May 5th, 2019

О Валаамском Доме инвалидов


Валаамский Дом инвалидов существовал на острове 34 года (с 1930 по 1984 гг.). С тех пор прошли почти три десятилетия. Но по сей день об истории его деятельности нет точной и объективной информации. Более того, многие мифы, которые сложились именно по этой причине под видом исторических исследований, стали широко распространяться в СМИ в последнее время. Так, в 65-летнюю годовщину Победы в Великой Отечественной войне, на ТВ-экранах страны широко демонстрировался документальный фильм Зинаиды Курбатовой «Интернат. Преданы и забыты». 22 июня 2012 года его публичный показ состоялся в поселковом ДК на Валааме. Тогда картина вызвала неоднозначную реакцию публики и желание разобраться в вопросе об истинной ситуации с инвалидами войны, оказавшимися в 1950 г. году на Валааме. Альманах «Сердоболь» также начал исследовать эту тему. И первые свои результаты представляет на суд нашим читателям.
«Это произошло чуть ли не в одну ночь. Внезапно все одинокие инвалиды исчезли. Города зачистили от этих людей. Что это была за акция, кто её исполнял - милиция, социальные работники? На наши запросы в архивы УФСБ на Литейном и на Лубянке мы получили ответы: «Таких документов нет». Но ведь была такая акция, была! И кто-то давал указание её исполнить. Одиноких, смелых и непокорных инвалидов цинично вывезли из городов. К осени 1953 года их уже не было в Москве и Ленинграде».
[Читать далее]
Данная цитата из вышеупомянутого фильма послужила для нас своего рода анти-образцом того, как следует изучать и резюмировать исторический материал. Наши иные выводы основываются на двух источниках. Это документы Министерства здравоохранения и соцобеспечения КАССР из Национального Архива PK (Р-306-1-20/155 и Р-306-1-19/153) и фотодокументы, выложенные в открытом доступе в Интернете частным генеалогом, Виталием Семёновым (http://mssianmemory.gallery.m/watch?a=bca\/-excO).
Исходя из них следует, что Валаамский Дом инвалидов (он же интернат) всесоюзного статуса не имел, в него направляли в основном из карельских «домов инвалидов малой наполняемости»: «Рюттю», «Ламберо», «Святоозеро», «Томицы» «Бараний берег», «Муромское», «Монте-Саари». Как показывают документы, одной из задач домов инвалидов было дать обеспечиваемым профессию. С Валаама направляли на курсы, например, счетоводов и сапожников. Работать инвалидам 3-ей группы было обязательно, 2-ой группы - в зависимости от характера травм. Смысл лечения - если возможно - перевести в рабочую группу и дать человеку возможность трудиться.
Вопреки легенде, никого на Валаам насильно не загоняли и паспорта не отбирали. Наоборот, сюда надо было ещё постараться попасть. Типичная ситуация - солдат возвращается с войны без ног, родственников нет; или есть старики родители, которым самим требуется помощь. Тогда и обращается с заявлением: «Прошу отправить меня в дом инвалидов». После этого представители местной городской (если дело в городе) или сельсоветской (если на селе) администрации производят осмотр бытовых условий. И затем подтверждают (или нет) ходатайство инвалида. И только после этого ветеран отправлялся на Валаам.
Вопреки еще одной легенде, более чем в половине случаев у тех, кто попадал на Валаам, были родственники, которые о них прекрасно знали. В личных делах через один попадаются письма на имя директора - мол, что случилось, уже год не получаем писем! У Валаамской администрации даже традиционная форма ответа была - «сообщаем, что здоровье такого-то по-старому, ваши письма получает, а не пишет, потому что новостей нет и писать не о чем..., а вам передает привет».
Ветеранов войны на Валааме умерло не так много, но прошло через него большое количество, поскольку кто-то возвращался в семью, кто-то отправлялся в другой дом инвалидов подальше, а некоторые приезжали назад...
О том, что представляло из себя это учреждение в 50-е гг. прошлого века, узнаём из документов Минздрава и соцобеспечения.
К 1957г. в ведении Валаамского Дома инвалидов на острове находилось 13 кирпичных и 7 деревянных бывших монастырских построек. Из «Отчета дома инвалидов» за этот год приводятся так же следующие данные:
«Площадь спален - 3656 кв. м», имелось «электричество, баня, радио, водопровод, отопление - печное... Количество обеспечиваемых, могущих работать по заключению врача - 238. Из них работают -115. Всего принято в течении года - 76 чел. Всего выбыло в течении года - 265 чел., в т. ч. переведены в другие дома - 85 чел., трудоустроено - 7 чел.»
