April 20th, 2019

Сталин и заживо репрессированный академик Греков

Взято отсюда.

Хорошо известно, что товарищ Сталин учился всю жизнь. Читал очень много, когда позволяли перерывы в напряженной организаторской работе, порой до полутысячи страниц в день. Это не выдумки пропаганды, сохранилась гигантская библиотека вождя с личными пометками карандашом. Книги Сталин не просто читал, глубоко прорабатывал.
Очень сильно помогала наработанная еще в семинарии привычка запоминать большие тексты. На всю жизнь вождь сохранил отличную память, часто удивлял профессионалов очень точными вопросами в узко профессиональных областях.
Один из таких случаев вспоминал знаменитый советский композитор Тихон Хренников. Произошло это во время очередного заседания комиссии по присуждению Сталинских премий.
[Ознакомиться со случаем]
Главный советский историк тех времен - действительный член Академии Наук Борис Греков предлагал на голосование работу одного из своих коллег. Отрекомендовал книгу наилучшим образом.
Товарищ Сталин холодно поинтересовался хорошо ли академик прочитал эту историческую работу. Греков со стыдом был вынужден признаться, что знаком с работой только по отзывам, у самого подробно прочитать и ознакомиться времени, к сожалению, не оказалось.
Сталин хмуро улыбнулся:
- Понятно, товарищ академик. А я вот время прочитать эту работу нашел. Тоже к сожалению.
После чего вождь принялся по памяти цитировать наиболее грубые исторические ошибки этой работы. С подробным разбором почему то или иное утверждение противоречит современной исторической науке.
На академика Грекова было жалко смотреть. Нужно понимать, что и с "анкетой" у академика было не все славно.
Сформировался как ученый в царских университетах. Был одним из учеников видного историка Сергея Платонова (и столь же видного антисоветчика).
В начале тридцатых Греков загремел под арест по "Делу Академиков". Будущему академику вменяли службу во Врангелевской армии в Гражданскую. Убийство красноармейцев.
Разобрались, впрочем, быстро. Факт службы на британского агента "черного барона" Врангеля не подтвердился. Ученого отпустили восвояси.
Зато подтвердилось, что работая в Гражданскую в Таврическом университете, историк горячо приветствовал вместе со своими коллегами приход врангелевцев. В общем, сторонником советской власти академик Греков был еще тем.
Думаете, Сталин использовал столь явный прокол Грекова с представлением на премию некачественной работы? Загнал не любившего советскую власть учёного за Можай?
Как бы не так. Напротив, вместо отвергнутой работы Сталинскую премию в тот год получила книга о Золотой Орде... самого Грекова. Потому что оказалась работой гораздо более глубокой и научной. Ее тоже Сталин прочёл, уже не "к сожалению".
Причем, это была уже третья Сталинская премия "репрессированного" в тридцатые годы академика. Чему удивляться - работы Грекова по истории Древней Руси на истфаках изучают и до сих пор. По работе и награда.



Мельгунов о белой армии

Из книги Сергея Петровича Мельгунова "Трагедия адмирала Колчака".

