May 12th, 2019

Маннергейм и Ленинград. Часть I

Из книги Александра Клинге "Маннергейм и блокада".

Прежде чем рассмотреть эту легенду, нужно вспомнить, что представляла собой наступавшая на Ленинград финская группировка летом 1941 года. Юго-Восточная армия, действовавшая на Карельском перешейке, состояла из 6 пехотных дивизий и одной бригады. В ее составе практически не было ни тяжелой артиллерии, ни танков. Военно-воздушные силы Финляндии насчитывали около трех сотен боевых самолетов, в том числе всего один полк легких бомбардировщиков «Бленхейм» британского производства. Летом 1941 года финские бомбардировщики находились значительно севернее Ленинграда, далеко в Карелии.
Тем не менее поначалу наступление развивалось успешно. В июле — августе финны разгромили противостоявшие им силы 23-й армии, частично окружив и уничтожив, а частично отбросив советские войска к Ленинграду. 31 августа они вышли на линию старой советско-финской границы. Останавливаться на ней, однако, никто не собирался. В своем приказе Маннергейм заявил: «Старая государственная граница на Перешейке достигнута (...) нам надо вести борьбу до конца, установив границы, обеспечивающие мир». Финские дивизии прошли на некоторых участках еще добрых два десятка километров по направлению к Ленинграду. Впоследствии это будут объяснять тем, что старая граница была неудобна для обороны, то есть продвижение диктовалось чисто тактическими соображениями. Это, мягко говоря, не так.
[Читать далее]На подступах к Ленинграду финнов остановили не какие-либо благородные мотивы их командующего, а Карельский укрепленный район.
Карельский укрепрайон (КаУР) был построен в 1928—1939 годах. Этот мощный оборонительный пояс, сегодня заброшенный и полузабытый, включал в себя добрую сотню пулеметных и два десятка артиллерийских дотов, не считая укреплений других типов. По большому счету, это был советский аналог знаменитой линии Маннергейма, по многим параметрам превосходивший ее. Именно перед этой укрепленной линией оказались в начале сентября финские войска.
Советские солдаты полутора годами раньше грубой силой проломили финскую линию укреплений, используя крупные танковые и авиационные соединения и располагая множеством крупнокалиберных орудий, которые попросту смешивали с землей позиции финнов. У финской армии таких возможностей не имелось по определению. Опыта штурма укрепленных полос, который к тому моменту в изобилии имелся у немцев, у них тоже не было. Тем не менее они бесстрашно ринулись на штурм.
Взять укрепления КаУРа с ходу не удалось, и дальше началось самое интересное. Маннергейм повел достаточно тонкую игру, стремясь угодить всем. В Лондон шли сигналы о том, что финские войска не собираются переходить старую границу (что было неправдой) и не преследуют завоевательных целей (что было откровенной ложью). На переговорах с немцами финны играли роль стеснительной девицы, отказывающей не в меру ретивому ухажеру. В своих мемуарах маршал писал: «В момент самых жестоких боев на Карельском перешейке я получил от начальника Генштаба вооруженных сил Германии генерал-фельдмаршала Кейтеля письмо, в котором он предлагал, чтобы финская армия пошла в наступление на Ленинград с севера одновременно с наступлением немецких войск с юга. В письме также говорилось, что финским войскам следовало бы перейти в наступление на востоке Ладожского озера и форсировать реку Свирь с целью соединения с немцами, сражающимися на направлении Тихвина, но для обороны юго-востока Ладоги надо оставить мощную маневренную часть. Когда по моей просьбе президент республики прибыл в Ставку, я доложил ему об обращении военного руководства Германии, повторив, что принял на себя обязанности главнокомандующего с тем условием, что мы не предпримем наступления на Ленинград. Я также подчеркнул, что, по моему мнению, форсировать Свирь едва ли в интересах страны. Президент Рюти согласился со мной, и я 28 августа отправил отрицательный ответ генерал-фельдмаршалу Кейтелю. Что касается форсирования Свири, то немцы удовлетворились этим ответом, однако продолжали еще более настойчиво держаться за план нашего участия в наступлении на Ленинград. Поскольку я не мог выехать из Ставки для доклада президенту Рюти, я был вынужден попросить его приехать ко мне снова. Результатом переговоров с ним и на этот раз явилось письмо с отрицательным ответом, датированное 31 августа».
