May 7th, 2019

М. А. Гудошников о разгроме Колчака и белом терроре

Из книги Моисея Андреевича Гудошникова "Очерки по истории гражданской войны в Сибири".

Разгрому режима Колчака способствовал ряд причин. Главнейшим и решающим фактором было наступление Красной Армии с запада. Не будь этого наступления, Колчак сумел бы справиться с внутренним враждебным ему фронтом. Крупнейшим внутренним обстоятельством при разгроме колчаковщины явилось могучее партизанское движение. Если живую силу для партизанского движения давала сибирская деревня, то руководство здесь принадлежало городу, рабочему классу, партийному подполью. Структуру и стиль работы партизанские отряды перенимали у Красной Армии такой, какой она была весной 1918 г. То, что партизаны в районе действий своих отрядов устанавливали Советскую власть, имело величайшее политическое значение. В. И. Ленин расспрашивал одного из перешедших колчаковский фронт сибирских подпольщиков и был очень доволен, когда узнал, что партизаны в освобожденных от Колчака местностях устанавливают не земские управы, а Советы. Наконец, забастовки, рабочие восстания, бунты призывников в казармах немало способствовали развалу колчаковского режима, постоянной нервозности этой власти. С осени 1919 г. для колчаковского режима наступил смертный час.
...
Незадолго до сдачи города правительство Колчака проявило суетливую деятельность. За подписью самого верховного правителя выпускается воззвание о призыве добровольцев в дружины «святого креста» и «полумесяца». Но эти воззвания не получили у населения никакого отклика. Колчак объявляет поголовную мобилизацию жителей Омска до 60 лет, но она также не удалась. Любопытно, что в момент занятия Омска в городе находился 30-тысячный гарнизон, который под предлогом, что его обучение не закончено, не отправлялся на фронт. На самом же деле боялись, что солдаты перейдут к красным.
[Читать далее]...
У рабочих настроение большевистское, они это доказали на деле рядом восстаний во второй половине декабря. Что же касается крестьян, то они почти целыми деревнями уходили к партизанам. В это время колчаковская власть держалась только по линии железной дороги, и то больше юридически, нежели на самом деле. Настоящими хозяевами на дороге были чехи. Даже та часть крестьянства, кото¬рая до этого времени поддерживала Колчака и боролась с партизанами, то есть кулачество, — и она теперь вынуждена была покинуть Колчака и до поры до времени прятаться, выжидать.
Начальник ачинской контрразведки доносил: «Стремление крестьян к формированию добровольческих дружин было большим до падения Омска (эти добровольческие дружины формировались кулачеством для борьбы с партизанами — М. Г.). После свободного продвижения красных стремление к формированию дружин сменилось нежеланием, боязнью, что красные потом будут избивать дружинников. Также порка крестьян правительственными отрядами и незаконные реквизиции иногда переходят в грабежи и служат тормозом формирования дружин».
...
На станциях происходила настоящая зоологическая борьба за место в вагоне, на тормозной площадке, за теплушку, за право пустить свой поезд первым, борьба жестокая, часто кровавая. Страницы январских газет (во времена колчаковской власти об этом писать было нельзя) пестрят фактами, похожими на бандитскую хронику. Генерал Семенов, комендант штаба 2-й армии, застрелил двух офицеров за то, что они вскочили на подножку его вагона во время хода. Барнаульские купцы при эвакуации из г. Барнаула захватили силой служебный вагон начальника Алтайской железной дороги, прицепили его к проходящему поезду и уехали. На одной из станций, около Боготола, между генералами Метковским и Голициным произошло столкновение из-за того, чей поезд пустить первым. Генерал Метковский захватил станцию, а генерал Голицин выставил пулеметы на стрелке. Так поезда обоих генералов простояли 12 часов, остановив все движение. «Сесть в один поезд, — добавляет газетный хроникер, — и ехать вместе генералы не могли, так как у каждого поезд был нагружен товарами. У генерала Метковского было 16 вагонов с маслом». Больше всего, конечно, от таких порядков страдали больные и раненые солдаты, эвакуируемые в тыл. Все газеты того времени обошли следующий кошмарный случай: «На ст. Чулымской несколько вагонов, забитых трупами солдат, отвели в тупик и там забыли (это был санитарный поезд). Трупы занесло снегом. Разыскивая топливо, рабочие приняли занесенные вагоны за вагоны с углем и ввели их в депо, здесь с ужасом увидели, что вместо угля в вагонах были трупы». Поезда с ранеными не передвигались совсем. Спасая себя, санитарное начальство забывало топить теплушки, раненым и больным не давали не только пищи, но и воды. Тифозные, пока еще были силы, передвигались самостоятельно, садясь на тормозные площадки; бывали случаи, что во время хода поезда они замерзали. Правы были те скептики, которые не доверяли колчаковскому транспорту еще тогда, когда он работал. Известно, что 28 декабря в Красноярск прибыл на лошадях санитарный отряд, эвакуированный из Петропавловска в конце октября. Следовательно, за два месяца он все-таки доехал до Красноярска, в то время, как ранее выехавшие по железной дороге отряды так и не достигли Красноярска.