Число мест, которое могло предоставить учреждение, равнялось тысяче (Из сведений Министерства здравоохранения и соцобеспечения КАССР). Из документов этого Министерства за тот же, 1957 г. можно представить, насколько был обеспечен уход и содержание инвалидов. На находившихся в то время в Доме инвалидов 856 человек, работало, согласно следующему штатному расписанию:
«I. Административно-хозяйственный персонал: 1. Директор - 1 ед. (1500 - в скобках должностной оклад в рублях - прим. «Сердоболя»), 2. Зам. директора -1 (800), 3. Ст. бухгалтер -1 (690), 4. Зам. ст. бухгалтера – 1 (600), 5. Бухгалтер -2 (500), 6. Счетовод-кассир – 1 (360), 7. Секретарь-машинистка – 1 (360), 8. Завхоз – 1 (550), 9. Кладовщик – 1 (360).10. Экспедитор – 1 (360), 11. Инструктор по к/м работе 1 (450), 12. Библиотекарь 1 (?), 13. Телефонистка – 1 (310), 14. Техник по строительству- 1 (600), 15. Инструктор по труду – 1 (600), 16. Кастелянша-швея – 2 (360), 17. Парикмахер – 1 (310), 18. Радист – 1 (500), 19. Зав. Электростанцией – 1 (600), 20. Машинист электростанции – 4 (410), 21. Кочегар – 2 (360), 22. Электромонтер – 1 (360), 23. Механик – 1 (500), 24. Механик водонасос. станции – 1 (600), 25. Машинист водонас. станции – 1 (410), 26. Кочегар водонасос. станции – 2 (360), 27. Капитан мотобота «Шуньга» -1 (600), 28. Механик мотобота – 1 (575), 29. Моторист мотобота – 1 (410), 30. Матрос мотобота – 2 (360), 31. Капитан мотобота «Валаам» - 1 (600), 32. Механик мотобота - 1 (575), 33. Моторист мотобота - (320), 34. Матрос мотобота – 1 (300), 35. Истопник – 15 (300), 36. Сторож - 2 (360). Итого должностных окладов - 58 на сумму 24360 руб.
II. Отделение общего типа на 465 мест. Медперсонал: Врач - 2 ед„ Фельдшер - 1 ед., Ст. медсестра - 2 ед., Медсестра - 4 ед., Сестра-хозяйка - 2 ед.. Санитарка - 23 ед.. Санитарка по уходу за слабыми обеспечиваемыми - 18 ед., Санитарка - уборщица - 11 ед.. Прачка - 9 ед., Банщик - 2. Итого - 74 должностных оклада. Оклады устанавливаются по Постановлению Совета Министров СССР №1455 от 12 августа 1955 г.
III. Филиал для психохроников на 100 мест. Врач - 1 ед.. Фельдшер - 1 ед., Медсестра - 2 ед., Сестра-хозяйка - 1 ед., Санитарка - 21 ед., Санитарка - уборщица – 2 ед., Прачка - 1 ед., Банщик - 1. Итого - 32 должностных оклада.
IV. Персонал кухни и столовой для отделения общего типа на 450 мест и филиала для психохроников на 100 мест: 1. Зав. столовой – 1 (500), 2. Повар 1 категории – 2 (360), 3. Повар 2 категории – 3 (310), 4. Повар 3 категории (помощник повара) – 1 (300), 5. Подавальщица-судомойка – 3 (300), 6. Кухонный рабочий – 5 (300). Итого - 20 окладов на 6350 руб.
V. Филиал для инвалидов, больных туберкулезом: 1. Зав. филиалом – 1 (690), 2. Кладовщик – 1 (360), 3. Инструктор по к/м (культ-массовой - прим. «Сердоболя») работе – 1 (450). Итого 3 оклада на 1500 руб. Медперсонал: Врач - 1 ед., Старшая медсестра -1 ед.. Сестра-хозяйка - 1 ед., Санитарка – 14 ед., Санитарка - уборщица - 3 ед., Прачка - 2 ед.. Банщик - 1. Итого - 27 должностных окладов. Персонал кухни и столовой: 1. Повар 1 категории – 1 (360), 2. Повар 2 категории – 1 (310), 3. Подавальщица - судомойка – 1 (300), 6. Кухонный рабочий - 1 (300). Итого 4 оклада на 1270 руб. Итого по филиалу - 34 оклада. Всего по Дому инвалидов -218 должностных оклада...»
Помимо фондов заработной платы, учреждение имело и другие статьи расходов. Например:
«... - Расходы учебные, на производственную практику учащихся, научно-исследовательские работы и приобретение книг для библиотек, - Расходы на питание, - Капитальные вложения (внелимитные) на приобретение оборудования и инвентаря, - Приобретение мягкого инвентаря и обмундирования, - Капитальный ремонт зданий и сооружений и др...»
Выдержки из «Сметы расходов на 1957 год» позволяют узнать не только финансовую сторону работы дома инвалидов, но и некоторые аспекты образа жизни обеспечиваемых.
Статья: «Канцелярские и хозяйственные расходы» Из пояснения к ней становится известно, что на тот момент в доме инвалидов функционировало: три бани, прачечная, контора, амбулатория, парикмахерская, кладовая, библиотека и читальный зал, красный уголок, сапожная мастерская, две швейные мастерские, четыре кухни и столовые. Предусмотренные сметой 500 керосиновых осветительных точек позволяют говорить о перебоях с электроосвещением.
Из расчетов к статье «Содержание и наем транспорта» узнаем, что молоко и часть продуктов поступали в дом инвалидов из своего подсобного хозяйства, с фермы, откуда привозилось на склад гужевым транспортом. Потребность составляла: «Красный филиал - 2 лошади, Никольский филиал - 1 лошадь. Центральная часть - 1 лошадь». Для «перевозки дров от пристани центральной усадьбы по объектам» использовали автомобили «в среднем 6 машин в день» и трактора для доставки дров из леса по нормативу «8 час.
х 2 машины».
Из сметы также узнаем, что в 1957 г. предусматривалось финансирование на «восстановление взорванной части фасада Зимней гостиницы» объемом 50 м3 и на «восстановление водопоилки и водопровода на ферме».
