May 20th, 2019

П. С. Парфёнов о белой Сибири под управлением Директории

Из книги Петра Семёновича Парфёнова "Гражданская война в Сибири, 1918-1920".

…хотя на знаменах официально господствующей политической партии, как и до свержения Советской власти, шумно красовались лозунги Учредительного Собрания, всеобщего права и т. п., уже 29 июля 1918 г. сибирское правительство, в лице командующего армией, сделало распоряжение уполномоченным по продовольствию и кооперативным союзам давать товар только тем сельским обществам, которые вынесут постановление о признании сибирской власти. То же самое было сделано и в отношении официальной регистрации административными отделениями окружных судов рабочих профессиональных организаций, хотя в уставах последних вычеркивались даже намеки на «политичность».

25 августа была объявлена мобилизация двух годов крестьян и рабочих, так как добровольческие начала не только не увеличили количественно состава сибирской армии, но, с прекращением выплаты содержания из «нелегальных сумм», весьма многие боевые дружинники дезертировали в более выгодную армию — спекулянтов.

И только в очень немногих районах мобилизуемые солдаты явились к воинским начальникам без соответствующих «шомпольных воздействий».

В сибирские деревни были отправлены отряды офицеров, казаков и бывших военнопленных, причем им поручено было не только «выловить дезертиров» и подчинить «неповинующиеся районы», но и собрать подати, отнять у крестьян оружие и одежду интендантского образца, мобилизовать лучших лошадей, а также «уничтожить на месте» всех местных большевиков.

[Читать далее]

Начались крестьянские восстания. Большинство сел выносило на своих общественных собраниях постановления не давать сибирскому правительству до Учредительного Собрания ни лошадей, ни податей, ни солдат, ни денег, и о таких постановлениях в некоторых случаях доводилось до сведения правительственных учреждений особыми «ходоками». Чаще всего эти ходоки «задерживались» контрразведками, и, в лучшем случае, их направляли в соответствующий карательный отряд, вместе с которым они и возвращались в свои деревни.

В августе и сентябре произошли крестьянские восстания в уездах: Устькаменогорском, Бийском, Змеиногорском, Славгородском, Мариинском, Канском, Кузнецком, Нижнеудинском и Бодайбо. В некоторых местах (Змеиногорский уезд) повстанцами были уничтожены почти целиком прибывшие к ним карательные отряды. Но очень дорого заплатало крестьянство за свое «неповиновение».

Приказом от 6 сентября атаман Иванов-Ринов не только предоставил право всем начальникам карательных отрядов «расстреливать на месте», но и дал им законные основания вырывать большевизм «с корнем», действуя в каждом отдельном случае в зависимости от своего усмотрения. И только немногие отряды, отправляясь для усмирения в районы, имели в своем составе военно-полевые суды, что служило лучшим признаком.

Садическая поговорка «выписать в расход» нашла себе самое широкое практическое применение. Только в Славгородском и Кузнецком районах в короткий срок было расстреляно и выпорото больше 5.000 человек.

Чаще всего приехавший отряд созывал сельский сход (если у него уже не имелось заранее сообщенных «списков большевиков»), отделял старых крестьян от молодых, предлагал «добровольно выдать всех зачинщиков и большевиков» и в дальнейшем уже действовал в зависимости от «своего настроения и усмотрения»

Достаточным признаком обвинения «в большевизме» служила иногда солдатская шинель, отсутствие креста на груди и иконы в доме и «большая грамотность» заподозренного.

В селе Озеро-Курейском, Бийского уезда, на базарной площади были повешены члены и секретарь волостного земства только за то, что в земской управе был найден красный флаг с надписью «Да здравствует Учредительное Собрание!» В той же волости повешены все бывшие матросы и выпороты все бывшие солдаты запасных полков только за то, что начальник отряда, капитан Андрушкевич, «не любил этот сорт товарищей».

В селе Крутиха, Каменского уезда, отрядом Гольдовича в сентябре было расстреляно несколько крестьян только за то, что они не сумели спеть «боже, царя храни».

В селе Шимонаевском, Змеиногорского уезда, была выпорота и расстреляна целая крестьянская семья за «больную свинью», приготовленную для обеда карательному отряду.

В селе Чумае, Мариинского уезда, и его районе в начале октября были повешены сотни крестьян потому, что они «редко посещали церковные богослужения», и там же расстреляно несколько человек за отказ и неумение «пороть шомполами».

