May 18th, 2019

П. С. Парфёнов о мятеже Чехословацкого корпуса

Из книги Петра Семёновича Парфёнова "Гражданская война в Сибири, 1918-1920".

В апреле центральному штабу стало известно, что в Москве, в связи с прибытием из Парижа представителя французского генерального штаба, полковника Корбейль, начальником французской военной миссии генералом Лаверне и английской — генералом Локкарт, с участием представителей русской академии генерального штаба, полковника Сыромятникова и генерала Иностранцева, разрабатывается план низвержения Советской власти и возобновления противо-германского фронта на территории России.
Для координирования действий и информации о положении дела в Сибири 14 апреля в Москву был послан представитель центрального штаба, капитан Коншин, который, с документами представителя союза сибирских кооперативных союзов «Закупсбыт», совершенно свободно доехал до Москвы, принимал участие в контрреволюционном совещании в стенах французской военной миссии и так же свободно возвратился в Ново-Николаевск.
На этом московском совещании решено было, что чехо-словацкие войска, эвакуируемые на Дальний Восток с согласия Совета Нар. Комиссаров, постепенно займут наиболее стратегические опорные пункты Уссурийской, Сибирской и Уральской железных дорог и, координируя свои действия с нелегальными контрреволюционными организациями, выступят против Советской власти. За эту «услугу» английское и французское правительства обязывались помочь отделению чехо-словаков от Австро-Венгрии и признать будущую Чехо-словацкую самостоятельную республику и в дальнейшем выплачивать содержание чехо-словацким войскам. При чем, учитывая настроения чехо-словацких войск, имелось в виду «убедить» военного и морского комиссара Советской республики, Л. Троцкого, разоружить чехо-словаков, что должно было послужить сигналом и быть оправданием в глазах последних факта их противосоветского выступления.
[Читать далее]Окрыленный надеждами будущей помощи чехо-словаков и уже окончательно уверенный в успехе своих замыслов, центральный штаб сибирской контрреволюции 3 мая вызвал в Ново-Николаевск представителей от штаба местных нелегальных организаций для информации и инструкционных указаний. Тогда же был выработан шифр секретных сношений, и в распоряжение местных штабов, нередко переводами через кооперативные союзы, были переотправлены крупные суммы денег.
По настоянию этого же штаба, правление «Закупсбыта» еще раньше заключило договор с чехами, обеспеченный французским правительством, на поставку им интендантских продуктов.
На местах, а в особенности в сельских районах, представителями нелегальных организаций началась усиленная скупка вооружения. Возвратившиеся по демобилизации во многих случаях с оружием в руках, бывшие солдаты весьма неохотно отдавали это оружие агентам Советской власти и весьма охотно его продавали, в особенности, за хорошие деньги.
В большинстве случаев, представители нелегальных организаций, скупая оружие в сельских местностях, выступали в качестве закупщиков местных кооперативных союзов, имея для этого надлежащие документы. В редких случаях у них имелись поддельные мандаты от Советской власти.
В Омске, Ново Николаевске. Барнауле и Красноярске нелегальные противосоветские штабы делали попытки выкрасть оружие из советских арсеналов, но безуспешно. И только в г. Томске контрреволюционной организации удалось, при участии сторожей, ограбить один склад с боевыми припасами и оружием. Впоследствии томский губернский исполнительный комитет Советов обнаружил часть выкраденного оружия в кладовых томского губернского союза кооперативов, председателем которого был известный эс-эр. В. Л. Бурыгин.

