May 6th, 2019

М. А. Гудошников о белом терроре

Из книги Моисея Андреевича Гудошникова "Очерки по истории гражданской войны в Сибири".

Красногвардеец А. А. Андреев вспоминает:
«Нам дали прикладами в спины и погнали в центр села на поляну, где уже сидели и лежали пленные из нашего отряда.
После обеда производят поголовный обыск и запись, и нас около 400 человек пленных, окружив цепью, погнали на станцию Посольская, где был приготовлен состав.
Ночью погрузили в товарные вагоны, но измученные долгими бессонными ночами и голодом, мы не могли заснуть. В вагон нас набили как сельдей в бочку, — человек 60. Кто стоял, кто, поджав ноги и охватив их, сидел.
Недалеко от станции, в леске, изредка раздавались выстрелы, это расстреливали пленных-одиночек, выполняя приказ белого командования о расстреле 10000 красных за убитого полковника Ушакова.
19 августа утром в наш вагон входит группа офицеров с нагайками в руках. Спрашивают — есть ли среди нас мадьяры, барнаульцы или черемховцы. Отвечаем, что нет. Они уходят в соседний вагон.
Нас не кормят, воды дают одно ведро на вагон. Брошенной нам консервной банкой мы делим принесенную воду.
Курильщики страдают без курева, но находят «выход»: им попадается оставленный кем-то в вагоне березовый веник, листья которого делятся между бойцами «как в аптеке на весах».
Из эшелона каждый день, под вечер, по несколько человек уводят за станцию, откуда раздаются выстрелы.
В одну из ночей нас привезли на какой-то разъезд. Раздалась команда: «Вылезай!» — «Ну, теперь конец, — подумали мы. — Куда же, как не на расстрел, могут нас выводить в такую глухую ночь на маленьком разъезде».
В две шеренги стоим около вагонов. Послышалась команда: «Смирно!» — «Что такое?? — недоумеваем мы.
В темноте перед нашими глазами появились иностранные военные: французы, англичане, все «гладкие», и на груди у них медали и кресты. Осмотрели нас и скрылись, а нас — снова в вагон.
За все шесть суток, с 18 по 24 августа, только чехи дали нам по консервной банке гречневой каши и по куску пшеничного хлеба».
[Читать далее]
...
Из отряда т. Зингера человек около 300 мадьяр и германцев пошли на север. Большая же часть отряда решила добраться до Благовещенска, договориться там с китайскими властями и перебраться в Маньчжурию с тем, чтобы через китайские порты выбраться на родину.
В сентябре 1918 года все эшелоны интернациональной Красной гвардии сосредоточились в Благовещенске. В Благовещенске в это время обезоружили отряд анархиста Пережогина, ограбивший читинский банк, а его расстреляли. 17 сентября интернационалисты послали в Китай представителя. Ему поручили договориться с китайскими властями о переходе на китайскую территорию. Представитель вернулся и заверил всех, что договорился о пропуске в Китай, но только без оружия.
В этот же день все желающие поехать были выстроены и разбиты по ротам. Отправилась первая рота, оставив оружие на берегу. Остальные роты охраняли ее во время переезда через реку. Интернационалисты переправились через Амур, бросили якорь.
Китайские чиновники стали пропускать на берег тех, кто имел удостоверение, что он военнопленный, или «смертный капсюль» (в этом капсюле была вложена бумажка, где было написано: на каком фронте был, где родился, место жительства. По этим данным извещали родных о смерти или тяжелом ранении владельца капсюля).
Вышло на берег не более 60 человек, как подошел японский военный пароход и несколько китайских пароходов с белогвардейцами. Начался шум: белогвардейцы были против того, чтобы пропускали интернационалистов. В конце концов всех опять затолкали на пароход и отправили обратно в Благовещенск. Когда пароход стал отходить, белогвардейцы открыли по нему стрельбу.
Либкнехта, представителя интернационалистов, ведшего переговоры с китайцами, и его жену увели с парохода японцы, и о дальнейшей их судьбе до сих пор ничего неизвестно.
...24 сентября пароход подошел к Благовещенску. На берегу за столом сидели белогвардейские офицеры. Офицер начал выкликать прибывших по списку. В списке делал какие-то отметки. Все, что было в руках: портсигары, часы, а также деньги отнимали. Всю хорошую одежду (сапоги, брюки, гимнастерки, белье) забирали, а взамен давали всякую рвань.
У тюрьмы остановили и окончательно раздели — забрали все, что получше из выданного на берегу, поснимали даже шапки и носки; не было взято только то, что уже совсем никуда не годилось.
Некоторые казаки хотели расстрелять всех тут же на месте, но другие из сопровождавших были против этого, и в конце концов арестованных привели в тюрьму.
После всех предварительных тюремных процедур интернационалистов посадили в так называемый «китайский корпус». В нижнем этаже этого здания уже сидело человек 150 русских.
«Воздух в камере был страшно тяжелый, — читаем мы в воспоминаниях, — мы терпели недостаток не только в пище, но даже и в питьевой воде».
«Некоторых из интернационалистов взяли работать в сапожную мастерскую. В мастерской положение было несколько лучше».
«Нервы у всех были напряжены до крайности, ибо знали, что рано или поздно нас вывезут на сопку. Как заслышим автомобильный гудок, так уже знаем, что кто-то из нас доживает последние минуты. Каждый раз брали человек по 30, расстреливали и свозили на сопку. Нам через окно было видно, как казачьи офицеры обращались с уводимыми на расстрел...»
...
Немногим из центросибирцев удалось пережить колчаковщину и дожить до восстановления Советской власти. Большинство из них героически погибло в этой борьбе.