Неменьший страх испытывали перед наступающей Красной Армией и чехословацкие легионы. С приходом к власти Колчака в ноябре 1918 г. они были сняты с фронта и оставлены для охраны железной дороги, эту же охрану несли и сформированные из военнопленных в период контрреволюции польские и румынские части.
Когда же крах колчаковщины стал фактом, чехословацкие легионеры постарались отмежеваться от Колчака. В ноябре 1919 г. они обнародовали особый меморандум, в котором о колчаковской политике говорилось следующее: «Под защитой чехословацких штыков местные русские военные органы позволяют себе действия, перед которыми ужаснется весь цивилизованный мир. Выжигание деревень, избиение русских мирных граждан целыми сотнями, расстрел без суда представителей демократии по простому подозрению в политической неблагонадежности, составляют обычное явление, и ответственность за все перед судом народов всего мира ложится на нас: почему мы, имея военную силу, не воспротивились этому беззаконию».
...
Воспоминания политического заключённого М. Багаева очень хорошо рисуют настроения политических в эти тревожные дни: «Террор администрации усилился - расстреляли группу партизан отряда Каландарашвили - двадцать семь человек, повесили несколько пленных красноармейцев, повесили двух женщинн, одна была беременной, отправили партию пленных комиссаров в Читу к Семёнову. Ужас смерти охватил всех заключённых».
...
Событием, которое всех волновало в первые дни новой власти, было сообщение о судьбе 31 заложника, которые были увезены генералом Сычёвым вечером 4 января. Оказалось, что белогвардейцы их убили самым зверским образом. Направленная по свежим следам следственная комиссия выяснила обстоятельства убийства и имена убийц. Арестованных 6 января привезли на ст. Байкал и сдали семёновской контрразведке. Их поместили в каюту ледокола «Ангара». Вечером ледокол пошёл в село Лиственичное. Во время пути арестованных, одного за другим в одном нижнем белье, выводили на палубу, подводили к краю кормы, били по голове колотушкой и сбрасывали в воду.
На запрос генерала Жанена о судьбе арестованных и увезённых семёновцами из Иркутска сторонников Политцентра начальник штаба Семёнова ответил, что ни один из сторонников Политцентра не расстрелян. Начальник штаба был прав. Никто из заложников не был расстрелян: они были брошены живыми под лёд.
...
Каппелевцы, подступавшие к Иркутску, в прибрежных селениях творили невероятные жестокости. Так, деревня Усть-Куда после отступления каппелевцев представляла страшное зрелище. Люди, попавшие в плен, лежали на снегу раздетыми и связанными, с проломленными головами. Скот валялся по дворам и по улицам, частью он был убит во время ночного боя, но большую часть скота каппелевцы забили для провианта. Деревня пуста. Крестьяне бежали. Дома разорены. Полы в домах выворочены. Там каппелевцы искали самогон. Потребилка разграблена. В школе все книги порваны, школьный инвентарь разбит. В избах иконы тоже разбросаны и разбиты. По словам очевидцев, здесь свирепствовали уфимские стрелки.
Вот другая картина. В районе Олонок на льду Ангары после боя бойцы находили много обезображенных трупов. Каппелевцы выкалывали глаза раненым партизанам, вырезали языки, отрезали уши и носы, а затем убивали. Был и такой случай, когда у раненых партизан вырезали сердце и зажимали это сердце ему в кулак. Замороженные трупы с зажатым в руке сердцем находили не раз.
...
Хотя белые «правительства» демагогически заявляли, что они борются за «единую и неделимую Россию», в действительности же именно интересы России они продавали направо и налевло. Так, Колчак в первые месяцы своей власти опирался на Антанту и США, но затем, когда ни Франция, ни Англия, ни США не могли уже ему помочь, он меняет ориентацию на японцев, и японский ставленник атаман Семёнов, которого он долго не признавал, становится его фактическим заместителем...
Таким образом, победа Советской власти в годы гражданской войны означала торжество национальной независимости народов нашей страны, завоевание под руководством большевистской партии необходимых условий для мирного социалистического строительства.



