March 25th, 2019

Джон Уилер-Беннет о Брестском мире. Часть X

Из книги Джона Уилер-Беннета "Брестский мир. Победы и поражения советской дипломатии".

День открытия съезда приближался. Представители союзников отчаянно ждали ответа от своих правительств, но их все не было — ни из Вашингтона, ни из Лондона, ни из Парижа. Это означало, что предлагавшаяся ими политика отвергнута, все их надежды шли крахом, а худшие опасения вот-вот должны были начать сбываться, к тому же все трое теперь были дискредитированы в глазах советского правительства. В тот момент союзники больше опасались большевиков и большевизма, чем Германии, однако, если бы был найден способ должным образом вмешаться в ситуацию, это могло бы затруднить осуществляемую Людендорфом мощную концентрацию германских сил, которые вскоре должны были обрушиться на 5-ю армию англичан.
Все взгляды теперь были прикованы к Москве, где в стенах Кремля разместилось советское правительство; на этих стенах еще остались шрамы от артобстрела большевиков в октябре 1917 г., а на шпилях по-прежнему находились позолоченные двуглавые орлы — символы императорской России. Вместе с правительством в Москву переехала и его пропагандистская машина. Официальные большевистские издания «Известия» и «Правда» по-прежнему защищали позицию правительства в пользу подписания мирного договора; «левые коммунисты» и левые эсеры настойчиво выступали за отказ от мирного договора и за объявление священной войны; их поддерживали меньшевики, правда не столь решительно. Московская буржуазия — а Москва была в значительной степени буржуазным городом — открыто выражала сожаление в связи с задержкой прихода германских освободителей, а кадеты готовились к организации заговора совместно с наступавшими захватчиками с целью захвата власти.
[Читать далее]
В разгар всей этой политической неразберихи в Москве царила какая-то неестественная веселость, которая просто шокировала и напоминала танцы в погребальном склепе. Кабаре процветали, рестораны были переполнены пестрой толпой посетителей, с легкостью отдававших умопомрачительные суммы за бутылку шампанского. В то же время многие дома в городе были брошены владельцами и стали добычей банд анархистов, которые свирепствовали в городе и наводили на жителей страх еще больше, чем в Петрограде.
Вот в такой удручающей обстановке в Москву со всех концов страны стали съезжаться 1200 делегатов на открывающийся съезд Советов. У этого съезда было одно существенное отличие от трех предыдущих. На нем среди делегатов были представлены главным образом рабочие и работники по найму, получающие зарплату, а также крестьяне; эти категории составляли 93% населения страны; на предыдущих же съездах делегатами были в основном работавшие в Советах специалисты и профессиональные революционеры. Бросалось в глаза, что составлявшие 7% буржуазия и аристократия на съезде не представлены; делегаты, прибывшие со всей страны от Иркутска и Владивостока до Смоленска, от Мурманска на севере до Одессы на юге, представляли ту деятельную часть России, те трудящиеся массы, ради которых революция и совершалась.
Робинс был в Москве. Он надеялся, не имея, правда, на это никаких оснований, получить ответ на свою телеграмму; он постоянно связывался с Локкартом в Петрограде и Френсисом в Вологде, до самого последнего момента отказываясь верить в то, что его правительство откажется от использования представившейся возможности. В день открытия съезда, 14 марта, он встретил Ленина.
«Вы получили какой-либо ответ от вашего правительства?» — сразу спросил тот.
«Пока нет».
«А Локкарт из Лондона?» — снова спросил Ленин.
«Нет пока, — ответил Робинс, а затем довольно смело спросил: — Вы не могли бы затянуть обсуждение?»
Ленин смотрел на высокого, чем-то напоминавшего орла американца, который так хорошо понимал происходящее, но был бессилен убедить в этом других, и ему было даже немного жаль Робинса, с его практическим умом и трезвым пониманием сложившихся реалий и с тем грузом разочарования, который тяжким бременем лежал на нем. Ленин долго пытался пойти навстречу союзникам, хотя делал это вопреки своим убеждениям. Как и в случае с формулой Троцкого «ни войны, ни мира», он был готов дать Робинсу, Локкарту и Садулю возможность попробовать отстоять и реализовать на практике свою точку зрения. Как и Троцкий, они не сумели этого сделать. В обоих случаях скептические предположения Ленина подтвердились. Больше ждать было нельзя. Он не будет ускорять обсуждение мирного договора, но и не будет его затягивать. «Пусть обсуждение идет своим ходом», — просто сказал он Робинсу.