Из Отчета дома инвалидов Министерству за 1957 год, в n. III приводятся сведения по подсобному хозяйству: «Надоено молока коровьего (центнеров) - 107,6. Сдано на общественное питание мяса в живом весе (включая птиц) - 232,7. Всего собрано зерновых, бобовых и кукурузы - 134. Собрано картофеля - 2243. Собрано овощей - 595».
На питание выделялось 2573 тыс. руб. на год.
Насколько удовлетворялись бытовые нужды обеспечиваемых, дают представление следующие предусмотренные приобретения из ст. 12 расходов «Жесткий инвентарь» в т. ч.: «...судна подкладочные - 200 шт. (х 15 руб.), часы-ходики – 100 шт. (х 15 руб.), умывальники - 100 шт. (х 120 руб.), фонари «Летучая мышь» - 100 шт. (х 25руб.), лампы керосиновые - 200 шт. (х 20руб.), ведра эмал. 200 шт. (х 45руб.), тазы оцинк. - 200 шт. (х 15руб.)...» Всего на подобные расходы было заложено 220 тыс. рублей.
Как одевались инвалиды, видно из ст.14 «Приобретение мягкого инвентаря и обмундирования».
Вот некоторые позиции: «пальто зимнее – 200 шт. (х 500 руб.), полупальто зимн. мужское - 200 шт. (х 300 руб.), пальто осеннее - 200 шт. (х 300 руб.), тужурки мужск. – 100 (х 450 руб.), кофты вязаные - 300 шт. (х 50 руб.), валенки - 500 шт. (х 160 руб.), костюмы х/б- 500 шт. (х 140 руб.)...» Всего 35 наименований на сумму 495 тыс. руб. В этой статье также предусматривалась оплата «пошива и ремонта белья в портновской мастерской».
Досуг инвалидов предусматривала ст. 18. - проведение культурно-просветительных мероприятий, в т. ч. на год было запланировано: «- кинопостановка в кол-ве 108 сеансов (на трех объектах), - платные лекции, - платные постановки концертов, спектаклей по 1 постановке в месяц (х 250 руб.), - приезжие гастроли артистов 3 раза в год (х 1000 руб.)».
Больных обеспечиваемых отправляли на лечение в города Сортавала и Петрозаводск и др. местности - по 5 человек в месяц. Для детей инвалидов работали детсады и круглосуточные ясли (по нормативам 50 х 60 руб. х 12 мес.).
Ну и на последний путь обеспечиваемого Министерство здравоохранения и соцобеспечения КАССР, также выделяло средства (статья расходы на погребение).
Конечно, были и недоработки, о которых можно узнать из распоряжения зам. министра, отправленного в 1957 г. всем директорам домов инвалидов КАССР. В нем говорится, в частности, что «ряд учреждений не осваивает отпускаемых средств по ряду статей. Особенно плохо осваиваются средства на медикаменты, приобретение медицинского и хозяйственного инвентаря, приобретение мягкого инвентаря и капитальный ремонт». Далее, зам. министра предупреждает руководителей домов инвалидов о личной ответственности за выполнение плана и освоение средств; требует соблюдения финансово-бюджетной дисциплины и принципа хозяйственной целесообразности при расходовании бюджетных средств, а также не допускать выдачу инвентаря в личное пользование сотрудникам домов интернатов.
В завершении нашей публикации приводим два текста. Один - на основе интервью с последним директором Валаамского Дома инвалидов, взятого нашим изданием в г. Сортавале в 2012 году. Другой - воспоминания научного сотрудника музея-заповедника Печёриной. С марта 1980 г. и до закрытия в 1984 г. директором интерната был Владимир Окунев. Он сменил И. И. Королёва, на которого к тому времени накопилось много жалоб. По его словам, учреждение тогда «работало на уход», поскольку велось строительство нового интерната в Видлице. К тому же на Валааме должно было появиться другое «посёлкообразующее» учреждение - музей-заповедник.
Директор интерната на Валааме, по существу, являлся директором всего острова. На 1980 г. насчитывалось 300 обеспечиваемых (из них около 100 инвалидов, отбывших срок в местах лишениях свободы) и 200 чел. обслуживающего персонала. Среди инвалидов было несколько семей. Некоторые из них привлекались на подсобные работы (растопка печей, колка дров, сельхоз работы и т.п.). Сам дом инвалидов располагался в здании Зимней гостиницы.
Имелось подсобное хозяйство: 120 свиней, 40 дойных коров, лошади, сады, огороды с картофелем и капустой, 2 трактора, конная сенокосилка. Оно снабжало молоком не только интернат, но и школу, детский сад, больницу. Хозяйство находилось на самоокупаемости, дотаций не получало. Как отдельное подразделение (хотя и при интернате) оно продавало свою продукцию другим учреждениям, в том числе и дому инвалидов. Финансирование было неплохим, но иногда требовалось делать больше затрат, и В. Окунев стал взимать плату с иных учреждений и предприятий (получив на то разрешение у руководства) за перевозку грузов на т/х «Волна», принадлежащем интернату. На нём ежегодно осуществлялся завоз на зиму продуктов и топлива (дров).
По словам Окунева, за время его директорства в министерство о работе интерната не поступило ни одной жалобы. На дневное питание одного инвалида выделялся 1 р. 85 коп., что на то время было достаточной суммой. Проблемы с соблюдением режима возникали в дни выдачи пенсионных выплат, наличная доля которых составляла 25%. Надо отметить, что работающие инвалиды получали еще и зарплату в полном объёме. Особенно было трудно с обеспечиваемыми из числа бывших заключённых. Употребление алкоголя в эти дни зачастую приводило к дракам, которые иной раз заканчивались трагически. После таких происшествий директору объявлялся строгий выговор. До 1980 г. помимо участкового милиционера, был ещё один, специально «приставленный» к интернату. Но ко времени работы Окунева эту должность ликвидировали.