Маннергейм, как всегда, мешает правду с полуправдой и откровенным враньем. Действительно, Кейтель в течение августа дважды требовал от финнов проявить больше активности в наступлении на Ленинград. Маннергейм, однако, ответил твердым, но решительным отказом. Как финский командующий аргументировал свой ответ? «От Финляндии вы требуете слишком много. Мобилизовано полмиллиона человек, а наши потери уже превысили те, что были в зимней войне», — заявил он.
Собственно, в этом и кроется разгадка финской сдержанности. Маннергейм вовсе не хотел отправлять на верную смерть тысячи, если не десятки тысяч молодых парней — без танковой, авиационной и артиллерийской поддержки. Уровень потерь, вполне приемлемый для вермахта и РККА, был для маленькой Финляндии попросту недопустим. Маршал хотел предоставить немцам честь проливать кровь при штурме большевистской твердыни, которую русские явно будут защищать с фанатичным упорством. Если немцы добьются успеха — финны триумфально войдут в город с севера. Если не добьются — ложиться костьми ради прорыва северного рубежа обороны Ленинграда тем более бессмысленно. В своих мемуарах Маннергейм писал: «Сопротивляясь участию наших войск в наступлении на Ленинград, я исходил прежде всего из политических соображений, которые, по моему мнению, были весомее военных». Однако, судя по всему, в данном случае он изрядно лукавил. Если бы Маннергейм изначально не рассчитывал на немецкую победу, финнам не имело никакого смысла ввязываться в новую войну против СССР. Если же немецкая победа представлялась неминуемой, то «политические соображения» требовали бы как раз участия в немецком проекте. А вот военные соображения требовали поберечь армию, которая и так включала в себя практически всех мужчин призывного возраста, способных носить оружие. Возместить понесенные потери финнам было бы банально нечем, и это вынуждало к осторожности.
И все же финская армия попробовала Карельский укрепрайон на зуб. Всю первую неделю сентября шли тяжелые бои, пока финский командующий не отдал приказ о переходе к обороне. Тем не менее на некоторых участках (например, в районе Белоострова) бои продолжались. Отдельные укрепления несколько раз переходили из рук в руки. Один из ведущих российских историков Великой Отечественной войны Алексей Исаев пишет об этом следующее:
«Если у армии не было хотя бы грубой силы, укрепления становились непреодолимыми. Этот факт был хорошо продемонстрирован самими финнами, когда они вышли к советскому Карельскому УРу. Тяжелой артиллерии у финнов не было, и все сложилось симметрично декабрю 1939 г. Обойти Карельский УР летом невозможно, зимой берега вокруг крутые, высокие и политые водой. Далеко обходить отрываться от коммуникаций. Попытка штурма 29 октября 1941 г. привела к громадным потерям, а для финнов потери в несколько сот человек были очень ощутимыми. Маркку Палахарийю писал, что русские оборонялись очень жестко и наносили громадные потери своей артиллерией в момент любого движения на фронте. При этом заметим, что Карельский УР не был каким-то чудом техники, был построен в 1929-1933 гг., достраивался в 1933-1935 гг. и 1936-1937 гг. Модернизировался в 1933, 1934, 1938 гг. Только в отношении артиллерийского вооружения он был совершеннее линии Маннергейма, его составляли трехдюймовки на станках Дурляхера обр. 1904 г. Новейшие капонирные 76,2-мм «Л-17» поставить не успели. К 1 сентября УР был дополнен капонирными и башенными установками с 45-мм пушками обр. 1932 г. Всего было дополнительно установлено 46 пушек. Эти силы и остановили финнов в 1941-м, и УР являлся ядром обороны Ленинграда с севера до 1944 г.».