Но в некоторых случаях карательные отряды в способах поисков и вылавливания большевиков отличались еще большею виртуозностью. Достаточно было крестьянину быть богатым и иметь деньги, и его подозревали в большевизме.

Дома и движимое имущество всех «выписанных в расход» карательные отряды чаще всего объявляли «собственностью отряда и боевым призом» и в редких случаях обращали в доход казны.

И только в одном случае сибирское народоправческое правительство предложило командующему армией «наказать превысившего власть начальника» и предать суду начальника Бийского карательного отряда, капитана Сатунина, который, вместе с несколькими тысячами расстрелянных «большевиков» из крестьян, заставил «закопать самих себя» некоторых земских врачей, инструкторов и других лиц, родственных своими убеждениями сибирским эс-эровским министрам.

Но, ознакомившись с «делом» капитана Сатунина, генерал Иванов-Ринов не только не нашел в нем «признаков государственного преступления», но, наоборот, счел долгом высшего военного начальника представить обвиняемого за его «выдающиеся заслуги перед родиной» к чину подполковника и порекомендовал правительству впредь не вмешиваться в распоряжения военных начальников.

Жестокая расправа с крестьянами и непрекращающийся массовый террор в рабочих районах вынудили полуразрушенные организации железнодорожников, уцелевшие от размахов сибирского народоправства, заявить свой протест, и в начале октября месяца была объявлена повсеместная железнодорожная забастовка. Но первые же шаги бастующих рабочих выявили, что среди них нет достаточного числа руководителей и былой согласованной солидарности. Вскоре же забастовка была ликвидирована, увеличив только количество жертв белого террора за счет многих стачечных комитетов и вдохновив еще более к «широким операциям» сибирских атаманов.

…пока томские меньшевики и социалисты-революционеры «надеялись», взывая к всероссийскому правительству, по распоряжению атамана Иванова-Ринова, на местах производятся массовые аресты рабочих лидеров и даже просто заподозренных в политической неблагонадежности рабочих, что, в связи с усиленными арестами в формируемых сибирских войсковых частях, вконец заполняет не только все тюрьмы и гауптвахты, но даже местами и учебные заведения, понадобившиеся сибирскому правительству для расквартирования в них иностранных войск.

Чтобы «уменьшить» количество арестантов, не вызывая шума со стороны «культурных заграничных господ», и доказать им безусловную необходимость немедленного введения в жизнь принципа военной диктатуры, командующий сибирской армией, атаман Иванов-Ринов, поручает Волкову, Красильникову и Катанаеву выработать соответствующие «законные» способы ликвидации политических заключенных.

И, спустя несколько дней после этого, т.-е. 20 октября 1918 г., секретным распоряжением соответствующим начальникам гарнизонов приказывается спровоцировать политических заключенных возможностью восстаний и уничтожить их, как бунтовщиков; в некоторые города посылаются даже специальные провокаторы из Омска.

Как и следовало ожидать, гигантски-зверский план уничтожения политических заключенных «на законном основании» почти всеми местными военными начальниками был блестяще выполнен.

Начиная с первого и кончая 12 ноября произошли «восстания» в тюрьмах: Тобольской, Екатеринбургской, Челябинской, Семипалатинской, Омской, Каннской, Ново-Николаевской, Томской, Мариинской, Красноярской и Иркутской, и новые тысячи революционеров были изрублены, повешены и расстреляны отрядами народоправческого правительства, даже без единой жертвы со стороны войск, хотя атамановская печать официально доказывала, что «арестанты во многих случаях первыми нападали на правительственные войска».

И, несмотря на то, что совершенное преступление было бесчеловечно, зверско и кошмарно, а настоящие его инициаторы были всем известны, орган кооперативной и социалистической мысли — «Народная Сибирь», редактируемая членами партии социалистов-революционеров, в номере от 10 ноября 1918 г., холопски оправдывая действия атаманов, уверенно и авторитетно пишет:

«...В пять часов утра в первом исправительном арестантском отделении произошел большевистский бунт…

Общая картина происшествия в приблизительных штрихах такова:

Отмечается организованность восстаний по всем тюрьмам.