Робинс отошел несколько приободренный; у него еще оставалась надежда, что положительный ответ придет буквально в последнюю минуту.
Обсуждение началось утром 15 марта, продолжалось весь день, а также весь следующий. Большинство выступавших было против ратификации, но никто не пытался заткнуть рот представителям оппозиции или ограничить им время для выступлений.
Бухарин, Камков и Мартов страстно и красноречиво призывали своих сторонников с презрением отвергнуть условия мира, которые являются «смертельным ударом по России и мировой революции». Им отвечали представители большевиков, которые в своих хорошо подготовленных выступлениях убедительно и аргументированно доказывали необходимость ратификации мирного договора. Однако наиболее ярким и выразительным было выступление крепкого рыжебородого крестьянина, который поднялся на трибуну вслед за несколькими ораторами, выступавшими против ратификации. «Товарищи, — крикнул он грубым, не поставленным и не привычным для выступлений голосом, — мы воевали пять лет, наши силы истощены! У нас нет армии, нет снаряжения и продовольствия. У немцев есть армия. Они в нескольких верстах от Москвы и Петрограда. Мы беззащитны. Так вы хотите войны или мира?» Его приветствовали шумными аплодисментами, поскольку он выразил суть вопроса несколькими короткими
фразами. Без помощи союзников Россия не может воевать. Она должна заключить мир.
К вечеру 16 марта было подано шесть проектов резолюций против ратификации и один — за. Утомительные дебаты продолжались. По аплодисментам после выступлений было трудно определить, каким будет решение съезда; многое зависело от завершающего выступления, а Ленин пока еще только готовился выступить с заключительным словом.
Когда было чуть за одиннадцать, по залу пронесся легкий шум. Ленин тихо поднялся на сцену и подошел сзади к креслу председательствующего на заседании. Он что-то сказал ему на ухо и сел. По залу прокатился шепот, напоминавший ветер, колышущий заросли камышей. «Это он, Ленин». И действительно, силу личности этого человека ощущали все — и друзья и враги. Этот невысокий, внешне непримечательный человек с твердым и холодным взглядом, лицо которого, казалось, не выражало никаких эмоций, владел собравшимися уже одним своим присутствием.
Реймонд Робинс сидел на ступеньках сцены. Ленин легким кивком подозвал его к себе:
«Есть какие-нибудь новости от вашего правительства?»
«Никаких. А что узнал Локкарт из Лондона?»
«Ничего», — ответил Ленин.
Наступила пауза, во время которой был слышен высокий голос выступавшего перед съездом оратора и разговоры шепотом между уставшими депутатами. Затем Ленин сказал:
«Я сейчас выступлю в поддержку мирного договора. Он будет ратифицирован».
Он говорил в течение часа и двадцати минут. Говорил абсолютно спокойно, холодно, собранно, без ненужных эмоций и не делая акцент на той или иной части выступления; оно все было четким, ясным и ровным. Он говорил о необходимости заключить мир, о том, что мир нужен для подготовки к дальнейшим действиям, но в то же время даже не пытался преуменьшить всю тяжесть выдвинутых немцами условий. «Мы принуждены были подписать «Тильзитский» мир. Не надо самообманов. Надо иметь мужество глядеть прямо в лицо неприкрашенной горькой правде. Надо измерить целиком, до дна, всю ту пропасть поражения, расчленения, порабощения, унижения, в которую нас теперь толкнули. Чем яснее мы поймем это, тем более твердой, закаленной, стальной сделается наша воля к освобождению, наше стремление подняться снова от порабощения к самостоятельности, наша непреклонная решимость добиться во что бы то ни стало того, чтобы Русь перестала быть убогой и бессильной, чтобы она стала в полном смысле слова могучей и обильной».