Зачем же финны несли «громадные потери», если они не собирались штурмовать Ленинград? Более того, сами немцы еще в середине сентября фактически отказались от штурма города, решив вместо этого сковать его железным кольцом блокады и взять измором. Финнам об этом, разумеется, было известно. И все же они пытались найти благоприятную возможность для того, чтобы продвинуться дальше. Наиболее вероятный ответ — финское командование стремилось создать в районе Белоострова плацдарм для возможного рывка к Ленинграду впоследствии, когда для этого выпадет хороший шанс.
Сам Маннергейм писал в своих мемуарах: «Финский народ, возможно, ожидал, что армия сначала захватит Выборг и Карельский перешеек. Я не говорю о тех кругах общества, которые питали надежды на дальнейшее продвижение войск вплоть до Ленинграда! Поскольку я всегда считал, что такая попытка не в интересах нашей страны, то с самого начала ясно заявил президенту республики: ни в коем случае не буду руководить наступлением на Ленинград. Наступательная операция на перешейке, проведенная на такой ранней стадии, заставила бы противника полагать, что целью ее является захват Ленинграда, и при этом одними лишь нашими силами, поскольку немцы в это время находились далеко от этих мест. Можно было полагать, что русские сосредоточат против нас крупные силы и нанесут сокрушительный удар. Кроме того, наступление, не имеющее превосходства в численности и в технике, могло захлебнуться на столь узком участке фронта, и в дополнение к этому значительной части наших войск угрожала опасность быть связанными с флангов как с севера, со стороны Вуокси, так и со стороны Финского залива, особенно с направления Койвисто». Чисто военные соображения, никакого политического благородства или наивной романтики, которую порой приписывают маршалу его почитатели. В начале сентября командование финской армии направило в Министерство иностранных дел разъяснение следующего содержания: «Наступление на петербургские укрепления, имеющиеся между границей и Петербургом, потребует, вероятно, много жертв, поскольку сильно защищены, и не лучше ли брать его с юга или же не заставить ли вообще капитулировать жителей города с помощью голода».
Таким образом, никаких свидетельств того, что финны и лично Маннергейм решили остановить наступление и пощадить Петербург из благородства или сентиментальных соображений, нет. Налицо лишь стремление сэкономить силы и желание переложить основную тяжесть операций на немцев. Желание, вполне понятное для маленькой страны с маленькой армией, где на счету каждый солдат. И вполне осознанное желание уморить ленинградцев голодом. Это очень важный момент. Стратегия медленного убийства стариков, женщин и детей в осажденном городе была стратегией не только Гитлера, но и Маннергейма.
Существовал и еще один фактор, о котором предпочитают умалчивать: значительное число финских солдат попросту отказалось пересекать старую границу. Они считали, что «освободительный поход» закончен. Явление принимало массовый характер и вынудило Маннергейма вмешаться лично. «Некоторые лица обращали внимание Маннергейма на это дело, надеясь на его вмешательство в данном случае. Он все же назначил небольшую комиссию с задачей изучить положение в некоторых соединениях, прибегнув, в крайнем случае, к использованию в срочном порядке и полевых судов, а также предложил изыскать на будущее другие меры воздействия», — писали впоследствии финские историки. Однако перегибать палку, по понятным причинам, маршал не мог.
Именно этими причинами объясняется и отказ Маннергейма от совместной с немцами операции в направлении Тихвина. 7 сентября финские войска вышли к реке Свирь и в нескольких местах форсировали реку. Однако на предложение Кейтеля продолжить наступление в южном направлении Маннергейм ответил отказом. Этот отказ становится понятен, если еще раз посмотреть на имевшиеся силы: к Свири вышел только один, 6-й армейский корпус, часть сил которого к тому же предполагалось задействовать в наступлении на Петрозаводск. Для наступления на Тихвин этого было явно недостаточно. Бросать свои силы вперед на сотни километров, не имея возможности защитить свои фланги и организовать нормальное снабжение, было бы очевидным стратегическим идиотизмом.