...добровольчество не дало ожидаемых результатов. Ген. Болдырев, прибывший в начале августа в Самару, исчислял количество этих добровольцев в 3000 человек. Майский, бывший министром труда в Самарском правительстве, доводит число добровольцев до 5–6 тыс. Эти добровольцы вместе с чехами (3–4 тыс.) и выносили всю тяжесть борьбы… Комуч вынужден был перейти к принудительной мобилизации всех родившихся в 1897–1898 гг... К моменту приезда Болдырева число мобилизованных определялось в 50–60 тыс., среди которых, по словам Болдырева, вооружённых бойцов насчитывалось лишь 30 тыс. Действительная сила превышала 10 тыс.
...крестьяне в армию не шли или шли неохотно. Это общий голос, а не только злопыхательство Майского, в своих воспоминаниях утверждающего, что объявление мобилизации сразу «испортило отношение между крестьянством и новой властью» [с. 158]. Данное мероприятие было воспринято крестьянством как покушение на свободы от всяких государственных повинностей, которые, казалось им, только что были завоёваны [с. 134]. Эти мобилизованные были глубоко заражены — дополняет со своей стороны Болдырев — тем «общим отвращением ко всяким жертвам государственного порядка, которое тогда резко проявлялось со стороны городского и деревенского обывателя» [с. 31]. У нас имеется аналогичное авторитетное свидетельство соц.-рев., участвовавшего, как и Майский, в строительстве самарской власти, попавшего из Уфы в Советскую Россию, но не принёсшего покаяния. Это Утгоф, начавший было печатать в «Былом» очерки из деятельности «учредиловцев» на Волге. В первом очерке он с достаточной категоричностью говорил, что борьбу вели чехи и добровольцы: «Народная армия лишь отягощала казну». Причину неудачи Утгоф видел в отвращении населения к жертвам — будь то власть советов, Учред. Собрания, Колчака [с. 16]. Оценки Утгофа совпадают с выводами Болдырева: «Народная армия… представляла боевой материал весьма невысокого качества и являлась скорее обузой, требовавшей значительных средств на её содержание». К тому же организационные увлечения приводили к обычному бюрократизму: молодой капитан, начальник одного из главных управлений армии имел штаб в 65 человек и… «почти никакого имущества» [с. 57].
В своих воспоминаниях (послесловие к «дневнику» 1928 г.) Лебедев все последующие неудачи на Волжском фронте и деморализацию армии склонен объяснить тем разложением тыла, которое якобы специально производили эмиссары Сибирского правительства вкупе с агентами генералов Алексеева и Деникина [VIII, с. 211].
...
В августе — в начале августа — отмечает уже Болдырев разложение армии, организация которой едва ещё началась. Боевые запасы приходили к концу, а союзники занимались пока больше «советами». Начинается отступление — в сентябре армия разбегается по домам или переходит на сторону «красных» [Какурин. I, с. 157]. Большевицкого военного историка можно заподозрить в пристрастии, но, в сущности, об этом говорят факты. И Майский утверждает, что мобилизованные не сражаются [с. 260], и чех кап. Голечек говорит, что Народная армия в «критический момент напора большевицких сил почти совершенно разваливается», и Савинков отмечает, что Казань защищает чешский полк Швеца и после смены его только офицеры-добровольцы [Владимирова. С. 336]. Спасти положение дел не могли уже ни латышские батальоны, которые пытается организовать Брушвит для сопротивления «нападающему германскому империализму», ни партийные добровольческие боевые дружины, оживить которые стараются в Самаре [Майский].
...
«Каркающий старый ворон», как аттестует себя сам Будберг, продолжает оставаться пессимистом.
«Те ужасные слова, — записывает 18 августа, — которые были мне сказаны недавно видными представителями фронта: «Солдаты не хотят воевать; офицеры в большинстве неспособны уже на жертвенный подвиг; армия выдохлась» — не выходят из моей памяти, и я знаю и чувствую, что это правда. Армия в ее настоящем положении — это сломанная во многих местах палка, по наружному виду ее еще можно, хотя и с большим трудом, склеить, но она разлетится вдребезги при первой попытке ею опять ударить» [XV, с. 275].
...
Будберг чрезвычайно негодует на Дитерихса, когда тот на вопрос 11 августа, что он будет делать в случае неудачного наступления, ответил: «Разобьемся на партизанские отряды и, как в 1918 г., начнем снова». «Это же полный абсурд, — комментирует автор дневника, — ибо трудно представить себе обстановку более отличную от 1918 г., чем настоящая; тогда мы боролись с разрозненными толпами местной красноармейщины, а сейчас против нас регулярная армия, руководимая военными спецами из нашего же брата; тогда население было за нас, а теперь против нас; все это делает партизанскую войну для нас почти невозможной» [XV, с. 265]. Неоспоримо прав в этом отношении Будберг. Попытка поднять запоздалую волну добровольчества могла быть только жестом отчаяния. Такие жесты редко достигают цели. Для подъема нужно настроение — его, конечно, в Омске уже не было. Кругом скорее была разлита желчная критика, которая могла выращивать только чувство апатии и пессимизма. Пытался обратиться еще раз к сибирякам Потанин, призывая всех граждан «к оружию», так как враг у ворот Сибири. Старик предлагал себя в «заложники», ибо возраст лишал его возможности биться в рядах защитников родины. Обращение его было напечатано в «Правительственном Вестнике» 24 августа [№218]. Дитерихс склонен был придать войне религиозный характер — это соответствовало его специфически православному складу мыслей. С его санкции появились добровольческие дружины «Святого креста» и «зеленого знамени» (для мусульман), религиозно-патриотические общества патриарха Гермогена и др. К этим начинаниям «Жанны д'Арк в рейтузах», как ядовито называл Дитерихса Иванов-Ринов, большинство относилось скептически...