Для того, чтобы до конца понять, почему советское правительство пошло на подписание этого унизительного мира и вынесло его на ратификацию, сказал Ленин, необходимо осознать значение Октябрьской революции, основные этапы ее развития и причины сегодняшнего поражения. «Главным источником разногласий в среде советских партий по данному вопросу является именно то, что некоторые слишком поддаются чувству законного и справедливого негодования и не могут объективно анализировать факты».
Россия сможет стать «могучей и обильной», «ибо у нас все же достаточно осталось простора и природных богатств, чтобы снабдить всех и каждого если не обильным, то достаточным количеством средств к жизни. У нас есть материал и в природных богатствах, и в запасе человеческих сил, и в прекрасном размахе, который дала народному творчеству великая революция...».
Но чтобы достичь этого, нужны время и мир; Ленин повторил аргументы ранее выступавшего крестьянина- большевика. «Революционными фразами ничего не добьешься. Один дурак может больше спрашивать, чем десять умных ответить. Армии у нас нет; удержать армию на фронте было невозможно. Нам необходима передышка, чтобы измученные, изголодавшиеся массы смогли восстановить жизненные силы. Эта передышка, скорее всею, не будет продолжительной. Мы должны подготовиться к борьбе. Победа наверняка будет за нами... А когда мы восстановим силы, когда международный социалистический пролетариат придет к нам на помощь, мы начнем вторую социалистическую революцию уже в мировом масштабе».
Сражение наконец закончилось. Именно за счет простоты и правдивости изложения своей точки зрения безо всяких высокопарных фраз и театральных эффектов Ленин привлек собравшихся на свою сторону: сначала люди молча слушали его, затем внутренне согласились с его доводами, и в конце концов подавляющее большинство делегатов поддержало его точку зрения. Когда Ленин закончил выступать и сел на свое место, резолюция в поддержку ратификации мирного договора была поставлена на голосование. Сначала подняли красные карточки те, кто был за ратификацию, потом — те, кто против. Резолюция была одобрена 784 голосами против 261; левые эсеры при голосовании воздержались. Поименное голосование подтвердило поддержку резолюции; это был голос революционного собрания, заявивший о доверии своему вождю и готовности идти за ним.


Джон Уилер-Беннет о Брестском мире. Часть XI

Из книги Джона Уилер-Беннета "Брестский мир. Победы и поражения советской дипломатии".

Оглушенные победными новостями, депутаты рейхстага проголосовали 22 марта за ратификацию Брестского мирного договора. Против голосовали лишь независимые социалисты. Социал-демократы при голосовании воздержались и этим потеряли моральное право выступать против условий того договора, который был им позднее навязан и который они были вынуждены подписать. Не проявив политического мужества и не проголосовав против того, против чего они выступали, социал-демократы продемонстрировали одновременно как отсутствие политического чутья, так и политической воли, и эти недальновидность и безволие и стали причиной их политического краха 15 лет спустя.
Брестский мир всесторонне продемонстрировал политическую психологию социал-демократов. Они выступали против договора при его обсуждении, но не голосовали против. Они были взволнованы и озабочены бурей критики и протестов за рубежом, но в то же время вплоть до краха в октябре—ноябре 1918 г. послушно выполняли приказы Верховного командования. Наконец, на них произвело столь сильное впечатление то, с какой быстротой Россия аннулировала «мир победителя», что они поставили свои подписи под Версальским договором, сохраняя возвышенные надежды, что под давлением мирового общественного мнения условия договора в ближайшее время будут пересмотрены. Условия действительно были пересмотрены, но Германия это сделала в одностороннем порядке; на это потребовалось двадцать лет, и это стоило жизни социал-демократической партии.
Но даже в тот короткий момент кажущегося триумфа в зале уже мог быть расслышан «глас судьбы», повторявший слова, насмешливо брошенные Радеком в лицо негодующему Гофману: «Сегодня ваш день, но в конце концов союзники навяжут вам свой Брестский мир».
[Читать далее]
Обмен ратификационными грамотами по Брестскому мирному договору состоялся 29 марта 1918 г.; затем последовал обмен послами и, таким образом, были установлены официальные дипломатические отношения между Германской империей и Российской Федеративной Советской Республикой. Однако это не остановило продвижение германских войск по российской земле. «На Украине, — записал в дневнике Гофман, — мы по-прежнему продолжаем наступать».