Поэтому ни о каком «сознательном спасении» Ленинграда бывшим генерал-лейтенантом русской армии не может быть и речи. Существуют и достаточно многочисленные данные, свидетельствующие о том, что в августе, в разгар немецкого наступления, Маннергейм считал захват города на Неве практически свершившимся фактом и предпринимал соответствующие приготовления. На финской территории разместилась германская команда «Хела», которая должна была совместно с финнами «решать военно-хозяйственные задачи» в Ленинграде после его захвата. Приближенные Маннергейма из числа финского военного руководства зафиксировали в своих дневниках и воспоминаниях ряд высказываний маршала, в которых он выражал уверенность в необходимости решения «ленинградской проблемы»: «Ленинград мы все-таки не сможем в мирное время удерживать. Если опять-таки граница пройдет по Неве, Ленинград окажется совсем прямо перед нами». У этой проблемы оставалось только одно решение, и ничего хорошего городу и его жителям оно не сулило.
«После войны много говорилось о том, что Финляндия зависела от Германии. Помимо экономической стороны, которую правительство вынуждено было учитывать, определяя свою позицию по отношению к предложениям немцев, не существовало никакой зависимости, базирующейся на каких-либо договорах или организованных совместных решениях, и прежде всего в военном отношении. Свидетельством этого являются многие случаи, описанные в настоящих воспоминаниях, когда я в интересах нашей страны относился отрицательно как к оперативным, так и к иным предложениям германской стороны», — писал впоследствии Маннергейм. Насчет «никакой зависимости» маршал, разумеется, явно погорячился. Зависимость была, и довольно значительная. Другой вопрос, что не все немецкие планы встречали у финского командования восторженный прием. Но действовал Маннергейм при этом, как он сам написал, «в интересах страны» — своей собственной, Финляндии, а не России.
Николай Иванович Барышников, говоря о причинах остановки финского наступления на Ленинград, говорит буквально следующее:
«Анализ событий показывает, что причиной срыва задуманного являются серьезные обстоятельства военно-политического характера:
Во-первых, в результате ожесточенных боев войск Ленинградского фронта с немецкой группой армий «Север» последней не удалось осуществить взятие Ленинграда с юга. В ставке Маннергейма, в Мик- кели, чутко реагировали на весь процесс замедлившегося наступления немецких войск в августе и делали для себя соответствующие выводы. О позиции маршала ясно сказал начальник Генерального штаба генерал Э. Ханель германскому представителю в финской ставке генералу В. Эрфурту. Он сообщил, что Маннергейм нанесет удар с Карельского перешейка в том случае, если немецкая армия, возможно, «громко и ясно постучит в двери Ленинграда» (...)
Во-вторых, важным фактором являлось возросшее противостояние финским войскам со стороны защитников Ленинграда, после того как наступавшие перешли старую государственную границу и стали приближаться к Сестрорецку. Командованием Ленинградского фронта и Балтийского флота использовались максимально возможные резервы, которые вводились в действие на наиболее опасных участках. Свидетельством тому были ожесточенные бои за Старый Белоостров, переходивший из рук в руки. Главнокомандующий финской армией был хорошо осведомлен об увеличивающемся количестве своих потерь, и он высказал германской стороне свою озабоченность таким положением. По некоторым расчетам, количество убитых и пропавших без вести в финской армии составляло в среднем до 7 тыс. человек в июле сентябре 1941 г. ежемесячно.
В-третьих, в финских войсках стремительно падал моральный дух. Особенно это наблюдалось после перехода ими старой государственной границы. (...)
В-четвертых, опасение больших потерь при прорыве Карельского укрепленного района, простиравшегося от Финского залива до Ладожского озера. В письме к Кейтелю 27 августа Маннергейм сообщил, что русские имеют у старой границы такие сильные укрепления, что для прорыва их у финнов нет необходимых в данном случае боевых средств, используемых обычно при штурме.