Тобольск, Омск. Челябинск пережили ту же самую катастрофу. Делается все по одному, заранее намеченному и выработанному плану, во исполнение предписания комиссародержавцев из столиц. Ведь Ленин открыто заявил, что на борьбу с белыми ассигнуется триста миллионов рублей и посылается штат опытных агитаторов. Волна организованных восстаний докатилась и до Томска...

В ночь на первое ноября в тюрьму вошли солдаты из новобранцев, сочувствующих большевикам.

Бунтари громко кричали по всей тюрьме: «Город захвачен большевиками, и все в их власти...».

Арестантам предложили свободу. Первыми кинулись сидящие в тюрьме красногвардейцы: уголовные в большинстве случаев отказались покидать камеры...

В общем, к утру все было ликвидировано.

На утро открыл действия военно-полевой суд.

Днем следовали но городу, под усиленным конвоем, кучки арестованных...

Порядок всюду царит образцовый.

Установлена связь большевиков с уголовными. Это, пожалуй, единственная надежда и опора комиссародержавцев, не брезгающих ровно никакими средствами для достижения своих преступных целой».

А под напев этой эс-эровской, циничной, жестокой и преступной баллады об атамановских действиях настоящая рабоче-крестьянская Сибирь вновь хоронила десятки, сотни тысяч своих лучших, активных, сознательных и развитых сыновей, замученных преждевременной, ненужной, мучительной смертью.

Иностранные хозяева особыми знаками отличия наградили своих сибирских агентов «за распорядительность и храбрые качества». И вполне согласились с необходимостью ускорить объявление начала единоличной военной диктатуры.

В ноябре месяце почти вся Сибирь горела десятками тысяч костров, поджигаемая и уничтожаемая атамановскими и иноземными карательными отрядами.

А на помощь сибирскому атамановскому народоправчеству с востока двигались и шли все больше и больше иностранные штыки, приветствуемые цветами, хлебом-солью, парадами и колокольным звоном.

В Западной Сибири крепко осели чехо-словаки и сербы; в Восточной и Средней — поляки, румыны и итальянцы; на Дальнем Востоке — японцы, американцы и др.

18 октября, под напором японских войск, пал г. Благовещенск; Советской власти не стало во всех городах Сибири.

Белая и черная Сибирь торжествовала, шумно и крикливо оттеняя свое единение и силу.

И в «покоренных» местах народ испуганно, растерянно съёжился, застонал и пытливо насторожился из своих деревень и городских бараков и лачуг в сторону Советской России.

Даже там, где еще не побывали со своими нагайками, шомполами и виселицами народоправческие карательные отряды, появились недовольные и протестующие.

В самых далеких углах темной, безграмотной сибирской тайги мужики заговорили о «политике», о былых и настоящих «барских розгах», о «немилосердии начальства». И до того политически безграмотная, наивная таежная Сибирь стала задумываться и обсуждать политические государственные вопросы. Местами она начала «жаловаться» своим мобилизованным в армию, в наивности своей думая, что солдаты «ближе» к «начальству», от которого зависит улучшение их бытья-житья, и совершенно не подозревая, что этим только ухудшается положение, вызывая со стороны сибирских атаманов еще более кошмарные способы «предупреждения, пресечения и обращения».

Но выпоротая, сожженная, разграбленная, деревенская Сибирь далеко не всегда и не везде покорно склоняла свою голову. В своей лучшей, молодой, решительной и активной части она присоединилась к бежавшему из города рабочему, а из армии — солдату, и, равняясь фронтом по русской Красной армии, объявила сибирскому народоправству смертную войну.

Хотя эта война на первых порах была очень неудачна для рабоче-крестьянской Сибири и унесла у нее сотню тысяч лучших жизней, разбила очень много родных очагов и семейств; хотя сибирское народоправческое правительство при помощи иностранных штыков и своих атаманов, пользуясь громадным техническим превосходством, «успешно побеждало» вооруженных топорами, дрекольем, самодельными пиками и лопатами русских рабочих и крестьян, и «врагами порядка» и «народоправства» вновь были заполнены не только все тюрьмы, но и все концентрационные лагери, многие театры и школы — тем не менее эта борьба послужила хорошей школой для трудящихся, и всех оставшихся в живых она вдохновила на дальнейшую победоносную войну с иностранно-атамановскими штыками, заставив поверить в свои способности, силу и умение.