Рада демонстрировала полное бессилие, неспособность контролировать ситуацию и решать какие-либо задачи. «Вся сложность ситуации на Украине состоит в том, что Центральная рада держится только на наших штыках, — откровенно признавался Гофман. — Как только мы уйдем, это правительство сразу рухнет». Сепаратистское движение не имело на Украине массовых корней, большинство людей с безразличием относилось к вопросу о национальном самоопределении; этот вопрос активно поднимался лишь небольшой группой политических мечтателей, пришедшей к власти лишь благодаря немецким штыкам.
Однако, несмотря на всю шаткость положения этого ими же созданного марионеточного образования, Центральные державы стремились к заключению с Радой все новых и новых соглашений. Рада сама очень хотела получить спрятанное крестьянами зерно, которое, как она утверждала, крестьяне незаконно забрали с государственных складов; поэтому она предложила изъять это зерно с помощью австрогерманской армии. Германское командование меньше всего интересовало происхождение этого зерна; раз зерно есть, оно должно быть направлено в Берлин, Вену и Будапешт. На этой дружественной основе и договорились: 9 апреля 1918 г. Было заключено соглашение о том, что с апреля по июль текущего года с Украины будет поставлено 60 млн пудов злакового зерна, фуражного зерна, стручкового зерна и семян подсолнечника.
Пассивное сопротивление крестьян распространялось не только на то зерно, которое ими уже было собрано. Планируя посевы для урожая будущего года, крестьяне засевали лишь столько, сколько было нужно для покрытия своих личных нужд, и не больше, а в тех местах, где еще сохранились помещики — а помещики все как один поддерживали немцев и были их союзниками, поскольку видели в них единственную защиту от большевиков, — предупреждали тех, что не допустят расширения посевов.
Подобная перспектива означала еще одну неудачу Германии. Она не только не сумела обеспечить поставки излишков урожая 1917 г., но и оказалась перед реальной перспективой того, что очередной сев, на который и так отрицательно влияла нехватка рабочей силы и сельскохозяйственных орудий, будет столь ограниченным, что с урожая 1918 г. также практически ничего не удастся получить. Для того чтобы предотвратить подобное катастрофическое развитие событий, маршал фон Эйнхорн принял немедленные и энергичные меры. 6 апреля 1918 г. — за три дня до того, как было подписано соглашение с Радой, — он издал общий приказ для всех украинских крестьян, не уведомив об этом Раду. Посев, говорилось в приказе, должен осуществляться в максимальном объеме, и владельцем урожая будет тот, кто произвел сев, независимо от того, помещик это или крестьянин. Если в каких-то местностях крестьяне не в состоянии засеять всю землю, то обеспечить полное засевание земли должен был помещик, причем крестьянам запрещалось препятствовать ему в этом. Более того, в приказе подчеркивалось, что его неисполнение будет караться не украинскими судами (они действовали лишь на очень небольшой территории), а военными трибуналами, специально созданными оккупационными войсками.
Появление этого приказа говорит о том, каким полновластным хозяином чувствовало себя германское военное командование в то время на Украине. С другой стороны, тот факт, что в течение двух недель с момента опубликования приказ активно обсуждался в украинских селах, а Рада ничего не знала о его существовании, говорит о степени контакта и взаимодействия Центральной рады со своей собственной страной и своим народом. Германское командование давало Раде лишь ту информацию, какую считало необходимой; остальное доходило до Рады, можно сказать, случайно: в результате всякого рода утечек и крайне отрывисто и нерегулярно. Рада фактически была марионеткой в руках своих хозяев, причем последним начинали все более и более надоедать попытки Рады как-то заявить о себе и отстаивать свои права.