Как и рассчитывал англо-французский генеральный штаб, в лице его представителей в России, в средине мая в печати появились сообщения о готовящемся вооруженном выступлении чехо-словацких войск против Советской власти. Появились эти сообщения не только во всех оппозиционно и враждебно настроенных к Советам газетах, но местами даже и в некоторых официозах исполнительных комитетов Советов.
В это же самое время, т. е. 14-го мая, в гор. Челябинске состоялось совещание представителей чехо-словацкого и англо-французского командований, центрального штаба сибирских боевых дружин и военного отдела комитета членов Учредительного Собрания. Из Ново-Николаевска на это совещание приезжал капитан Гришин-Алмазов, а из Самары — капитан Каппель и полковник Галкин.
На этом совещании был выработан план будущего выступления. По этому плану чехо-словацкие эшелоны должны были сконцентрироваться в семи пунктах, т. е. во Владивостоке, Канске, Марнинске, Ново-Николаевске, Петропавловске, Челябинске, Самаре, Уфе, причем последний, ново-николаевский и челябинский пункты были основными и руководящими.
Тогда же решено было по-прежнему всячески уклоняться от выполнения соглашения чехо-словацкого национального совета, в лице отделения в России, с Советом Народных Комиссаров от 26 марта и приказа по корпусу от 27 марта № 35, по которому чехи должны были ехать во Владивосток, как группа свободных частных граждан, а не в виде войсковых частей, и обязывались все свое вооружение, исключая 168 винтовок и одного пулемета на эшелон, сдать пензенскому исполнительному комитету. Это же совещание постановило, по рекомендации соответствующих противосоветских организаций, принимать, как и раньше, на службу в чехо-словацкие части русских офицеров.
Вскоре, после этого, чехо-словацкие эшелоны были сгруппированы на линии железных дорог следующим образом: во Владивостоке — около 14.000 человек, под командованием начальника штаба корпуса генерал-майора Дидерихса; в районе Нижнеудинск — Каиск — около 1.500 человек, под командой подполковника Ушакова; в Мариинском районе — около 1.000 человек, под командой капитана Кадлеца; в районе Ново-Николаевск — Чулымская — около 2.500 человек, под командованием штабс-капитана Гайда; в районе Марияновка — Петропавловск — около 2.000 человек, под командованием капитана Жака, в районе Челябинск — около 6.000 человек, под командованием поручика Сырового и подполковника Войцеховокого, и в районе Сызрань — Пенза — Сердобск — около 10.000 человек, под командованием начальника 1-й дивизии генерал-майора Коломенского и начальника его штаба полковника Леонтьева. Последние, в момент выступления, сомневаясь в его успехе, отказались от командования и были заменены поручиками Чечек и Швец.
Пензенская группа по плану должна была сгруппироваться в районе Самара — Уфа, но, в силу целого ряда непредвиденных обстоятельств, до момента выступления не смогла этого сделать.
Всего чехо-словацких войск, включая сюда и отдельные эшелоны, бывшие в г. Иркутске и двигавшиеся по Забайкальской и Амурской железным дорогам, было не больше 40.000 человек.
17 мая 1918 г. следственная комиссия челябинского Совета Депутатов арестовала нескольких чешских офицеров и солдат, заподозрив их в сношениях с контрреволюционерами. Тогда жe подполковник Войцеховский занял вокзал станции Челябинск и предъявил ультимативное требование Совету об их освобождении. И хотя этот инцидент был улажен без кровопролития, но он весьма рельефно обнаружил, что чехо-словаки, вопреки распоряжениям, не только до сих пор не сдали оружия, но представляют из себя весьма внушительную силу, определенно враждебную Советской власти и руководимую русскими офицерами.
Ввиду этого, при весьма нервной обстановке на местах, вызванной всевозможными слухами о предполагаемом контрреволюционном выступлении чехо-словаков, 23 мая 1918 г. последовало секретное распоряжение начальника оперативного отдела комиссариата по военным и морским делам Советской республики Н. Аралова челябинскому и пензенскому исполкомам о немедленном обезоружении чехо-словацких войск, находящихся в их районах.
Вполне понятно, что «секретное» распоряжение сразу же сделалось достоянием всей антисоветски настроенной печати, которая толковала этот приказ, как желание Совета Народных Ком. обезоруженных чехо-словаков отправить в их бывшую империю, по требованию австро-германского генерального штаба. И, конечно, при этом не забывалось лишний раз оплевать и обвинить Советскую власть в продажности немцам, в предательстве и т. д. Об истинном же характере имевших произойти последствий от этого распоряжения в большинстве случаев умалчивалось.
Предложение о разоружении было категорически отвергнуто чехо-словацким командованием в лице образовавшегося по совету партии социалистов-революционеров временного исполнительного комитета, который 23 мая отдал приказ по корпусу: «оружие ни в коем случае не сдавать», —и приступил к подготовительным шагам выступления против Советов.
На другой день, под разными предлогами, из Омска по направлению к Челябинску выехали чины бывшего там штаба чехо-словацкого экспедиционного корпуса, вместе с членами чешского национального совета.
Центральный штаб по делам свержения Советской власти в Сибири тоже лихорадочно готовился к выступлению. Многие кооперативные союзы (Енисейский и др.), будучи в курсе всех заговорческих дел партии эс-эров, отсрочили на месяц созываемые на первые числа июня кооперативные съезды, даже не считая нужным мотивировать свои решения.