Под шомполами, розгами и плетью сознательно росли и духовно крепли новые, убежденные в правоте своих мировоззрений рабоче-крестьянские вожди, лидеры и руководители, а «обеляемые» спины даже зажиточных и мещанствующих крестьян все больше и больше «краснели».





П. С. Парфёнов о колчаковском перевороте

Из книги Петра Семёновича Парфёнова "Гражданская война в Сибири, 1918-1920".

Разгон директории, как и следовало ожидать, не вызвал на местах ни протестов, ни сочувствия к уехавшим эс-эрам.
Рабоче-крестьянская Сибирь еще до этого состояла в войне с сибирским народоправством, а Колчак явился прямым продолжением его и даже шел под тем же знаменем — Учредительного Собрания, всеобщего права и т. п., заявив об этом во всеуслышанье.
Родившие директорию меньшевики и эс-эры частью уже были повешены или ожидали этого, частью перекочевали в вагоны к чехословакам, частью трусливо и предательски заявили, что они —кооператоры и аполитичны, а частью, и лице Сазонова, Шишканова, Куликова, Вологодского, Яковлева и других, начали не менее усиленно поддерживать народившееся единоличное народоправство, всячески доказывая, что оно нисколько не хуже коллективного.

В ночь на 22 декабря молодые солдаты нескольких рот омского гарнизона, доведенные происходящим террористическим разгулом до крайнего физического и духовного раздражения, восстали, захватили некоторые учреждения и освободили из областной тюрьмы политических заключенных. Однако их горячий, необдуманный, неорганизованный порыв вскоре же выдал их. Исключительный перевес сразу же оказался на стороне войсковых частей, верных омским атаманам.
И в эту же ночь и в последующие за этим три дня осадного положения уже «на законном основании» красильниковским отрядом и казачьим полком в Омске было расстреляно, повешено и утоплено в Иртыше больше пятисот «большевиков».
В этом же числе были заколоты на Иртыше и все те социалисты-революционеры и меньшевики, которые в свое время наиболее активно свергали Советскую власть и которые своими личными усилиями вырастили сибирских атаманов и генералов, хотя все они, освобожденные повстанцами из тюрьмы, добровольно в нее возвратились.
Их закололи те же штыки, которые убивали и представителей рабоче-крестьянской власти, во имя тех же лозунгов народоправства.
[Читать далее]27 декабря l918 г. в сугробах реки Иртыша милицией и родственниками, после долгих поисков, в числе многих других трупов, были обнаружены исколотые штыками и револьверными пулями трупы членов Учредительного Собрания: Н. Фомина, Брудерера, Лассау, Барсова, Сарова, Маевского, Кириенко, Марковицкого и Девятова.
При каких обстоятельствах и каким способом были убиты эти вожди «активного народоправства» своими же недавними единомышленниками и ставленниками, говорит весьма наглядно следующий документ:
«Акт осмотра трупа граждан и на члена правления «Закупсбыта» Нила Валериановича Фомина.
Декабря 27 дня 1918 года, в присутствии членов правления «Закупсбыта» Александра Андреевича Емелина и Николая Тимофеевича Домнина, заведываюшего хозяйством «Закупсбыта» Михаила Николаевича Корытцева и студента-медика Матвея Ароновича Хазанова, я, нижеподписавшийся, врач Николай Прокопьевич Кабалкин, произвел осмотр трупа Нила Валериановича Фомина, члена правления «Закупсбыта», при чем оказалось нижеследующее:
1) в области левого плечевого сустава, поперек сустава, кость сломана;
2) на задней поверхности правого плеча, тотчас над локтем, обширная резаная рана, с переломом плечевой кости;
3) на левом плече — точно такая же рана и также с переломом плечевой кости;
4) в области левой темянной кости, во всю длину ее, резаная рана до кости;
5) в области левого сосцевого отростка револьверная пулевая рана;
6) пулевая рана под шестым ребром, с правой стороны;
7) под седьмым ребром той же стороны — штыковая рана;
8) на один сантиметр от нее — винтовочная пулевая рана;
9) три пулевые револьверные раны — на левом плече;
10) в области левой лопатки — пулевая револьверная рана;
11) на три сантиметра книзу от нее — штыковая рана;
12) пулевая револьверная рана под гребешком левой подвздошной кости и
13) пулевая револьверная рана с правой стороны под пятым ребром.
Из всех тринадцати ран первые пять имеют признаки прижизненного нанесения их, восемь остальных ран нанесено, как видно, уже после смерти Н. В. Фомина.
Подлинный подписали: врач Н. Кабалкин, М. А. Хазанов, Н. Домнин, А. Емелин».
Как омские, так и другие массовые декабрьские расстрелы политических заключенных на страницах весьма расплодившейся сибирской государственно-мыслящей народоправческой печати даже не были отмечены как факт, хотя все эти газеты шумно распинались в своей преданности народовольству, законности и беспристрастному правосудию.
И даже те, кто, вместе с расстрелянными в Омске членами Учредительного Собрания, в свое время смело, безбоязненно и гордо громили большевиков, организовывали нелегальные боевые дружины, свергали Советскую власть и насаждали в Сибири народоправство и атаманов, — не отозвались, протестуя и негодуя на бесчеловечную, мучительскую смерть своих товарищей, а, трусливо спрятавшись под кооперативное и уже аполитичное забрало, теперь растерянно и жалко лепетали:
«В редакцию газеты «Народная Сибирь».
Гражданин редактор!