В-пятых, в высших государственно-политических и военных кругах Финляндии наблюдалась серьезная озабоченность тем обстоятельством, что правительства США и Англии настоятельно требовали от финского руководства прекращения Маннергеймом наступления в глубь территории Советского Союза и возвращения войск за пределы старой государственной границы».
Достаточно часто говорится о том, что финны не бомбили и не обстреливали Ленинград из тяжелых орудий. Так, к примеру, известный писатель Даниил Гранин заявлял: «Войска Маннергейма составляли часть блокадного кольца. Но есть и другое очень важное обстоятельство, о котором многие забывают. Финны со своей стороны обстрел города не производили, и, несмотря на требование Гитлера, Маннергейм запретил обстреливать Ленинград из орудий». Эту цитату любит повторять Мединский и его сторонники, забывая о том, что даже самый хороший автор художественной литературы может оказаться полным профаном в вопросах истории, особенно когда речь идет о военно-технических проблемах.
Даже если Маннергейм и отдавал такой приказ, то объяснять его чисто гуманными соображениями нет никакого резона. Проще задать вопрос: а были ли у финнов силы, необходимые для того, чтобы осуществлять бомбежки и обстрелы? Финская бомбардировочная авиация, как уже говорилось выше, состояла из четырех десятков устаревших «Бленхеймов». В ленинградском небе этот полк сгорел бы, как свечка, за считаные недели. После этого Финляндия осталась бы без бомбардировочной авиации. Учитывая, что бомбежки города сами по себе не могли дать непосредственный эффект, эта жертва была бы абсолютно бессмысленной. Кроме того, реальной проблемой могли стать боевые столкновения немецких и финских самолетов в ленинградском небе — так называемый «дружественный огонь» был во Второй мировой войне весьма распространенным явлением. В связи с этим уже 5 сентября 1941 года было достигнуто соглашение о зонах действия германской финской авиации. В соответствии с ним Ленинград находился в сфере ответственности немцев, у которых были гораздо более масштабные возможности для того, чтобы нанести ущерб городу на Неве.
С тяжелой артиллерией у финнов ситуация также была крайне напряженной. По сегодняшний день не существует единого мнения по вопросу о том, имелись ли в распоряжении финнов в принципе орудия, способные обстреливать Ленинград. Даже если такая возможность имелась, начать обстрел значило расположить остро дефицитную тяжелую технику рядом с фронтом и буквально подставить ее под огонь советских батарей. Причем, как и в случае с авиацией, без какого-либо видимого смысла (финны не могли надеяться, что огонь нескольких пушек может принудить к сдаче большой город).
В своем открытом письме Даниилу Гранину отечественный историк, крупнейший на сегодняшний день специалист по советско-финским конфликтам середины XX века Баир Иринчеев подробно разобрал тезис о «добровольном» отказе Маннергейма от обстрелов города на Неве. В первую очередь он отмечает, что финская полевая артиллерия обладала недостаточной дальнобойностью для того, чтобы накрыть Ленинград своим огнем. Единственные орудия, снаряды которых могли долететь до города, — трофейные советские железнодорожные орудия. К их числу относились в первую очередь огромные 305-мм морские пушки, оставленные советскими войсками на полуострове Ханко. Однако при эвакуации они были выведены из строя и не могли быть использованы финнами немедленно. Финская сторона приложила большие усилия для их восстановления, однако до пробных стрельб дело дошло только в конце 1942 года. Официально на вооружение финской армии эти орудия так и не были поставлены, и в 1944 году, после подписания перемирия, их возвратили Советскому Союзу.
Несколько сложнее дело обстояло с двумя 180-мм орудиями на железнодорожных платформах, которые финны смогли захватить неповрежденными летом 1941 года на Карельском перешейке. Эти орудия, образовавшие отдельную батарею, были поставлены на вооружение финской армии уже осенью. Баир Иринчеев тщательно изучил журналы боевых действий батареи и пришел к выводу о том, что физически она обстреливать Ленинград была не в состоянии:
«Согласно справочной информации, которую читатель без труда найдет в Интернете, дальность стрельбы у этих орудий до 38 километров при угле возвышения ствола в 49 градусов. (...) Однако 1-я железнодорожная батарея вела эффективный огонь максимум на 26—28 километров. Если предположить, что финны подвезли бы одно орудие в Куоккалу (Репино) и произвели выстрел по Ленинграду, то при стрельбе на 28 километров из Куоккалы финны могли достать только до парка 300-летия Санкт-Петербурга и аквапарка «Питерлэнд». Они тогда отсутствовали как класс. Равно как и Приморский район города Ленинграда Санкт-Петербурга. При стрельбе на максимальную дальность 37 километров они могли бы накрыть только Петроградскую сторону. Если же предположить, что 1-я железнодорожная батарея решила совершить красивое самоубийство и приехала на передовую в Белоостров, то ситуация меняется. Предположим даже, что все полотно выдерживало вес установки в 150 тонн (...).
Железнодорожный мост через реку Сестра был подорван советскими частями при отступлении в сентябре 1941 года и финнами не восстанавливался. Таким образом, самая близкая к Ленинграду точка, откуда финны могли бы произвести выстрел, севернее моста через Сестру в Белоострове.
Если бы они действительно это сделали: приехали к мосту, встали на необорудованную огневую позицию на глазах у советских бойцов на передовой, поставили бы рядом вагон с боеприпасами и вагон с зенитными автоматами, успели бы за 30 минут перевести орудие в боевое положение и сделать хоть один выстрел по Ленинграду, то можно сказать следующее:
1) При дальности стрельбы в 26—28 километров они могли бы накрыть Петроградскую сторону, северную часть Васильевского острова и, возможно, дотянулись бы до Петропавловской крепости. При максимальной дальности стрельбы они действительно перекрыли бы почти весь город, доставая до Дома Советов на Московском проспекте.
2) Из Белоострова они бы больше никуда не уехали. При расположении огневой позиции столь близко к передовой они попадали под огневое воздействие не только фортов Кронштадтской крепости, но и полевой артиллерии 23-й армии, оборонявшей Карельский перешеек. Использовать дорогостоящие, штучные орудия таким образом безумие со всех точек зрения.
В связи со всем вышеизложенным можно утверждать, что финская артиллерия в период с 1941 по 1944 год фактически не имела возможностей обстреливать Ленинград. Даже если мы возьмем в расчет трофейные 180-мм железнодорожные транспортеры, которые действовали на железной дороге Терийоки (Зеленогорск) Койвисто (Приморск).
Также отметим, что до Кронштадта (ныне части Санкт-Петербурга) финские артиллеристы доставали и абсолютно не стеснялись его обстреливать. То, что 30 апреля 1944 года финны не открыли огонь по центру Кронштадта, только счастливое для жителей города и несчастливое для финнов стечение обстоятельств».
Одним словом: в ситуации, в которой находилась финская армия (отсутствие собственного производства тяжелой техники, проблемы с ее приобретением), обстрелы и бомбежки Ленинграда были бы форменным идиотизмом с чисто военной точки зрения. Здесь незачем множить сущности сверх необходимости и изобретать какие-то сентиментальные мотивы, якобы имевшиеся у Маннергейма.
Даниил Гранин, как и другие не слишком сведущие в военной истории люди, допускают одну и ту же распространенную ошибку. Они просто не учитывают принципиальную разницу между финской армией с одной стороны и вермахтом и Красной армией — с другой. У финнов не было мощного мобилизационного потенциала, не было развитой тяжелой промышленности. Каждый потерянный солдат, каждая единица вооружения (особенно тяжелого) была в самом буквальном смысле слова невосполнимой утратой. Танки, артиллерийские орудия, боевые самолеты ценились на вес золота, больших потерь старались избегать как огня. Это естественным образом диктовало осторожность в ведении операций. И хвалить финнов за то, что они не обстреливали и не бомбили Ленинград, — все равно что хвалить кастрата за то, что он никого не изнасиловал.