В какой-то момент германское командование пришло к выводу, что Рада, мировоззрение которой представляло собой сочетание беспочвенного и бессодержательного идеализма с уязвленным национальным чувством, более не соответствует осуществлению целей Германии на Украине. Было уже очевидно, что Рада не может, а возможно, и не желает обеспечить поставки продовольствия с Украины для Центральных держав. Из 9 млн пудов, которые должны были быть поставлены в апреле, к концу третьей недели месяца были поставлены лишь 3 млн пудов, и не было никаких оснований полагать, что за оставшееся время будет собрано недостающее количество. «Мы охотно верили словам украинского правительства, что на Украине всего в изобилии, но только до сих пор мы ничего из этого изобилия не увидели», — сказал один германский уполномоченный, занимавшийся поставками продовольствия. Германии был необходим откровенно прогермански настроенный лидер, готовый безоговорочно выполнять приказы своих хозяев и которого было бы легче контролировать, чем рыхлый коллективный орган с неясными полномочиями. Такой человек сам предложил свои услуги Эйнхорну; это был генерал Павло Скоропадский…
Однако режим Скоропадского не принес мира Украине и не добился реального укрепления здесь позиций Центральных держав. Проводимая гетманом социальная и аграрная политика привела к ряду мощных крестьянских восстаний, которые продолжались в течение всего периода его нахождения у власти. Крестьяне были возмущены возвращением земли крупным помещикам, а также все более активным изъятием у них продовольствия и всячески старались- этому препятствовать. В некоторых местностях имело место пассивное сопротивление, в других крестьяне прибегали к саботажу. В Одессе был подожжен завод по производству аэропланов; были взорваны многие военные склады; пускались под откос поезда; партизаны устраивали засады оказавшимся в отдалении от основных частей отрядам солдат. Крестьянские восстания, кровопролитные сами по себе, подавлялись с еще большей жестокостью силами, которыми располагали помещики, и помогавшими им австрогерманскими войсками, которые оказывали всяческое содействие гетманской полиции. Конфликты и столкновения происходили часто; волнения охватили практически всю Украину, и вскоре стало ясно, что режим Скоропадского еще в большей степени держится на иностранных штыках, чем Рада.
Более того, политика, проводимая Эйнхорном на Украине, приводила не к осуществлению изначально поставленных Германией целей, а к прямо противоположным результатам. Цель заключения сепаратного договора с Украиной в Брест-Литовске состояла в том, чтобы практически навсегда оторвать Украину от Советской России и поддерживать постоянное отчуждение между ними, сделав из Украины экономический протекторат, при помощи которого можно было оказывать влияние на правительство в Москве. Однако в результате политики, проводимой Эйнхорном и режимом Скоропадского, произошло, наоборот, сближение между Украиной и Советской Россией. Украинское крестьянство, которое раньше относилось к большевикам настороженно, теперь потянулось к ним в поисках защиты от эксплуатации, поборов и репрессий, при помощи которых крестьян держали в бесправном положении со стороны Центральных держав.
События, последовавшие за ратификацией Брестского мирного договора, полностью подтвердили, насколько Ленин был прав, говоря о необходимости мирной передышки для упрочения позиций, завоеванных революцией. Было бы точнее сказать, что советское правительство жадно глотало воздух, пытаясь удержать голову над поверхностью воды. Весной и летом 1918 г. большевикам пришлось отражать нападения как внутренних, так и внешних врагов. Союзники предприняли попытку интервенции в Архангельске, Мурманске, а также На востоке Приморья, правда с совершенно иными целями, нежели предлагали Локкарт, Робинс и Садуль. Чехословацкий корпус пробивался через всю Россию к Владивостоку, белые армии под командованием адмирала Колчака угрожали из Сибири; из Прибалтики, при германской поддержке, — генерал Юденич; с Дона — казаки во главе с верховным атаманом; а из Крыма с помощью Антанты против большевиков действовали силы, которые возглавляли сначала генерал Корнилов, затем генерал Алексеев и, наконец, генерал Деникин.
Активная борьба велась против Советского государства и изнутри. Кадеты готовили заговоры совместно с немцами на Украине и в Ковно; правые эсеры установили контакт с Антантой; левые эсеры и «левые коммунисты» продолжали призывать к священной войне и пытались всячески испортить и обострить отношения Советской России с Центральными державами. И все это происходило в то время, как германская армия, демонстрируя свое превосходство, пренебрежение к противнику и уверенность в себе, неудержимо продвигалась вперед, навязывая условия мира, которые были продиктованы победителем побежденному.