на съезде Советов, возможно, будут приняты такие решения, которые неизбежно приведут к возобновлению Германией военных действий. Однако, чтобы такая линия восторжествовала, необходимо иметь хотя бы видимость поддержки со стороны союзников. Конечно, он не имеет в виду дружественные отношения, поскольку это было бы лицемерием с обеих сторон, но к какому-то рабочему соглашению надо прийти; в этом случае будет какая-то основа для будущей работы. Однако если союзники позволят Японии войти в Сибирь, то ситуация станет безнадежной и какое-либо соглашение о сотрудничестве против Германии станет невозможным, поскольку все российское общество, представители всех классов предпочтут Германию Японии.
Ответ от Бальфура пришел 6 марта. В нем говорилось, что единственным результатом «священной войны», как считают в Лондоне, будет еще более полный разгром, капитуляция и расчленение России; «армию не создают при помощи красивых фраз, хотя уничтожить ее при помощи этих фраз очень легко. Большевики добились полного успеха в деле подрыва боевого духа России, и им теперь вряд ли удастся его восстановить». Советскому правительству советовали обратиться за помощью к Румынии (с которой оно фактически находилось в состоянии войны), а также заключить «рабочее соглашение с японцами» (которых оно изо всех сил и всеми средствами старалось вытеснить из Сибири). «Английское правительство, — с невольной иронией подчеркивал Бальфур в конце своего послания, — ясно и неоднократно указывало, что оно не имеет ни малейшего желания вмешиваться во внутренние дела России и что его интересуют исключительно вопросы, связанные с ведением войны».
(В тот же день (6 марта) Бальфур направил телеграмму полковнику Хаузу, не одобрявшему, как и президент Вильсон, поощрение японской интервенции. В ней говорилось: «До того момента, как большевики решили согласиться с мирными условиями (предложенными Германией), я был противником японской интервенции, поскольку надеялся на то, что большевики будут продолжать оказывать сопротивление Германии. Когда же большевики безоговорочно капитулировали, главным вопросом стало предотвращение перехода богатейших ресурсов Сибири под контроль Германии, и наилучшим способом не допустить их попадания в ее руки является крупномасштабная японская интервенция». Бальфур также добавлял: Я уже телеграфировал нашему агенту (Локкарту), чтобы он предложил правительству большевиков попытаться заручиться поддержкой Румынии и Японии в этих целях (для противодействия германской агрессии). Я, правда, сомневаюсь, что этой рекомендации последуют, как и не уверен, какой была бы реакция правительств Японии и Румынии на подобное обращение»).
Отчаявшись, Локкарт вновь сообщил в английский МИД о своей беседе с народным комиссаром по вопросам внешней политики Чичериным, состоявшейся 7 марта, в которой Чичерин подчеркнул, что условия мира, выдвинутые Германией, вызвали возмущение по всей России, наподобие того, которое было во Франции в 1870 г., и поэтому сейчас самый подходящий момент для того, чтобы союзники продемонстрировали свою симпатию к России. Однако его предостережение было проигнорировано, и из английского внешнеполитического ведомства пришел лишь довольно раздраженный ответ, указывающий на полное отсутствие понимания происходящего.