По закону директор являлся опекуном по отношению к каждому обеспечиваемому и нес персональную ответственность за него, поэтому все отъезды с острова (например, в Сортавалу) инвалиды осуществляли с его согласия. Иногда обеспечиваемые уезжали в отпуск к родственникам в другие города. Инвалидов также навещали, хотя, по словам Окунева, это было редко. Прибывала родня и на похороны...
Зимой, раз в неделю прилетал почтовый вертолёт. Если был хороший лёд, использовали автотранспорт (ГАЗ-53) для связи с материком.
В интернате был свой кинозал с киноустановкой. Раз или два в неделю демонстрировались фильмы. Свободное время летом инвалиды проводили на воздухе, часть из них собирала грибы, ловили рыбу на удочку. К сожалению, в туристический сезон некоторые инвалиды занимались попрошайничеством.
Несмотря на то, что вновь построенный интернат в Видлице для обеспечиваемых был более комфортабельным и соответствовал всем на тот момент современным требованиям к заведениям подобного рода, валаамские инвалиды со слезами расставались со своей обителью, к которой, по их словам, они «прикипели». Многие по прибытию на новое место, как сообщает В. Окунев, вскоре умерли. Он возражал против отправки инвалидов на новое место зимой вертолётами, предлагал осуществить переезд весной, с началом навигации водным и наземным транспортом. Но начальство решило иначе.
В Видлице вместе со зданием дома инвалидов было построено жильё для обслуживающего персонала, так что многие работники - жители тех мест, получили новые квартиры.
До самого последнего дня пребывания дома инвалидов все здания, за исключением культовых построек (за которые отвечал поссовет), находились на его балансе. В нижнем храме Спасо-Преображенского собора был склад Сортавальского ГорПО.
Не могу не поделиться своими воспоминаниями о последних трех годах Дома для инвалидов и престарелых на Валааме. Я приехала на остров работать в качестве научного сотрудника вновь организованного музея-заповедника. Первые дни я, конечно, посвятила ознакомлению со всеми доступными посещению архитектурными и природными достопримечательностями. С любопытством присматривалась и к местному населению, так как с ним предстояло работать с целью сбора экспонатов: ведь музей еще только родился, и в его фондах ничего не было... Почему-то, как ни странно, острого неприятия, во всяком случае, у меня, по отношению к Дому-интернату в этих перспективах не возникало. У меня был скорее исследовательский интерес к нему. Чтобы как-то разобраться в этом феномене, требовалось некоторое время. Прогуливаясь по поселку, я осторожно издали посматривала в сторону главного входа в Зимнюю гостиницу. Там, на крылечке вечерами частенько собирались старушки, слышен был громкий говор, смех, иногда игра на гармони, пение частушек. Зато жизнь всех обитателей поселка «Валаам», среди которых было немало социально-обеспечиваемых, проживавших семьями, можно было наблюдать прямо из окна моей квартиры-кельи, не выходя наружу. Двор между внутренним и внешним каре был как на ладони, и вскоре, для меня все персонажи стали узнаваемы, все, казалось бы, случайные события, приобрели характер закономерности и предсказуемости. Видно было, что определенная часть их, как мужчин, так и женщин, по существу, спивалась. Приходилось наблюдать процесс деградации, что было, в целом, очень печально. В память врезались впечатления от первых увиденных сцен, когда я приехала на остров. Меня сразил вид людей, рядами, как на садовые скамейки, усевшихся на крышки выгребных ям. Это было непостижимо! Приехавшая на Валаам со мной племянница, с которой я поделилась своим изумлением, шутливо ответила: «И ты тоже скоро будешь на такой лавочке вечера коротать». Но, как оказалось, дворовые скамейки-лавочки не стали площадкой моего досуга, а тем более те крышки над выгребными ямами, которыми пользовалась в основном мужская часть населения тогдашнего Валаама. Ошеломила также необузданная свобода в использовании ненормативной лексики. Привыкнуть к этому так и не удалось, хотя в известной степени пришлось притерпеться.
Жизнь посёлка, его нужды, печали и радости невозможно было отделить от специфической жизни Дома инвалидов. Некоторые из социально-обеспечиваемых сумели обзавестись семьей, детьми и, по сути, покинули стены Дома-интерната, проживая в квартирах-кельях, занимаясь посильными разновидностями трудовой деятельности. Взрослые члены их семьи трудились или в штате Дома - интерната или в других службах и учреждениях посёлка. Дети, естественно, учились в валаамской школе. Несмотря на то, что музей, в котором я работала, был совершенно обособленной структурой по отношению к Дому инвалидов, все же не раз случалось по той или иной причине соприкасаться с жизнью его обитателей, включаться в решение некоторых его проблем. Главнейшей из причин являлась собирательская работа музея. Нужно было комплектовать его фонды предметами музейного значения. Владелец какого-либо «раритета» валаамского происхождения готов был расстаться с ним (топором с клеймом Валамского монастыря, кованными гвоздями, подковами, фрагментами ограды, дверной щеколдой и т.д.), как правило, по одной и той же цене: 5 рублей (по стоимости бутылки с алкоголем). Сделки осуществлялись быстро, без промедлений. Фонды постепенно пополнялись. Чтобы приобрести для музея серебряный нательный крестик с цепочкой, я разыскала комнату, в которой жила с соседкой владелица серебра - Лиза Стойкина, инвалид детства, очень маленькая ростом из-за поврежденного позвоночника, уже в годах женщина. Посещение Стойкиной позволило мне получить некоторое представление об условиях проживания в стенах Зимней гостиницы. Чистое, залитое солнечным светом, с цветами на подоконнике, украшенное всевозможными изделиями женского рукоделия (вышитыми и вязаными накидками, салфеточками, уголками), помещение с двумя кроватями, показалось особенно светлым после мрака длинного коридора, который мне пришлось преодолеть. Договорились о цене. Вопреки сложившемуся обыкновению сиюминутной оплаты, она согласилась ждать деньги из бухгалтерии, которая находилась в Петрозаводске, а, следовательно, не менее месяца.