Не откажите в возможности на страницах вашей уважаемой газеты нам, как гражданам многострадальной России и как товарищам по долгой н упорной работе на ниве народной кооперации, указующей пути бескровного эволюционного развития народного хозяйства и человечества вообще к тому «царству свободы», которое не приемлет пролития человеческой крови, исключает политическую борьбу каких-либо классов, групп, партий, самый факт их существования, который создает лишь условия для совершенствования человечества в культурно-экономических отношениях, — высказать протест отчаяния, ужас, смертельную тоску, охватившие нас еще раз при вести из Омска о насильственной смерти нашего товарища Нила Валериановича Фомина, члена правления союза сибирских кооперативных союзов «Закупсбыт»...
Еще одна насильственная смерть. Еще одна жертва политической борьбы.
Целое поколение деятелей, которых история нашей многострадальной родины растила для совершения великого акта освобождения народа от политического гнета царского самодержавия, выбивается во взаимной междоусобной братоубийственной политической борьбе.
За эти теперь уже почти два года бурь революции и государственных переворотов были тысячи, десятки тысяч таких смертей; пали тысячи, десятки тысяч жертв.
Погиб и Нил Валерианович, один из могикан сибирской кооперации, государственный народоволец и народолюбец, защитник народоправства, один из могикан возрождения Сибири и России, поднявший вместе с немногими в Сибири восстание против власти советов, исказивших идеи и основы народоправства, введших тиранию, насилие над личностью и обществом...
И мы спрашиваем и взываем к обществу, к борющимся политическим группам н партиям, когда же наша многострадальная Россия изживет душащий ее кошмар, когда же прекратятся насильственные смерти?
Неужели не охватывает вас ужас при виде беспрерывно льющейся человеческой крови? Неужели вас не охватывает ужас при сознании, что гибнут, убиваются самые глубокие и, в то же время, элементарнейшие основы существования человеческого общества: чувства гуманности, сознание ценности жизни, человеческой личности, чувство и сознание необходимости правового строя в государстве? Неужели вас не охватывает ужас при сознании, что мы теряем, потеряли облик человека, носителя и служителя общественных начал правды, истины, добра, красоты? Услышьте наш вопль и отчаяние: мы возвращаемся к доисторическим временам существования человечества; мы на краю гибели цивилизации, культуры; мы губим великое дело человеческого прогресса, над которым трудились многочисленные поколения более достойных нас предков...
Мы подавлены...
Перед прахом нашего товарища по работе у нас немеет речь, стынут мозг и сердце...
Мы чувствуем свое бессилие выразить бездонность ужаса, который охватил всю многострадальную нашу родину, который давит кровавым кошмаром каждого сознательного человека, в котором теплится хоть атом человечности.
Просим другие газеты и журналы перепечатать это наше письмо.
Правление союза сибирских кооперативных союзов «Закупсбыт».
Ново-Николаевск.
1 января 1919 года».
Точно таким же лепетом, только более истеричным, еще раньше выявил свое отношение к омским событиям эс-эровский Совупр из Уфы. В длинной телеграмме, которую прислали Вологодскому Веденяпин, Филиповский и Девятов, были и просьба и угроза, но больше всего в ней говорилось о том, какие они, эс-эры, хорошие люди, как они не любят большевиков и как правительство Колчака с ними нехорошо поступило.
Но Колчак брезгливо решил «не замечать» эс-эровских намеков, оставил их пока что в покое и только после того, как уфимский Совупр постановил передать чехо-словацкому национальному совету и командованию «на сохранение» увезенные из Казани золотые запасы России (40.000 пуд. зол. и 30.000 пуд. серебра), он отдал приказ полковнику Каппелю (недавнему эс-эру) разогнать и арестовать эс-эров в Уфе, что им и было доблестно исполнено.
Но омские расстрелы, несмотря на то, что они были исключительно жестоки и кошмарны по своему зверству, вполне оправдали в глазах «недовольных» заграничных господ былые «незаконные расправы» с политическими заключенными.
Генералы Нокс и Жанен спешат довести до сведения своих правительств, что «правительство адмирала Колчака пользуется самым широким доверием всего населения, имеет сильную армию и должно быть признано в качестве центрального российского правительства».
Спешит оправдать омских атаманов в их недавних кровавых делах и омский блок «общественных и политических организаций»; и 2 января к Колчаку, с выражением доверия и верноподданнических чувств, являются представители: всесибирских кооперативных съездов—Анатолий Сазонов, омского отдела «Союза возрождения России» — Владимир Куликов, всероссийского совета съездов торговли и промышленности — Даниил Карганов, омского комитета трудовой народно-социалистической партии — Антонин Новиков; казачьих войск: сибирского — Ефим Березовский, забайкальского — Яков Лоншаков, семиреченского — Степан Шендруков, иркутского— Семен Телентъев, омской группы партии социалистов-революционеров («Воля Народа») — Илья Строганов, восточного отдела центрального комитета партии народной свободы (ка-де)—Валентин Жардецкий, центрального военно-промышленного комитета — Никита Двинаренко, акмолинского областного отдела всероссийского национального союза — Григорий Ряжский, атамановской группы Р. С.-Д. Р. П. «Единство» — Иван Рубанов и председатель блока — А. Балакшин.