Маннергейм и Ленинград. Часть II

Из книги Александра Клинге "Маннергейм и блокада".

Финны не стреляли и не бомбили, зато в полной мере использовали другое оружие, имевшееся в их распоряжении: голод. Именно голод стал самым страшным и самым смертоносным врагом окруженных ленинградцев. Вопреки всему, что говорят и пишут Гранин и Мединский, Маннергейм сделал все, что мог, для того, чтобы этот враг унес в могилу как можно больше жителей города на Неве.

Блокада Ленинграда началась в сентябре 1941 года, когда немецкие танки вышли к Ладожскому озеру в районе Шлиссельбурга. Однако она была бы неполной, если бы с севера ее не замкнули финны. Более того, даже при беглом взгляде на карту становится ясно, что не вермахт, а доблестная финская армия во главе с Маннергеймом контролировала большую часть путей, по которым в осажденный город могло поступать продовольствие.

В первую очередь речь идет о водном пути из Онежского озера через Свирь в Ладогу. Несмотря на все очевидные недостатки, в теплое время года этот путь широко использовался. До войны именно по нему, через Волго-Балтийскую водную систему, в Ленинград поступала большая часть грузов. Использование этого маршрута могло бы в значительной степени компенсировать потерю сухопутных коммуникаций. Однако, как уже говорилось выше, в сентябре финны вышли на реку Свирь и перерезали этот жизненно важный маршрут. Только после этого блокаду Ленинграда можно было считать по-настоящему завершенной.

Для снабжения города на Неве оставался только один вариант: по железной дороге через Тихвин, перегрузка на корабли (или на грузовики в зимнее время) и отправка по Дороге жизни через Ладогу. Разумеется, немцы очень хотели бы перерезать и эту тоненькую ниточку. А финны помогали им в этом, чем могли. Другой вопрос, что сделать это было не так-то просто.

[Читать далее]

В последнее время широкую известность приобрела операция, проведенная в 1942 году совместно немцами, итальянцами и финнами с целью захвата острова Сухо. Сухо — небольшой островок в южной части Ладоги, с помощью которого можно было контролировать значительную часть этого района. Захват острова Сухо еще больше осложнил бы снабжение Ленинграда.

Подготовка операции, получившей название «Бразиль», началась весной 1942 года. На финской территории, в Лахденпохье, была создана немецкая военно-морская база. По железной дороге сюда были переброшены немецкие десантные паромы «Зибель» и итальянские торпедные катера. Финская сторона всячески содействовала подготовке операции. Маннергейм не только не «отказался пропустить немцев», как об этом любит писать Мединский, но и помогал им — финские катера прикрывали флотилию. В ночь на 22 октября десант попытался захватить остров Сухо. Гарнизон острова при поддержке авиации и кораблей Ладожской военной флотилии смог отбиться. Никакой заслуги Маннергейма в этом, насколько известно, не было.

Николай Иванович Барышников в своей книге приводит весомые аргументы в пользу того, что и планирование операции осуществлялось в первую очередь финнами. Им же принадлежит и сам замысел — перекрыть Дорогу жизни с помощью атаки на Сухо. Барышников пишет:

«Реализацией замысла относительно перекрытия пути доставки продовольствия и других грузов в Ленинград через Ладогу Талвела стал заниматься с конца марта 1942 г., когда побывал в Лахденпохья (у северного побережья озера) и обсудил этот вопрос с командиром Ладожской береговой бригады полковником Э. Ярвиненом. Возникла мысль о необходимости привлечь для этого кроме финских судов также флотские силы из Германии и Италии, сформировав таким образом специальную группу торпедных и иных небольших судов для последующих действий с поставленной целью. Обо всем этом было доложено германскому военному командованию, которое, в свою очередь, предложило финскому военному руководству начать подготовку к действиям по захвату острова Сухо. 17 мая 1942 года последовал приказ маршала Маннергейма о создании на Ладожском озере специальной морской воинской части «К» под командованием капитана 3 ранга К. Киянена. В нее должны были войти прибывшие из Германии и Италии суда типа минных и торпедных катеров, а также финские торпедные катера «Сису». Эта часть, подчиненная полковнику Э. Ярвинену, получила конкретные указания относительно целенаправленной подготовки к ведению боевых действий на трассе, по которой осуществлялось снабжение блокированного Ленинграда советской ладожской флотилией».

В том же 1942 году финны собственными силами провели другую операцию против советских войск, оборонявших Ленинград. На сей раз никакого участия немцев не было в принципе. Речь идет о захвате острова Гогланд в Финском заливе, который, по сути, являлся одним из передовых рубежей обороны Ленинграда на западном направлении. Сам Маннергейм в мемуарах рассказывал об этом так:

«Вторая инициатива немцев, касавшаяся предприятия, проводимого в интересах Финляндии, а именно возвращения островов Финского залива Гогланда, Лавансаари и обоих Тютярсаари, встретила у нас понимание. От Гогланда русские уже однажды отказались в связи с их уходом с мыса Ханко, и после этого островом овладело небольшое финское подразделение. В начале января 1942 года русские внезапной атакой вновь захватили Гогланд и с того момента прочно удерживали его. Вскоре стало ясно, что немцы испытывают недостаток в войсках и что на их участие в планировании этой операции рассчитывать нельзя. Острова надо было освобождать только своими силами. Если Гогланд окажется в наших руках, там можно будет расположить важную для обороны столицы и Южной Финляндии наблюдательную станцию, а русские потеряют базу легкого флота. 9 марта я принял решение о наступлении на Гогланд и острова Тютярсаари». Операция была успешно проведена финскими войсками в последних числах марта, гарнизон острова Гогланд атакован превосходящими силами и разгромлен. Это было не очень сильным, но все же весьма ощутимым ударом по позициям защитников Ленинграда, в первую очередь передового Ораниенбаумского плацдарма.

В более крупных наступательных действиях Маннергейм действительно принимать участие отказывался. «Мы больше не наступаем», — заявил он германскому дипломату в феврале 1942 года в ответ на попытки немцев побудить финскую армию к большей активности. Однако в основе опять же лежали отнюдь не благородные мотивы. После разгрома вермахта под Москвой Маннергейм понял, что все может закончиться далеко не столь благополучно, как он надеялся. Начались долгие метания между желанием вовремя спрыгнуть с тонущего корабля и стремлением сохранить захваченную добычу. Правда, летом, после успешного немецкого наступления на юге, Маннергейм стал смотреть на происходящее с несколько большим оптимизмом. Однако о том, как финский маршал пытался забраться на елку и при этом ничего себе не ободрать, мы еще поговорим. А пока подведем промежуточный итог.

Итак, нет никаких документальных свидетельств и никаких оснований полагать, что финский главнокомандующий хотел спасти город на Неве. Зато есть документы, которые позволяют представить себе будущее города в том случае, если бы он все же был захвачен. На финско-германских переговорах предполагалось провести границу по Неве. Сам Ленинград должен был исчезнуть, по крайней мере, в качестве крупного города. Немецкий порт на южном берегу Невы — вот что должно было остаться на месте имперской столицы.

Именно таков был план. И Маннергейм прикладывал все усилия для того, чтобы этот план реализовать. Он был осведомлен о немецких замыслах с самого начала войны. Николай Иванович Барышников пишет об этом: «Ему с самого начала стало известно о чудовищном замысле германского руководства относительно Ленинграда. Здесь уместно затронуть вопрос о том, повлияло ли в этот момент на Маннергейма известие о намерении германского руководства уничтожить Ленинград, когда уже должны были осуществляться финским командованием оперативные планы, выработанные совместно с германским Генштабом сухопутных сил. Известно, что имеет хождение в исторической литературе и в публицистике мнение, что Маннергейм «любил город на Неве» и не был сторонником не только его уничтожения, но и овладения им. Перемен в подходе маршала относительно намеченных планов не произошло».

Поэтому установка ему мемориальной доски в Петербурге — злая насмешка не только над подвигом ленинградцев, но и над самим городом в целом, над каждым его зданием и улицей. Маннергейм с удовольствием взял бы город штурмом и стер его с лица земли, невзирая ни на какие реальные или вымышленные романтические воспоминания, если бы у него для этого имелась реальная возможность. Финская армия под его командованием сыграла решающую роль в формировании блокадного кольца и, таким образом, несет прямую ответственность за смерть сотен тысяч стариков, женщин и детей в окруженном Ленинграде. Смерть, которая, повторюсь, была результатом не стечения обстоятельств, а вполне сознательной политики как с немецкой, так и с финской стороны. Поэтому Маннергейм — не «спаситель Ленинграда», а убийца его жителей, который только по не зависящим от него причинам не смог довести свой замысел до логического финала. Стойкость и мужество ленинградцев сорвали планы финского главнокомандующего.

На этом в принципе можно было бы и закончить. Однако, на мой взгляд, нужно привести еще одну причину того, почему Маннергейм не рвался наступать на Ленинград и брать вместе с немцами Тихвин. Дело в том, что основная цель финской армии находилась для него не на юге, а на востоке. В Восточной Карелии.