Мне пришлось даже случайно принять участие в доставке на остров четырех человек, новых обитателей Дома-интерната.
Это было в начале ноября 1980 г. Непогода заставила всех, чей путь лежал на Валаам, больше недели ждать, когда улягутся ладожские волны и прояснится над озером тяжелое сумрачное небо. Гостиница «Ладога» приютила всех. За неделю все перезнакомились, многое узнали друг о друге. Я обосновалась на первом этаже, в самом дешевом многоместном номере. Моими соседями были три девушки-заочницы Торгово-сельскохозяйственного техникума, приехавшие на сессию, три старушки с ответственными за их доставку на Валаам сопровождающими. Неделя наблюдения за этими старушками, общения с ними позволила составить некоторое представление о том, какими судьбами попадают люди в дома престарелых, дома инвалидов. В редких случаях это является благом. Чаще это кульминация трагического одиночества старого человека в кругу своей семьи. Не помню имен и фамилий старушек, но образ каждой из них стоит перед глазами до сих пор. Одна них была интеллигентного вида, раньше сотрудничала в газете. Ее сопровождал на остров сын. Старушка плохо слышала, была безучастной ко всем в номере, не стремилась ни с кем общаться. Как только на ночь выключали свет, она начинала блуждать по комнате, искать среди спящих некоего Сереженьку (очевидно, внука). От прикосновений ее рук спящий вздрагивал, просыпался в ужасе. Когда включали свет, старушка возвращалась к своей кровати безучастно наблюдать за переполохом, который она только что произвела. Таким образом, свет по ночам в нашем номере почти не выключался. Молчаливое негодование в адрес ее сына, возникшее у всех сначала, как-то незаметно после этих ночей рассеялось. Сын остановился в соседнем, мужском номере. Когда он заходил к матери, видно было, что он страдает, что любит ее, но по-другому поступить не может, так как его работа связана с командировками. Другую старушку, одинокую, без семьи, из какой-то сельской глухомани, дезинформировали. Она была убеждена, что едет на курорт, после чего вернется в свою деревню. Она имела богатый опыт по части сквернословия, поэтому на Валааме найти понимающих ее собеседников для нее не будет проблемой. Острую жалость вызывала третья старушка. Она была, как говорится, «в здравом уме и твердой памяти». Никаких отклонений в психике, добрая, хрупкая по телосложению. Божий одуванчик. Она оказалось лишней, ненужной в семье и вынуждена была держать нелегкий путь на Валаам. Не от страха перед неизвестностью, а от обиды и горечи время от времени по щекам ее струились обильные слезы.
Именно этих старушек и еще старика из соседнего, мужского номера мне пришлось на остров доставить, приняв эстафету у их сопровождающих, которые опасались застрять из-за непогоды уже на острове. Старик был вполне самостоятельным, стремился на Валаам добровольно, надеясь найти там отдых после скитальческой и голодной жизни без крыши над головой.
Я взяла их документы, позвонила на остров, чтобы встретили пополнение. На судне «Волна», качаясь, мы благополучно прибыли на остров. На берегу я вручила документы и передала стариков встречающим их на лошадях и сочла свою миссию выполненной.
Через несколько дней я получила письма с вопросами о том, как бабушки освоились. Решила, что настало время старушек навестить. Сначала разыскала «корреспондентку». Она сидела на стуле в коридоре, меня, естественно, не узнала, на вопросы не стала отвечать. Все тот же безучастный вид. Тогда я стала о ней расспрашивать у женщин в коридоре. У одной из них вдруг лицо скривилось, и она плачущим голосом стала причитать: «Ой, какую бабушку Вы нам привезли! Ой, какая бабушка! Спать не дает...». Конечно, я не стала выяснять, в чем дело: сама испытала... Выслушивая эти причитания, я одновременно осматривала коридор. По всей длине возле дверей в палаты стояли стулья, на некоторых сидели старушки. А вдоль стен, под стульями плавно двигались кошки, каждая по своим делам. Мне показалось, что их было столько же, сколько престарелых обитателей этажа. Меня больше всего интересовало настроение третьей старушки. Как будто, ее звали Анной... Ее поселили в многоместной палате, светлой, большой, но полностью заставленной кроватями. Анна меня узнала, обрадовалась, но снова залилась слезами. Она тосковала по своим близким, родным. Я поняла, что привыкнуть к жизни в Доме-интернате она не сможет. Для одних оказаться в интернате на социальном обеспечении - благо, спасение от нужды и одиночества, а для других - катастрофа, равноценная преждевременному уходу из жизни от того же одиночества.