В этот же день был опубликован в газетах следующий телеграфный приказ:
«Из Москвы, 25-го мая, 23 часа. Самара, ж. д., всем Совдепам по ж.-д. линии от Пензы до Омска.
Все Советы под страхом суровой ответственности обязаны немедленно разоружить чехо-словаков. Каждый чехо-словак, который будет найден вооруженным на линии железной дороги, должен быть расстрелян на месте, каждый эшелон, в котором окажется хотя бы один вооруженный, должен быть выгружен из вагонов и заключен в лагерь для военнопленных. Местные военные комиссары обязуются немедленно выполнить этот приказ, всякое промедление будет равносильно бесчестной измене и обрушит на виновных суровую кару. Одновременно присылаются в тыл чехо-словаков надежные силы, которым поручено проучить неповинующихся. С честными чехо-словаками, которые сдадут оружие и подчинятся Советской власти, поступить как с братьями и оказать им всяческую поддержку. Всем железнодорожникам сообщить, что ни одни вооруженный вагон чехо-словаков не должен продвинуться на восток. Кто уступит насилию и окажет содействие чехо-словакам с продвижением их на восток, будет сурово наказан. Настоящий приказ прочесть всем чехо-словацким эшелонам и сообщить всем железнодорожникам по месту нахождения чехо-словаков. Каждый военный комиссар должен об исполнении донести. Народный комиссар по военным делам Л. Троцкий».
И в этот же день через правление «Закупсбыта» был отправлен шифрованный телеграфный приказ чехо-словацким войскам и нелегальным боевым дружинам, средактированный членом правления «Закупсбыта» Н. Фоминым и капитаном Гайдою.
Братоубийственная война против Советской власти, во имя Учредительного Собрания, всеобщего права, войны с Германией и т. д., на территории Сибири началась.
25 мая, в три часа дня, чехо-белогвардейские войска выступили и захватили станцию и город Марипнск. В час ночи на 26-е ими был занят Ново-Николаевск. В этот же день советскими войсками в г. Иркутске, во исполнение приказа комиссара по военным н морским делам, были обезоружены два чехо-словацких эшелона. Прибывшие к этому времени на станцию Батарейную другие эшелоны чехо-словаков напали на станцию Иркутск и начали наступать к городу, но ввиду соотношения сил в пользу Советской власти, по настоянию консулов, 27-го утром они сдали оружие и с согласия военного комиссариата были отправлены на восток.
27-го был занят Челябинск. В тот же день Советская власть сделала попытку обезоружить чехо-словацкий эшелон, находившийся па станции Марияновка (вблизи Омска), но неудачно. Количественно превосходящая в несколько раз своего противника, Красная армия настолько же уступает ему качественно.
28-го занят г. Нижнеудинск; 29-го — Канск. Пенза и Сызрань; 30-го — Батраки и мост через Волгу; 31-го — Петропавловск. Тайга, Томск и станция Майгути на левом берегу Волги.
2 июня занят Миасс, Курган; 8-го, после сильного боя у станции Беземчук, занята Самара, и в тот же день советские войска, разбитые у станции Марияновка, оставляют Омск, который занимается эс-эровской боевой дружиной, а на другой день — чехословаками.
Выступив разрозненно, чехо-белогвардейские войска вскоре соединяются: 1 июня у Тайги, 3-го у г. Петропавловска и 9-го у ст. Татарск, образуя сплошную и сильную противосоветскую цепь Миасс — Мариинск, разрозненную только с головными и арьергардными районами.
Неожиданные и для самих чехо-белогвардейских руководителей колоссальные успехи, достигнутые в такой короткий срок, помимо уже известных причин, объясняются еще и той растерянностью, которая доминировала в настроении почти всех местных советских деятелей.
Так, например, г. Омск был захвачен отрядом капитана Иванова-Ринова и чехами исключительно благодаря растерянности окружного военно-революционного штаба, который, располагая большой по тому времени вооруженной силой, свыше 3.000 штыков, 168 пулеметов, артиллерией, большим количеством патронов и пр., еще 7 июня, без особых оснований, решил эвакуироваться по Иртышу на север и оставил фронт на произвол судьбы. Такое неожиданное бегство штаба на пароходе из Омска внесло переполох и растерянность не только в ряды Красной армии непосредственно этому штабу подчиненные (под Н.-Николаевском и Марияновкой), но деморализующе подействовало и на все остальные боевые участи Сибирского фронта.
Имело также большое значение отрицательного характера почти полное отсутствие своих военных специалистов в рядах Красной армии и гвардии: важнейшим боевым участком, Омским, командовал тов. Звездов, простой рабочий, бывший солдат, и это, конечно, содействовало падению омского фронта.
Там, где военными действиями руководили военные специалисты (бывшие офицеры) т.т. Лазо, Велижев, Сулим, Кистер, Милюков и др., натиск чехо-сибирских войск встретил более организованный отпор (на Забайкальском и Алтайском боевых участках) и даже держался месяцами (под Читой).

Партия социалистов-революционеров объявляет о повсеместной мобилизации своих членов для активной вооруженной борьбы с Советской властью.




Чуковский о Бунине

Из дневников Корнея Ивановича Чуковского.