Роберт Уорт о крушении российской монархии

Из книги Роберта Уорта "Антанта и русская революция. 1917 — 1918".

Далеко не выдающийся ум Николая и его слабоволие отступали перед властностью супруги. Ее ежедневные письма к супругу, полные признаний в любви и различных советов, изобличают натуру ограниченную, с экстравагантными и довольно невежественными понятиями, пренебрежительно относившуюся ко всему, что касалось благополучия страны, и полагавшуюся исключительно на советы безграмотного развратника Распутина. Всем было известно о его дебошах, но, несмотря на неоспоримые доказательства порочности этого человека, императрица продолжала неукоснительно доверять ему из-за его кажущейся способности лечить ее сына и наследника трона Алексея, больного гемофилией. Императрица была особой крайне невротического склада, и по своей силе ее привязанность к Распутину носила явно патологический характер. Как говорил один из премьер-министров этого времени (И. А. Горемыкин), это был «клинический вопрос». Распутин приобрел столь огромное влияние на императрицу, что любой министр, который осмеливался высказаться против него, оказывался в опаснейшем положении, а его прихожую постоянно заполняли завистливые искатели судьбы и льстецы. «Министерская чехарда», как стали называть быстро сменяющие друг друга назначения среди членов кабинета, привела к тому, что высшие посты благодаря своей близости и преданности придворной камарилье стали занимать откровенные бездарности.
...
[Читать далее]В июне было предпринято наступление на Австрию под командованием талантливого генерала Алексея Брусилова. В начале кампании были достигнуты некоторые впечатляющие успехи, и в течение лета русские войска постоянно продвигались вперед. Но эти успехи были достигнуты только благодаря огромным человеческим жертвам, и вскоре обозначился резкий спад боевого духа армии, когда количество дезертиров достигло ужасающих цифр — к ноябрю оно составляло уже миллион солдат.
...
...царь дал аудиенцию председателю Думы Михаилу Родзянко и услышал то, что должно было послужить ему последним предостережением. Холодная сдержанность, с которой обычно принимался председатель, на этот раз превратилась в ледяную. Николай равнодушно слушал доклад Родзянко о сложности политической обстановки в стране и наконец раздраженно его прервал: «Вы не могли бы побыстрее закончить с докладом? Меня ожидает к чаю великий князь Михаил Александрович». Родзянко торопливо дочитал доклад и закончил следующим: «Считаю своим долгом, ваше величество, выразить вам мои глубочайшие опасения и убеждение, что этот мой доклад вам будет последним». Николай поинтересовался, почему он так считает. «Потому что Дума будет распущена, — последовал ответ, — а курс правительства не предвещает ничего хорошего... Вы, ваше величество, со мной не согласны, и все останется по-прежнему. Последствиями этого, по моему убеждению, станет революция и анархия, которую никто не будет в силах обуздать». Николай на это ничего не ответил и лишь коротко простился с Родзянко.
...
Взбунтовавшиеся безымянные массы Петрограда совершили последний толчок, который предал трехсотлетнюю династию Романовых полному и неоплакиваемому забвению. В течение пяти дней на улицах столицы бурлил народ, пока 12 марта растущее неповиновение войск не переросло в настоящий мятеж, и то, что казалось серьезным восстанием, перешло в увенчавшуюся успехом революцию. Когда было уже слишком поздно, Родзянко отправил царю вторую отчаянную депешу — первую царь оставил без внимания, — умоляя немедленно принять какие-то меры: «Меры должны быть приняты незамедлительно, ибо завтра будет уже поздно. Пробил последний час, когда должна решиться судьба страны и династии». Прочтя депешу, Николай раздраженно заметил: «Этот толстопузый Родзянко снова написал мне полную чушь, на которую я даже отвечать не буду». После 12 марта едва ли один человек поднялся на защиту старого режима, настолько он себя дискредитировал. Против взбунтовавшейся столицы были посланы войска, но они самовольно «демобилизовались» и присоединились к революции. Заразительная атмосфера товарищества и братства охватила шумную толпу, кипящую энтузиазмом. Классовые различия стирались и снова стали проявляться только после тою, как прошло первое опьянение победой. Всех ораторов слушали с одинаковым жадным вниманием, были ли они самыми рьяными революционерами или консервативными националистами вроде Родзянко. Из тюрем были выпущены все заключенные без разбора, как политические, так и уголовники. Большого кровопролития не произошло, так как полиция оставалась преданной монархии. Обнаружив человека в полицейском мундире, хотя большинство полицейских благоразумно поспешили от них избавиться, толпа жестоко с ним расправлялась...
...