В 1984 г. Валаамский Дом инвалидов перевели в Видлицу в новое здание с более благоприятными условиями, т.е., «со всеми удобствами». В 1985 г. экспедиционная группа музея, в том числе и я, остановились в поселке на два дня в ожидании судна «Волны» с Валаама для транспортировки на остров собранных в Олонецком районе предметов старины. Я не могла не навестить некоторых знакомых в интернате, хотелось узнать, хорошо ли им теперь живется. Оказалось, многие сроднились с островом настолько, что со слезами слушали мой рассказ о том, что и как на Валааме происходит, расспрашивали о тех, кто остался там жить. Несмотря на благоустройство быта в новом доме, им милее были воспоминания о жизни на острове посреди «райских кущ», когда все было фактически за порогом: и рыбная ловля, и богатство лесных угодий, и плоды садов были доступны тем, кто хоть как-то мог передвигаться. А в Видлице вокруг дома ни одно деревце не зеленело. Лес далеко. Магазин продуктовый тоже был далеко. Неудивительно, что закоренелые валаамцы тосковали по своему прежнему раздолью.
...Эхо ушедшего времени раздается и сейчас. Недавно ко мне пришел внук одной из женщин-колясочниц узнать, где похоронена его бабка. На этот вопрос я ответить не могла, потому что большинство могил социально-обеспечиваемых давно не имеют опознавательных знаков, но выяснилось в результате беседы с ним и его матерью по телефону, что на одном из безымянных снимков у нас запечатлена его бабушка Омелькович Мария Степановна. Она не была брошена семьей. Ежегодно, летом ее дети приезжали на Валаам, ухаживали за ней, помогая тем самым переносить бремя оторванности от семьи. Приятно было, что еще одна маленькая завеса в истории Валаама приоткрылась, а значит, и какие-то пути к новым разгадкам тоже.




Егор Яковлев о внутренней политике Колчака


Почему сибирские крестьяне ненавидели колчаковцев

Взято отсюда.

         В 1919 году в Сучанском районе Приморья местное население, раздражённое поборами и насилием со стороны белых, начало протестовать. Но вместо диалога против них высылали войска, командиры которых, не сильно вникая в причины бунта, предпочитали расстреливать недовольных, а самые "беспокойные" населённые пункты - сжигать.
     Однако так случалось далеко не всегда. Как минимум в трёх случаях прибывшие к месту событий карательные отряды, участники которых предвкушали кровавую расправу над "большевиками", оказывались не в состоянии выполнить свою работу.
     Они останавливались, поражённые следующим зрелищем: над населёнными пунктами повстанцев развевались красные флаги, соседствовавшие со звёздно-полосатым флагом США, под которым располагались, выставив пулемёты, американские интервенты из экспедиционного корпуса генерала Грейвса.
      На робкие попытки белогвардейцев узнать, что тут делают американцы, был получен обескураживающий ответ: "Мы прибыли помочь народу Приморья отстоять его демократические права". Простояв в недоумении несколько часов в ожидании решения своего командования, колчаковские экзекуторы удалились, не выполнив данного им поручения.
    И подобные вмешательства американцев повторялись как минимум трижды: в январе, марте-апреле и в ноябре 1919-го. В последнем случае американцы защитили местные восставшие белогвардейские гарнизоны от расправы со стороны японцев. 
[Читать далее]
Эти инциденты вызвали самые серьёзные трения между американским и белогвардейским командованием. Дошло до того, что атаман Семёнов открыто обвинил генерала Грейвса в большевизме, противопоставляя им своих японских заступников.
    Действительно, сравнение между потерями в России американцев и японцев выглядело явно не в пользу японцев: янки на Севере и на Дальнем Востоке в боях потеряли лишь 48 человек, тогда как японцы на одной только дальневосточной окраине - более 5000.
    Надо понимать, что такое поведение Грейвса было обусловлено не "рыцарскими" мотивами, но стремлением не допустить усиления их японских конкурентов, которые опирались на местных атаманов.
   Тем не менее чуждые местному населению американцы оказались крестьянам реально ближе, чем "свои" колчаковцы, которые сначала довели ситуацию до точки кипения, а потом попытались усмирить недовольных силой, творя такие зверства, которые не могли оставить равнодушными бойцов американского экспедиционного корпуса, многие из которых специально были набраны из русскоязычных эмигрантов.
     Например, лейтенант Вальтер Реминг доносил своему командованию, что только 9 марта 1919 года в сёлах Бровничи и Гордеевка он зафиксировал факты зверского убийства после изощрённых пыток 23 человек, которые скрывались от мобилизации в армию или являлись родственниками таких лиц. И это было лишь одним эпизодом, когда американцы удерживали белых от зверских расправ.
      Не менее красочным в этом отношении является "дело щегловской милиции", начатое после того, как в ночь с 21 на 22 августа 1919-го чехословацкий поручик Каурил помог начальнику гарнизона города Щеглова Томской губернии (сегодня - Кемерово) арестовать почти всю местную колчаковскую милицию во главе с её начальником Озёркиным.
    Случай этот был уникальный даже для лихих годов Гражданской войны, ведь, по сути, одни колчаковцы выступили против других колчаковцев, да ещё при непосредственной помощи иностранных интервентов!
   Для расследования событий министр колчаковского МВД Виктор Пепеляев отправил в Щеглов чиновника по особым поручениям Шкляева. Вопреки ожиданиям, ознакомившись на месте с делом, он не только не встал на сторону своих коллег, но и поддержал действия "переворотчиков".