Огромный зал, наполненный толпою. Человек семьсот, а пожалуй, и больше. Студенты с огневыми глазами и множество наэлектризованных дам.
Все томятся страстным ожиданием. Наготове тысячи ладоней, чтобы грянуть аплодисментами, чуть только на сцене появится oн.
«Он» — это Семен Юшкевич, любимый писатель, автор сердцещипательного «Леона Дрея» и других столь же бурных творений, которые не то чтобы очень талантливы, но насыщены горячей тематикой. Знаменитым он стал с той поры, как его повести, рассказы и очерки стали печататься в горьковских сборниках «Знание», рядом с Горьким, Куприным и Леонидом Андреевым.
Сейчас он, постоянный обитатель Одессы, появится здесь, перед киевской публикой и самолично прочтет свой только что написанный рассказ.
[Читать дальше]Но почему он запаздывает? Прошло уже десять минут, а сцена, где стоит пунцовое кресло и столик с графином воды, все еще остается пустая.
Вот и четверть часа, а Юшкевича все еще нет.
Вместо него на эстраде возникает какой-то растерянный, дрожащий, щеголевато одетый юнец и голосом, похожим на рыдание, сообщает об ужасной катастрофе: любимый писатель прислал телеграмму, что из-за внезапной простуды он не может сегодня порадовать Киев своим драгоценным присутствием.
В зале раздается общий стон. Вздохи разочарования и скорби.
Когда они немного затихают, незнакомец торопится утешить толпу:
— В этом зале присутствует другой беллетрист, тоже участвующий в сборниках «Знание»,— Иван Алексеевич Бунин, который любезно согласился выступить здесь перед вами с чтением своих произведений.
Публика угрюмо молчит. Юноша завершает свою грустную речь неожиданно бодрым басом:
— Желающие могут получить свои деньги обратно.
Желающих оказывается великое множество. Все, молодые и старые, словно в зале случился пожар, — давя и толкая друг друга, кидаются безоглядно к дверям. Каждый жаждет получить поскорее свои рубли и копейки, покуда не закроется касса.
В это время на сцене появляется Бунин с неподвижным, обиженным и гордым лицом. Не подходя к столику, он останавливается у левого края и долго ждет, когда кончится постыдное бегство ошалелой толпы.
Оставшиеся в зале — человек полтораста — шумно устремляются к передним местам.
Бунин продолжает стоять все в той же застывшей позе — бледный, худой и надменный.
Начинает он со своего стихотворения «Пугало». Это единственное его стихотворение на гражданскую тему: прогнившее самодержавие изображается здесь в виде жалкого огородного чучела:
На зáдворках за ригами
Богатых мужиков
Стоит оно, родимое,
Одиннадцать веков.
Но иносказания не понимает никто. «Одиннадцать веков», эта точная дата возникновения абсолютизма в России осталась никем не замеченной. Всем кажется, что Бунин и вправду намерен подробно описать деревенское чучело. Человек семьдесят — из тех, что хотели остаться — срываются с мест и устремляются, сломя голову, к выходу.
— Ээ! Природа и погода! — с презрением резюмирует поэзию Бунина один из пробегающих мимо, тучный, мордастый мужчина, увлекая за собою двух кислолицых девиц. Вот и еще дезертиры, а за ними еще и еще. В зале остается ничтожная кучка. Сгрудившись у самой рампы в двух-трех шагах от оскорбленного Бунина, мы хлопаем неистово в ладоши, чтобы хоть отчасти вознаградить его за то унижение, которое он сейчас испытал.
Но он смотрит на нас ледяными глазами и читает свои стихи отчужденным, сухим, неприязненным голосом, словно затем, чтобы мы не подумали, будто он придает хоть малейшую цену нашей преувеличенно-пылкой любви.
Кончилось тем, что какой-то желторотый студент, желая блеснуть своим знанием поэзии Бунина, обратился к нему с громкой просьбой, чтобы он прочитал: «Каменщик, каменщик в фартуке белом», не догадываясь, что это стихотворение Брюсова.
То было новой обидой для Бунина. Он даже не взглянул на обидчика и горделивою поступью удалился со сцены.
Происходило это, насколько я помню, в так называемом Коммерческом клубе. Я встретился с Буниным у входа, и мы пошли по киевским переулкам и улицам.
О том, что случилось сейчас, мы не говорили ни слова, но было ясно, что обида, которую ему нанесли, отразилась на его тогдашнем настроении. Он с первых же слов стал хулить своих литературных собратьев: и Леонида Андреева, и Федора Сологуба, и Мережковского, и Бальмонта, и Блока, и Брюсова, и того же злополучного Семена Юшкевича, из-за которого ему пришлось пережить несколько неприятных минут.
Говорил он без всякой запальчивости, ровным, скучающим голосом, но видно было, что мысли, которые он излагает, — застарелые, привычные мысли, высказывавшиеся им тысячу раз.
Я любил его произведения, понимал, что он имеет право считать себя непонятым, недооцененным писателем, но его недобрые отзывы казались мне глубоко ошибочными. Он говорил о писателях так, словно все они, ради успешной карьеры, кривляются на потеху толпы. Леонида Андреева, который в то время был своего рода властителем дум, он сравнивал с громыхающей бочкой — и вменял ему в вину полнейшее незнание русской жизни, склонность к дешевой риторике. Бальмонта трактовал как пошляка-болтуна, Брюсова — как совершенную бездарность, морочившую простаков своей мнимой ученостью. И так дальше, и так дальше. Все это были в его глазах узурпаторы его собственной славы.
В ту ночь, слушая его монолог, я понял, как больно ему жить в литературе, где он ощущает себя единственным праведником, очутившимся среди преуспевающих грешников.
Ему, сознающему себя талантливее и выше их всех, оставалось одно: относиться к ним с высокомерной брезгливостью. Особенно поразили меня его язвительные отзывы о Горьком. «Утро в Куоккале»— рассказывал он. — На дачной террасе кипит самовар. Горький сходит вниз раньше всех и нетерпеливыми пальцами разворачивает свежие газеты. В каждой газете говорится о нем. Он ухмыляется. Проходит полчаса. Он откладывает газеты в сторону. К чаю спускаются дамы — и тоже первым делом за газеты. «— Алексей Максимович, здесь репортажная заметка о вас, а здесь целый подвал о вашей книге».
Горький с деланным равнодушием:
— А мне неинтересно».
Я принял все это за чистую монету и не догадался спросить, откуда же мог Бунин узнать, что делал Горький у себя на террасе один без посторонних свидетелей.