Но далеко не радостно встречают воцарение Колчака чехословацкие войска, некоторые полки которых, даже несмотря на угрозы своих генералов, категорически отказываются быть на фронте.
А происходящие массовые расстрелы политических заключенных окончательно отрезвляют многие чехо-словацкие войсковые части от их «былых побед», и они, в лице особой делегации, настоятельно просят приехавшего в Сибирь чехо-словацкого министра Стефаника об отправлении их на родину.
Вскоре начинают понимать, зачем и для чего их прислали в Сибирь, и американские солдаты. Уже с декабря месяца они становятся в некоторых случаях защитниками русских рабочих и крестьян перед свирепеющей сибирской атамановщиной, а 28 января полк американских войск берет под свое покровительство несколько сот восставших против калмыковских зверств и террора в Хаба­ровске русских солдат, не выдавая их, даже несмотря на ультимативные угрозы жестокого уссурийского садиста.
И в Омске начинают просить генерала Жанена, чтобы он обратил свое внимание на «слишком большую мягкотелость некоторых союзных войсковых частей».




Чуковский о Розанове

Из дневников Корнея Ивановича Чуковского.

5 июня 1901 г.

Книжка Розанова очень талантливая. Чтобы написать такую талантливую книжку, Розанов должен был многого не знать, многого не понимать. Какая бы ценность была в стихах Лукреция, если бы он знал теорию Дарвина? «Солидные» революционеры, «революционных дел мастера», отвернутся от философских и психологических толкований Розанова — раньше всего потому, что солидные люди терпеть не могут философии, а во-вторых, потому что Розанов — посторонний. Человек подошел к кучке народа. Что здесь случилось? Убийство. Лежит убитая женщина, неподвижная в кровяном ручье, а подле нее убийца с ножом. — Тут нужно доктора — не спасет ли он убитую, тут нужно здоровых, смелых людей — связать убийцу, обезоружить, не убил бы еще кого? И вдруг является Розанов, суется в толпу, мешает всем и нашептывает:

— Погодите, я объясню вам психологию убийцы; погодите, вы ничего не понимаете, он заносит нож — по таким-то и таким мотивам, он убегает от нас по таким-то и таким-то причинам.