     Как заявил Шкляев, "арестованы были милиционеры...за неправильные действия их. Арестованным вменяются в вину убийства, истязания, вымогательства, взяточничество и другие преступления..." Начатое им расследование подтвердило эти обвинения. Свою борьбу с "преступностью" щегловские милиционеры начали с массового вымогательства денег у населения.
     Шкляев писал, что "5 - 7 мая сего года в деревне Дидеево были арестованы милицией сельский писарь и четыре гражданина за то, что общество по приговору обложило не приписанных к своей деревни сборами. При аресте было произведено отобрание носильной одежды, секретаря так пороли, что кровью забрызгали стены", после чего выпустили задержанных за взятки в размере 1 - 1,3 тысячи рублей".
     При этом милиционеры под разными предлогами арестовывали самых зажиточных местных жителей, чтобы выбить из них больше денег. И, как оказалось, "милиция сама инициировала ограбления под видом преступников и красных партизан".
      Как следует из документов, "порка распространялась и на арестованных женщин, даже беременных... приводили из деревни Буяпакской 17 бандитов. Среди них - 11 женщин. Привели и всех выпороли (речь идёт об изощрённом и жестоком избиении нагайками и шомполами, после чего наказанные нередко становились инвалидами или как минимум на несколько дней оказывались прикованными к постели).
    Три женщины были беременны. Женщин обвинили в том, что их мужья ушли к красным, у всех отобрали имущество и дома, хотя ранее они без всякого принуждения публично отказались от всякого родства со своими мужьями. Обращение с арестованными было жестокое. Милиционер Зиганшин ударил прикладом ружья арестованную только за то, что она начала рожать, в чём он был склонен видеть симуляцию..."
    Между тем безнаказанность порождала всё новые преступления, которые становились всё более изощрёнными и вызывающими. Так, милиционеры, арестовывавшие местных жителей без всякого повода, кроме денег нередко требовали интимной близости от понравившихся им женщин для освобождения их родственников, и, согласно данным расследования, "обычно запуганными женщинами оно выполнялось".
     Шкляев свидетельствует: "Один арестованный был освобождён за переданную Озёркину взятку, причём Березовский выговорил право ночи с женой красного... Тот просил её отдать денег и согласиться на предложенное ввиду невыносимых истязаний."
     Не останавливались стражи порядка и перед прямым насилием. Так, в результате проведённого Шкляевым расследования выяснилось, что в мае 1919 года около пристани на реке Томи при селе Шевелеве Щегловского уезда "по приказанию начальника 1-го участка милиции Кузеванова были доставлены на пароход три крестьянские девицы, одна из которых, Анна Шевелёва, была изнасилована милиционером Ворониным, а две остальные были освобождены лишь потому, что менструировали".
    Однако были в списках деяний представителей местной милиции и более серьёзные дела. В частности, там же в тот же день они расстреляли "по подозрению в шпионаже по распоряжению пьяного Кузеванова крестьянина Смирнова, раздели и бросили в реку. Родного его брата избили до полусмерти".
    За это их едва не растерзали ставшие свидетелями данного преступления солдаты местного колчаковского гарнизона, по признанию его начальника подпоручика Луговского, открыто угрожавшие стражам порядка "поднять их на штыки". По его же словам, это желание в них укрепилось после того, как "23 июня пьяным милиционером серьёзно ранен крестьянин Александр Дюков..."
    Вскоре после этого был "убит и ограблен на глазах толпы милиционером снятый с парохода пьяный пассажир Анисимов под видом большевика", хотя, согласно расследованию Шкляева, было установлено, что это убийство с целью сокрытия ограбления. Кроме того, милиционерами была убита после отказа от интимной близости со стражами порядка цирковая актриса.
   Не уступал своим подчинённым и сам Озёркин, совершивший в мае 1919-го убийство щегловского мещанина Новикова. Произошло это при следующих обстоятельствах: милиционер Анохин проник в его дом с целью грабежа. Находившийся там Новиков, защищаясь, обезоружил его. Посрамлённый страж порядка пожаловался Озёркину. Тот, вызвав Новикова, выстрелом убил его через входную дверь.
  Интересно, что стоящие над милиционерами власти в лице управляющего Томской губернией Б.М. Михайловского встали на защиту таких "стражей порядка" как "идейных борцов с большевизмом", одновременно пытаясь доказать "некомпетентность" Шкляева.
  Так, говоря об убийстве Анисимова, губернатор оправдывал это тем, что погибший являлся "большевистским агитатором, агитировавшим на пароходе за советскую власть и, будучи арестованным, по дороге при попытке к бегству был убит".
   В свою очередь, в письме Пепеляеву о совершённом милиционерами убийстве рабочего Коломийца он пытался выставить последнего опасным государственным преступником, "руководившим подготовкой восстания", "убитым при попытке к бегству". Однако эта версия не была подтверждена следствием, и далее Шкляеву удалось установить, что "Озёркиным был запорот до смерти арестованный Коломиец".
   Такое поведение вполне объяснимо: защищая подчинённых (при Колчаке губернатор подчинялся министру внутренних дел, которому, в свою очередь, были подотчётны милиционеры на местах), Михайловский пытался выгородить самого себя. Ведь произошедшее непосредственно бросило тень на него самого.
   Как установил Шкляев, в своих действиях Озёркин указывал, что он действует с одобрения губернатора Михайловского. Что, впрочем, и так было ясно, учитывая, как тот защищал своих милицейских подчинённых перед Пепеляевым.