обыватели все еще по привычке считали его Подмаксимкой, то есть одним из слабоватых писателей, пытающихся благодаря своей близости к Горькому придать себе вес и значение.

И конечно, он был бы святым, если бы не чувствовал затаенной вражды к более счастливым соперникам. Их всероссийская слава, по искреннему его убеждению, досталась им слишком уж дешево — за произведения более низкого качества, чем те, какие созданы им. Но святым он не был, и потому можно представить себе, сколько долгих и тяжких обид должен был испытывать он изо дня в день, видя шумные триумфы Валерия Брюсова, Леонида Андреева, не говоря уже о небывалой фантастической славе Горького.
Хуже всего было то, что он должен был скрывать свои высокомерные чувства, должен был постоянно якшаться с теми, кого презирал, водить с ними многолетнюю дружбу, писать им теплые участливые письма (о которых впоследствии и сам заявил, что они часто бывали неискренними, то есть скрывали его неприязненное отношение к тем, кто считали его своим другом).
Когда в позднейших его мемуарах читаешь желчные отзывы о тех писателях, с которыми он водился в дореволюционное время, понимаешь, как мучительно было ему, считавшему себя великаном, жить среди тех, кого он считал чуть не карликами.

Очень удивили меня его мемуарные заметки о Репине. В них он сообщает, что Репин жаждал написать его портрет и что, уступая настоятельным просьбам художника, он приехал к нему в Куоккалу в назначенный день. Но в мастерской, где работал Репин, стоял лютый холод, все окна были распахнуты в зимнюю стужу, и Бунину пришлось поспешно убежать из Пенатов к немалому огорчению Репина.
Когда это произошло, неизвестно. Бунин не указывает даты. Может быть, в самом начале двадцатого века, когда я еще не жил в Куоккале и не был знаком с Ильей Ефимовичем. А в более поздние времена дело было как раз наоборот. Бунин очень добивался того, чтобы Репин написал его портрет, но, к сожалению, потерпел неудачу. Все это происходило у меня на глазах, и мне хочется поделиться своим недоумением с читателем.
Раньше всего мне вспоминается 1914 год, когда какой-то безумец порезал картину Репина «Иван Грозный и сын». Репин приехал в Москву. Остановился в гостинице «Княжий двор» на Волхонке. Здесь его посетила делегация именитых москвичей, депутат Государственной Думы Ледницкий, Бунин, Шаляпин и еще кто-то, кажется, художник Коровин, и от имени Москвы трогательно просили у Репина прощения за то, что Москва не уберегла его картины. Репин благодарил, главным образом Шаляпина. И тогда же сказал Федору Ивановичу: «Я жажду написать ваш портрет!» А Бунину, стоявшему рядом, он не сказал этих слов. Потом в ресторане, кажется в Праге, состоялся банкет в честь Репина, где произносились горячие речи. Бунинская речь была дифирамбом в честь Репина. Репин благодарил его в своем обычном гиперболическом стиле, но ни слова не сказал о желании написать его портрет. Потом (или раньше, не помню) Репин посетил Третьяковскую галерею, смотрел реставрированного «Ивана». С ним вместе пришли Шаляпин и Бунин, и Репин снова повторил Шаляпину, что хочет написать его портрет. Мы возвращались с ним из Москвы в Петербург, он всю дорогу восхищался Шаляпиным, называл его вельможей Екатерины и тут же в вагоне у меня на глазах набросал карандашный эскиз будущего шаляпинского портрета.
Зная, как Бунин мечтает о том, чтобы Репин написал его портрет, я, когда мы вернулись в Куоккалу, читал Репину лучшие очерки, рассказы и стихотворения Бунина. Репин одобрял и стихи и рассказы, но не выразил никакого желания запечатлеть его черты на холсте. Когда Бунин ([в оригинале пропуск. — Е. Ч.] числа) приехал к нему в Пенаты, Репин не принял его,— и Бунину пришлось придти ко мне. Хотя тесные комнаты моей маленькой дачи были даже слишком натоплены, он не снял своей роскошной шубы, утверждая, что в доме у меня страшный холод, выбранил климат Финляндии, потом ушел огорченный на станцию. Я проводил его к поезду, и этим, по-моему, кончились все его отношения с Репиным.
Все это совсем не похоже на то, что написано в его воспоминаниях. Конечно, я не сомневаюсь в правдивости Бунина, но должен сказать, что, бывая в мастерской Репина почти ежедневно с 1909 года по 1917, я ни разу не страдал там от холода, о котором повествует Бунин.