Правительство, в противоположность гневным настроениям народа, сочувствовало семье Романовых и даже отказывалось признавать, что она находится под арестом. Николая просто «лишили свободы», было объяснено британскому послу, который по понятным причинам не мог оценить разницу в этих выражениях. Керенский во всеуслышание выразил свое нежелание стать «Маратом русской революции» и выразил намерение эскортировать семейство Романовых в Мурманск. Петроградский Совет ответил приказом железнодорожным рабочим, если потребуется, остановить царский поезд.
Тем временем Милюков запросил Бьюкенена, готово ли его правительство предоставить императорской семье убежище, и его просьба была немедленно передана в министерство иностранных дел в Лондоне. На следующий день военный кабинет обсудил этот вопрос, и было решено продлить срок действия приглашения, понимая, что семья не может покинуть страну во время войны. 23 марта Милюкова информировали о решении и дали обещание, что императорское семейство будет вполне обеспечено. Договорились о том, что в Мурманске его заберет британский крейсер. Через нейтрального посредника Германия представила обещание беспрепятственно пропустить корабль. Но Милюков умолял о сохранении тайны: стоило просочиться в прессу хоть одному намеку, что Временное правительство принимает участие в организации этого путешествия, как оно может быть свергнуто исключительно по политическим причинам. Немедленной отправке семьи домешала корь, разразившаяся в царской семье: один за другим заболели все пятеро детей, а правительство откладывало отъезд со дня на день в тщетной надежде на смягчение позиции Петроградского Совета.
Английский король Георг V, ближайший кузен отрекшегося правителя, направил ему дружеское послание, старательно избегая любых упоминаний о политике и о его возможном прибытии в Англию. Оно было передано через военного британского атташе при верховной ставке, поскольку полагали, что Николай все еще находится там, и наконец оказалось у Бьюкенена. Посол, не имевший доступ в Царское Село, попросил Милюкова передать послание Николаю. Тот согласился, но на следующий день (25 марта) передумал, опасаясь политической реакции, которая могла воспоследовать из-за неверного толкования содержания телеграммы. Ее доставка была «отложена», и, предположительно, телеграмма так и не была доставлена адресату. Вскоре посол получил из Лондона инструкции не принимать никаких дальнейших мер по этому делу. Именно из-за этого безобидного указания позднее роялистски настроенные комментаторы упрекали Бьюкенена в самоустранении — и таким образом «виновным по неисполнению обязательств» за последовавшее позднее убийство императорской семьи.
Решение проблемы, что делать с «гражданином Романовым» и его семьей, уже не зависело от посла, какими бы ни были его личные желания, и даже от позиции русского или британского правительств. Совет принял решение, что императорская семья должна остаться в России, был назначен специальный комитет, чьей задачей было следить за их содержанием, а в Царском Селе размещена охрана. Репутация павшего монарха в определенных кругах Англии была такой же низкой, как и в России. Возможно, еще ниже она была во Франции, где, по словам британского посла в России, бывшую императрицу считали «преступницей или преступной сумасшедшей, а бывшего императора — преступником из-за его слабости и повиновения ее воле». Посол Франции не скрывал своего удовлетворения, что план доставки императорской четы в Англию не осуществился.
Растущее волнение среди рабочих и в руководстве лейбористской партии заставило британское правительство пересмотреть свое приглашение. Предвидя в случае продолжения попыток спасти императорскую чету возможность политического взрыва как в России, так и в Англии, правительство Британии решило не форсировать этот вопрос. Вместо того чтобы прямо заявить об отказе, правительство искало предлоги, которые могли бы задержать отъезд царя до окончания войны. В апреле Бьюкенен получил телеграмму, в которой говорилось, что из-за неспокойной обстановки в Англии, которая может перерасти в забастовки на верфях и на военных заводах, в настоящее время было бы благоразумнее отменить все приготовления. Формулировки были дипломатичными — на приглашении уже «не настаивали», — но посол сразу понял, что, по существу, приглашение аннулировано. Вторая телеграмма, которая поступила к нему в июне, изложила этот вопрос еще более определенно, и Бьюкенен, который принял это почти как личный удар, сообщил печальную новость военному министру «со слезами на глазах».
...
Пленение Романовых и их дальнейшая судьба вызывали мало интереса и сочувствия среди русского населения. Мученики царского абсолютизма по количеству намного превышали относительно небольшое количество приверженцев старого режима, которые были арестованы Временным правительством. Из Сибири были возвращены тысячи политических узников, и в Москве и в Петрограде их встречали с огромным энтузиазмом. Из-за границы также прибыли еще тысячи высланных и беженцев, особенно из стран Антанты.