М. А. Гудошников об антиколчаковских восстаниях и белом терроре

Из книги Моисея Андреевича Гудошникова "Очерки по истории гражданской войны в Сибири".

В первые месяцы режима Колчака произошло несколько рабочих восстаний: в Омске 22—23 декабря, в Кольчугино 6—7 апреля 1919 г. и др. Областной Сибирский комитет (он переехал из Томска в Омск после второй партийной конференции) тщательно готовил восстание в Омске. Заранее назначили срок и город разбили на четыре района. Но к моменту выступления власти обнаружили две конспиративные квартиры и арестовали 33 человека, которых сразу же расстреляли. Восстание решено было отложить, но предупредить всех не успели. В одном районе сообщению об отсрочке не поверили, в другой район информация об отсрочке не дошла.
Восставшие захватили тюрьму и освободили политических заключенных. В числе освобожденных были не только коммунисты, но и эсеры и меньшевики (учредиловцы). Взято было в плен около 400 чехов. Рабочие предместья Куломзино захватили станцию и обезоружили железнодорожную милицию. По железнодорожной линии были посланы отряды подрывников для того, чтобы отрезать Омск от внешнего мира. Это восстание было жестоко подавлено. По приговору военно-полевого суда расстреляно было около 170 человек, убито во время подавления восстания около 250 человек. Это официальные цифры, но в действительности количество жертв, как говорят очевидцы, доходило до 1000 человек. Между прочим, освобожденные меньшевики и эсеры по призыву начальника омского гарнизона вернулись обратно в тюрьму. При переводе их из суда в тюрьму вся партия на льду реки Иртыша была расстреляна, причем в числе расстрелянных оказались не только приговоренные военно-полевым судом к смертной казни, но и те, которые были приговорены к тюремному заключению или оправданы, и даже те, которые не были еще на суде. Среди расстрелянных было несколько членов Учредительного собрания, в том числе эсер Н. Фомин. Это тот самый Фомин, который вместе с Гайдой 26 мая 1918 г. отправил шифрованный телеграфный приказ через правление «Закупсбыт» по всем сибирским городам о выступлении чехословаков и подпольной контрреволюции. Поистине можно сказать словами русской пословицы: «Поделом вору и мука».
[Читать далее]
...
В «бунтующие» уезды были посланы многочисленные команды для усмирения.
Картина усмирения, как правило, типична. Прибывший в село отряд собирает сельский сход. Если заранее заготовленные списки большевиков отсутствуют, предлагается собравшимся выдать зачинщиков и большевиков. Достаточными признаками для обвинения в большевизме служила солдатская шинель, которую носил демобилизованный, отсутствие креста на шее и икон в доме и даже большая, чем обычно, грамотность заподозренного. Вот некоторые отдельные случаи расправ. В селе Озеро-Курейском, Бийского уезда, на Базарной площади были повешены члены и секретарь волостного земства за то, что в Земской управе был найден красный флаг с надписью «Да здравствует Учредительное собрание», в той же волости повешены все бывшие солдаты запасных полков за то, что начальник отряда капитан Андрушкевич заявил, что он «не любит этот сорт товарищей». В селе Крутик, Каменского уезда, отрядом Гольдовича в сентябре 1918 года расстреляно несколько крестьян за то, что они не сумели спеть «Боже, царя храни». В селе Шимонаевском, Змеиногорского уезда, выпорота и расстреляна целая крестьянская семья за обед, приготовленный из мяса больной свиньи для карательного отряда. В селе Чумае, Мариинского уезда, повешены сотни крестьян за то, что редко посещали церковную службу, а также расстреляно несколько человек за отказ пороть своих односельчан шомполами. Количество этих примеров можно умножить до бесконечности — в одном только Славгородском уезде было расстреляно более 5000 человек.
Осенью 1918 г. крестьянские восстания произошли в Павлодарском, Атбасарском, Тарском, Татарском, Тюкалинском и других уездах. И здесь повторяется картина расправы карателей, поголовные порки, расстрелы, зарывание людей заживо и т. п.
...
...разница между подпольем царским и колчаковским оказалась огромной. В царские времена работать было легче. Партийное подполье в царское время было окружено заботой, околопартийными людьми и организациями. Профессиональные организации, кооперативы, студенческие землячества, левые интеллигенты, чем могли, помогали подполью. Нелегальный партиец жил в среде, сочувствующей ему и готовой помочь всеми средствами. Совершенно не то было в колчаковском подполье. На сочувствие интеллигенции надеяться было нечего. Большей частью она была враждебна или равнодушна (это в лучшем случае) к Советской власти и коммунистам. Усилился и изощрился в борьбе с подпольем господствующий режим. Взамен одной охранки возникли с десяток охранок: колчаковская милиция, русские и иностранные контрразведки. Каждая воинская часть имела свою контрразведку. Колчаковское офицерье, обозленное советским режимом, вымещало свои прошлые обиды. Такой жестокости пыток, какие были в контрразведках, не знала царская охранка.
...
Если раньше принадлежность к партии большевиков каралась ссылкой и каторгой до 8 лет, то теперь за принадлежность к партии большевиков и даже за сочувствие ей можно было легко заработать верёвку или пулю.
...
17 ноября во Владивостоке Гайда поднял восстание против Колчака. К нему примкнули владивостокские грузчики. Восстание оказалось неудачным. Колчаковское командование учебно-инструкторским батальоном и гардемаринами разгромило небольшие силы Гайды. Помогли и японцы, которые в решающий момент стали обстреливать с миноносцев вокзальную площадь, где сосредоточились восставшие. Гайда попал в руки Розанова, но по требованию американцев был выдан иностранной миссии. Розанов сорвал злобу на грузчиках, расстреляв их поголовно.