Белые - пауки в банке. Часть I

Из книги Петра Семёновича Парфёнова "Гражданская война в Сибири, 1918-1920".

Партия социалистов-революционеров объявляет о повсеместной мобилизации своих членов для активной вооруженной борьбы с Советской властью.
Но на первых же порах между членами комиссариата и его военной частью происходит раскол на почве отношения к «побежденным врагам». Комиссариат был против политической мести и немотивированных, ничем не вызываемых расстрелов; военные же руководители стояли за «уничтожение на месте» всех коммунистов н советских военных работников и с самой суровой беспощадностью проводили в жизнь свои «начала борьбы за справедливость».
Эти расхождения «во взглядах», правда, не уменьшали пыла в комиссариате, но заставили его назначить своих особоуполномоченных при командующих фронтами, на что некоторые начальники сразу же дали понять, что они «не нуждаются в комиссарах» и категорически не согласились с ними. Назначенные же — при Гайде Н. Фомин и при командующем барнаульским фронтом поручике Гусарике член областной думы В. Михайлов, —в силу своих индивидуальных качеств, только способствовали дальнейшему распространению системы «затонной расправы», и фактическими хозяевами стали исключительно офицеры, в большинстве своем сразу же сбросившие с себя эс-эровское народоправческое забрало.
Ввиду этого почти все идейные советские деятели, в некоторых случаях уже ранее объявленные «вне закона», беспощадно расстреливались войсками Учредительного Собрания (так назвали себя белогвардейцы), а бывшие, и даже не бывшие, в Красной армии мадьяры, немцы и чехи передавались на «суд» чехо-словацкому командованию, которое также беспощадно расправлялось с ними.
[Читать далее]
Контрреволюция с колокольным звоном, пением марсельезы и «боже, царя храни», пышно, торжественно и радостно праздновала свою победу над большевиками, на все лады воспевая успехи международных и сибирских войск.
Но она уже далеко была от единодушия и единомыслия, бывшего перед противосоветским выступлением, и в дальнейшем все больше и больше разбивалась на разные враждебные между собою лагери.

И хотя уже не стало многих лучших общественных и революционных деятелей Сибири: Н. Малюкова, С. Сычева, Дрокина, Киреева, Серебренникова, Петухова и др., хотя жертв белого террора уже насчитывались тысячи, хотя первые же собрания торгово-промышленников, приходских советов и духовенства весьма выпукло выявили их подлинные черно-реакционные лица, от «свободной торговли» до «боже, царя храни» включительно, — партия социалистов-революционеров торжественно праздновала свою победу над большевиками, опьяненная боевыми успехами чехо-сибирских войск над советскими, громогласно солидаризировала свои настроения с происходящими событиями.

И если партия с.-p., в лице правлений почти всех кооперативных союзов Сибири, при Советской власти и раньше всячески доказывала свое родство с крестьянством и всегда рьяно отстаивала право последних на доминирующее влияние в управлении государством и политической жизнью страны, то став у власти, она сразу же не только отрекается от своих былых принципов, но и пытается оправдать свое новое мировоззрение тем, что крестьянство «не доросло, поддается влиянию, некультурно» и т. п., обвиняя его уже в целом в причастности к большевизму.

Вскоре же, не менее шумно и торжественно, была отменена смертная казнь, хотя расстрелы «на месте» и «при попытках бежать» усиливались прямо пропорционально успехам чехо-сибирских войск, и не было крутого местечка и города, где бы не было жертв белого террора.
Но если центры партии эс-эров и кооперации восторженно приветствовали сибирское правительство и умиленно встречали все его народоправческие акты и декларации, то очень далека от единодушия была местная кооперация, торгово-промышленники, приходские советы, духовенство и крестьянство в оценке происшедшего переворота и последовавших за ним событий.