Объяснения, может быть, и хороши, но только зачем же мешать ими доктору. — Каждая минута дорога. Доктора отвлечешь от работы и т. д. В участке разберут.

Розанов — посторонний. Разные посторонние бывают. Иной посторонний из окна глядел — сверху, все происшествие видел. Такому «со стороны видней» и понятней. А другой посторонний подошел к вам: а что здесь случилось, господа?

Г. Розанов несомненно именно такой посторонний. Он подошел к революции, когда она разыгралась уже вовсю (до тех пор он не замечал ее). Подошел к ней: что здесь случилось? Ему стали объяснять. Но он «мечтатель», «визионер», «самодум», человек из подполья. Недаром у него были статьи «В своем углу». Вся сила Розанова в том, что он никого и ничего не умеет слушать, никого и ничего не умеет понять. Ему объясняли, он не слушал и выдумал свое. Это свое совпало с Марксом (отчеркнутые страницы) — он и не знал этого, и отсюда та странная (вечная у Розанова) смесь хлестаковской поверхностности с глубинами Достоевского — не будь у Розанова Хлестакова, не было бы и Достоевского.

[Читать далее]

15 мая 1912 г.

Был у Розанова. Впечатление гадкое. <...>
Жаловался, что жиды заедают в гимназии его детей. И главное чем: симпатичностью! Дети спрашивают: — Розенблюм — еврей? — Да! — Ах, какой милый. — А Набоков? — Набоков —русский. — Сволочь! — Вот чем евреи ужасны.

            10 октября 1917 г.

Розанов как-то в поезде распек П. Берлина за то, что у того фамилия совпадает с названием города. — А то есть еще Дж. Лондон! Что за мода! Ведь я не называю себя — Петербург. Чуковск. не зовется Москва. Мы скромные люди. А то вот еще Анатоль Франс. Ведь Франс это Франция. Хорошо бы я был Василий Россия. Да я стыдился бы нос показать.

Март 1968

В 1905—1906 гг. был литературный салон у Николая Максимовича Минского на Английской набережной в доме железнодорожного дельца Полякова. Поляков (родственник Минского) предоставил поэту роскошную квартиру. Минский поселился там с молодой женой, поэтессой Вилькиной. Вилькина была красива, принимала гостей лежа на кушетке, и руку каждого молодого мужчины прикладывала тыльною стороною к своему левому соску, держала там несколько секунд и отпускала.

Однажды пошел я с нею и с В. В. Розановым на митинг. Когда ей нравился какой-нибудь оратор, она громко восклицала, глядя на него в лорнет:

— Чуковский, я хочу ему отдаться!

Брюсовский «Скорпион» напечатал книгу ее стихов «Мой сад». Розанов написал к книге предисловие, не читая ее. «Я думал, что книга зовется „Мой зад”», — оправдывался он.

Как В. В. Розанов любил свою Варвару! Здесь была его святыня — эта женщина с неприятным хриплым голосом, со злыми глазами, деспотка. Ее слово было для него — закон. Меня она терпеть не могла. Не выносила, насколько я помню, и Бердяева. «Фальшивые люди!»—говорила она.

Розанов очень мало читал. «Довольно с меня того, что я написал книгу «О понимании». Книга большая: 5 рублей стоит», — хвастал он по-детски.

В кабинете у него висел барельеф — гипсовый портрет Ник. Ник. Страхова. На столе был портрет Николая Яковлевича Данилевского. «Данилевский правильно доказал, что дарвинизм — чушь. Вот я порезал палец, и какая-то премудрая сила скрепила порез, наложила сверху струп, произвела тонкую работу под струпом, струп отпал — и от пореза ни следа — вся фактура кожи ровная, словно и не было пореза. Природа совершила ряд целесообразных поступков, клонящихся к благу индивидуума, но при чем же здесь борьба за существование? Легче верить в бога, чем в эту борьбу».

Страшно хотел, чтобы Репин написал его портрет. Репин наотрез отказался: «лицо у него красное. Он весь похож на...»

Узнав, что Репин не напишет его портрета, Розанов в «Новом времени» и в «Опавших листьях» стал нападать на него, на Наталию Борисовну и выругал мой портрет работы Репина. Но все это простодушно; при первой же встрече он сказал: «Вот какую я выкинул подлую штуку».