   Михайловский всячески пытался воспрепятствовать Шкляеву в расследовании, а когда понял, что "конфиденциальные беседы" с ним не дали эффекта, нажаловался на проверяющего своему непосредственному начальнику Пепеляеву.
  Он написал ему, что Шкляев "преувеличил" масштабы допущенных его подчинёнными нарушений, которые возникли в ходе "активной борьбы Озёркина и его коллег против бандитизма и красных партизан", в результате чего они нажили себе многочисленных врагов.
  Также Михайловский настаивал, что павшие от рук его костоломов люди являлись "заведомыми преступниками". Кроме того, в их число записали и погибших от несчастных случаев. В качестве примера Михайловский приводил смерть вышеупомянутой циркачки, погибшей в результате "установленного с несомненностью самоубийства", тогда как Шкляеву удалось доказать, что это было преднамеренное убийство.
      И подобные преступления не были частными случаями, а отражали общую картину развязанного против населения белого террора. Даже когда Михайловского припёрли к стенке доказательствами, он пытался оправдать своих подчинённых, указывая на "...мученическую роль, выпадающую на долю чинов милиции, которые преследуются большевиками в первую очередь с особой жестокостью.
     При таких условиях они отвечают на красный террор антибольшевистским террором. Отсюда вытекают эти "ликвидации", "попытки к бегству" и т. п.".
     В результате, как доносил Шкляев, "...селяне прятались при виде милиции не хуже, чем от любого бандита. Ужас положения в том, что это озорство милиции перекладывалось на голову правительства" (колчаковского)
     Согласно неутешительным выводам Шкляева, именно такое поведение стражей порядка и привело в конечном итоге к тому самому распространению большевизма, о чём жаловался Михайловский.
     В октябре 1919-го, за два месяца до захвата Томской губернии большевиками, Пепеляев решил "наказать" губернатора Михайловского... смещением его с занимаемого им поста, предложив занять его Шкляеву.
    Однако последний отказался, осознавая, что он не имеет для этого необходимых управленческих навыков, да и особо не рвался косвенно принимать на себя ответственность за деяния предыдущего управляющего. В результате Михайловский занимал свой пост до самого прихода красных.
     Следует заметить, что донесения о подобных преступлениях, совершённых милиционерами и вообще представителями власти, имели тогда массовый характер и поступали буквально отовсюду, где стояли колчаковцы, что и вызывало против них массовые восстания.
    Например, тот же Шкляев, направленный в декабре 1919-го для ревизии в Иркутскую губернию, в своём докладе министру внутренних дел сообщал, что практически все местные милицейские начальники совершили серьёзные должностные преступления или подозревались в их совершении.
    В результате те самые зажиточные сибирские крестьяне, ещё недавно чуждые какой-либо политики, бросали всё и уходили в партизаны. И так происходило почти на всей огромной территории, подконтрольной Колчаку.
    Попавший в руки большевиков в Иркутске чиновник по особым поручениям Шкляев остался служить красным в их органах внутренних дел. Губернатору Михайловскому удалось в январе 1920 года уйти из восставшей Томской губернии и в 1923-м поучаствовать в Якутском походе брата его бывшего начальника - генерала А.Н. Пепеляева, во время которого он попал в плен и отделался за свои художества и "подвиги" своих подчинённых десятилетним тюремным заключением.
    Его начальнику, министру МВД Виктору Пепеляеву повезло меньше: в феврале 1920-го он, уже будучи главой колчаковского правительства, был расстрелян вместе с адмиралом Колчаком в Иркутске, перед расстрелом, по свидетельствам его участников, он униженно валялся у большевиков в ногах, моля о пощаде.
    Показательно, что, когда их с уже бывшим Верховным правителем подвели к проруби на Ангаре, адмирал удивлённо спросил, почему это происходит без суда, но ему тут же напомнили, что при его правлении массовые казни также совершались безо всякого суда. Так что бумеранг вернулся.
"Красный газ" 1925 г. В роли колчаковского офицера - бывший колчаковский офицер Георгий Пожарницкий


Почему сибирские крестьяне ненавидели колчаковцев. F0FAB32D-AC7F-4488-AE39-4CC06E354168_cx3_cy11_cw97_w650_r1_s.jpg
итать полностью: https://yablor.ru/blogs/pochemu-sibirskie-krestyane-nenavid/6293384

М. А. Гудошников о белочехах

Из книги Моисея Андреевича Гудошникова "Очерки по истории гражданской войны в Сибири".

К весне 1918 г., то есть к началу мятежа, в чехословацких частях насчитывалось до 5600 коммунистов. Помимо этого, часть солдат, бывших у себя на родине социалистами, сочувствовала идеям большевизма. Большая часть большевиков-чехов находилась в эшелонах, сосредоточенных в Европейской России, в сибирских эшелонах были только одиночки. Когда чешское командование втянуло свои части в контрреволюционные действия, оно сразу же изолировало чехов-коммунистов в особых лагерях и затем расстреляло.
...
Нельзя не вспомнить, какую большую роль в переходе чехословацких войск на сторону русской контрреволюции сыграли деньги. В одной из своих речей В. И. Ленин привёл факты, доказывающие, что отделение чехословацкого национального совета получило весной 1918 г. от французского и английского консульств до 15 миллионов рублей (В. И. Ленин. Соч., т. 28, стр. 2).
...
Любопытно, что приказ об одновременном выступлении чехословаков и тайных офицерских дружин был дан на адрес кооперативной организации "Закупсбыта".