Но как самый способ свержения Советской власти, так и первое же дни появления на местах, вместо красного флага, флага бело-зеленого сразу раскололи на многочисленные разнородные и даже враждебные группы до того единодушное и солидарное единение антисоветского фронта.
Не говоря уже о группах, не состоящих в боевых нелегальных дружинах, разно отнеслись и поняли переворот и сами дружинники, в своем подавляющем большинстве состоящие членами партии эсеров или ей сочувствующие.
И если до того они все единодушно, смело и решительно отстаивали принцип народоправства и не менее смело кричали: «Долой большевиков и власть Советов! Да здравствует Учредительное Собрание, свобода и порядок!», то в момент переворота и через несколько часов после него большинство из них уже пело «боже, паря храни», отслаивало принцип единоличия и самодержавия власти и, в лучшем случае, вкладывало в форму народоправства диктаторское содержание.
Исходя из этих своих новых верований и убеждений, одинаково враждебных как Советвласти, так и народоправству, они, в зависимости уже от своих индивидуальных стремлений, самостоятельно определили себе место в происходящем перевороте, со своим собственным кодексом нрав и обязанностей. И в своем недавнем единомышленнике они уже видели «врага и комитетчика».
Поэтому политическая месть сразу же нашла себе широкое распространение, и при «попытке бежать» «случайно» расстрелянными и т. д. оказывались не только советские деятели, но и некоторые кооперативные работники, что холодным душем обдало до того весьма разгоряченное настроение кооперативной среды.
И на первых же днях эта среда частью спасовала, потеряв свой былой революционный лиризм, частью всецело примкнула к торговопромышленникам и партии ка-де, которые не только сразу же заявили о неприемлемости для них социалистического сибирского народоправчества. но и весьма убедительно начали кивать в сторону «большевиствующих» кооперативных союзов, забывая совершенно недавнюю с ними солидарность.
Вновь воскресшие союзы маслодельных артелей и даже некоторые кредитные союзы, сразу же после свержения Советов, взяли крен вправо и дальнейшую свою политику выравнивали исключительно по партии ка-де и торгово-промышленников, приветствуя не столько появление народоправческого бело-зеленого флага, сколько возможность наступивших перспектив «свободной торговли» и фактические неограниченные права всех военных начальников по своему усмотрению «судить и миловать» активных и косвенных сторонников Советской власти.
Еще более отреклись от своих недавних единомышленников все приходские советы и почти все городское духовенство.
На первых же порах позабыты были и «учредительное собрание» и «всеобщее избирательное право». Врагами народа и Руси православной объявлялись все социалисты вкупе, без подразделений на большевиков и эс-эров. Все многочисленные собрания духовенства и приходских советов сразу же заявили себя сторонниками «единоличной законной власти», тактически умалчивая о реставрации прав бывшего государя императора до более «подходящего момента». Проклятия и «гнев божий» призывались на всех «жидов»: В. Ленина, Л. Троцкого, В. Чернова и Н. Фомина, с одинаковой свирепостью и злостью.
Далеко не радостно встретило факт свержения Советской власти и сибирское крестьянство.
Если села, подчиняясь решительным настояниям Советской власти о платеже податей и сдаче хлебных излишков, облегченно вздохнули с падением Советской власти, предвкушая беспошлинные времена, то вскоре же многие из них, видевшие переворот «в натуре», насторожились к народившейся бело-зеленой власти и даже местами отнеслись к ней определенно отрицательно. Но в своем большинстве деревня была пассивна и не реагировала на переворот, который коснулся ее только внешне: заменой советских вывесок земскими. Объяснялось это еще и тем, что свержение Советов совпало с усиленными, после демобилизации, весенними полевыми работами.
И если эс-эровские центры, руководящие противосоветским движением, продолжали еще захлебываться своими успехами на многочисленных фронтах и пышно праздновать медовый месяц царствования сибирского народоправческого правительства, призывая к окончательной победе над большевиками и мобилизуя для этого всех активных членов своей партии, то на местах уже слышался разочарованный ропот, раздавались протесты и выносилось мотивированное недоверие своему же правительству.
Еще с первых дней после переворота алтайским, каменским, бийским, енисейским и др. кооперативными (потребительными) союзами были вынесены резкие протесты по поводу расстрелов «войсками сибирского правительства кооперативных работников и общественных деятелей, не принимавших никакого участия в советских административных и военных органах управления».

2 июля алтайский губернский комиссар труда, меньшевик В. И. Шемелев, обращаясь письмом в редакцию газеты «Алтайский луч», писал:
«В покойницкой лежит труп члена правления алтайского союза кооперативов, С. М. Сычева. Он сражен нулей, попавшей ому в лицо и снесшей череп.
Он вместе с другими заключенными (учителем Тихоновым и машинистом Дрокиным) переводился из одного места заключения в другое, из здания мужской гимназии в тюрьму. Но по пути, в Дунькиной роще, они все были убиты наповал, якобы при попытке побега, как объясняют конвойные.
Несомненно, попытка бежать из-под крепкого караула в числе пяти конных, хорошо вооруженных людей могла быть сделана после весьма зрелого и обдуманного намерения.
Но вот, что я знаю о намерениях С. Сычева, которого я видел в день окончательного утверждения в Барнауле власти временного сибирского правительства, когда он, встретив меня на улице, попросил проводить его в комиссариат. К нему, видимо, как к заведомому большевику и бывшему члену продовольственной управы, власти сделали на квартиру визит, но дома не застали, так как он все это тревожное время провел за городом, далеко от событий.
Он знает, что никаких обвинений к нему предъявить не могут, но общее нервное расстройство не позволяет ему сидеть дома спокойно и ждать возможных обысков и ареста, подвергаться риску случайных эксцессов... Поэтому он решил явиться в комиссариат с предложением арестовать его, если это потребуется.
Совместно с помощником уполномоченного министерства продовольствия и снабжения, И. Петрашкевичем, я проводил его в следственную комиссию, где и был составлен протокол об его явке, о чем было доведено до сведения и военной власти. Сычева отпустили домой, так как никаких распоряжений и надобности в его аресте не было.
Позже он был все-таки арестован.
А потом его застрелили в Дунькиной роще, при побеге.
Но зачем, спрашивается, было добровольно предлагать себя арестовывать, чтобы затем делать попытки к побегу?

И хотя западно-сибирский комиссариат издал постановление о том, чтобы всех арестованных активных советских деятелей и защитников содержали в тюрьмах впредь до созыва Учредительного собрания, которое должно было или судить или освободить их, —во многих местах они были уже расстреляны властью войсковых начальников и даже отдельных офицеров, которые меньше всего в таких случаях руководствовались распоряжением центральной власти.
Но не было случая, чтобы за «превышение власти» наказывали, а были случаи наград и фактического поощрения дальнейших независимых расправ со стороны почти всех местных высших военных начальников, от которых всецело зависело благополучие даже членов официально руководящей и господствующей политической партии.
И так — во всех городах, освобожденных от Советской власти!
Отсюда более чем ясно было, что на местах произошел не народоправческий переворот, а буржуазно-реакционный; и власть земским и городским меньшевистско-эс-эровским самоуправлениям принадлежала только официально, фактически же хозяевами положения стали начальники гарнизонов, коменданты, начальники частей и т. д., перекрасившиеся сразу из эс-эровского в более свойственный им черный цвет и терпящие своих былых хозяев только и зависимости от «пока-что».
Если лидеры партии социал-революционеров сразу не заметили действительного цвета произведенного ими переворота и во многих случаях называли его последствия «случайными и неизбежными», то это молено объяснить тем исключительным «всебявлюблением», которое доминировало в их логике и восторженном чувстве накануне и в начале свержения Совет. власти.
Но в некоторых случаях они даже и не хотели замечать не «своей» окраски происходящих повсеместно весьма замашистых и разнузданных «ликвидаций» Советов Депутатов силами бывших боевых нелегальных дружин, сделавшихся войсками и опорой временного сибирского правительства, и силами чехо-словацких войск. Ведь это означало не доверять самим себе, своей предыдущей легальной и подпольной противосоветской работе, своему правительству и командующим. Это было равносильно аннулированию всех тех теоретических предпосылок и положений, которые служили остовом и основным козырем партии социалистов-революционеров в борьбе за Учредительное Собрание, народоправство и т. д. и которые всегда выгодно конкурировали с советовластием. Это значило расписаться или в своей бывшей политической безграмотности или в совершенном неумении овладеть аппаратом государственной власти и в невозможности фактически осуществить идею народоправства.




Чуковский о Блоке

Из дневников Корнея Ивановича Чуковского.

14 ноября 1919 г.

Блок дал мне проредактированный им том Гейне. Я нашел там немало ошибок. Некоторые меня удивили: например, слово подмастерье Блок склоняет так: родительный падеж подмастерьи, дательный падеж подмастерье — как будто это Дарья.

16 ноября 1919 г.

Блок патологически-аккуратный человек. Это совершенно не вяжется с той поэзией безумия и гибели, которая ему так удается. Любит каждую вещь обвернуть бумажечкой, перевязать веревочкой, страшно ему нравятся футлярчики, коробочки. Самая растрепанная книга, побывавшая у него в руках, становится чище, приглаженнее. Я ему это сказал, и теперь мы знающе переглядываемся, когда он проявляет свою манию опрятности. Все, что он слышит, он норовит зафиксировать в записной книжке — вынимает ее раз двадцать во время заседания, записывает (что? что?) — и, аккуратно сложив и чуть не дунув на нее, неторопливо кладет в специально предназначенный карман.

25 декабря 1956 г.

Сейчас перечел «Записные книжки» Блока (Медведев — редактор). Там упомянута Минич —и о ней ссылка: «поэтесса». Я знал ее; это была невысокого роста кругловатая девушка, подруга Веры Германович. Обе они влюбились заочно в Блока и жаждали ему отдаться. Поэтому считались соперницами. Германович написала ему любовное письмо, он возвратил его ей и написал сверху: «Лучше не надо». Или «пожалуйста, не надо».