May 21st, 2019

П. С. Парфёнов о колчаковщине. Часть I

Из книги Петра Семёновича Парфёнова "Гражданская война в Сибири, 1918-1920".

За границей, в Париже и Лондоне, сначала некогда было заниматься «сибирскими делами».

Иностранные капиталисты разрешали более важный вопрос: они делили имущество побежденных центральных государств и «заботились о малых народах».

Поэтому все надоедания и мольбы омских агентов: Сазонова, Щербачева, Маклакова и других, «заняться русским вопросом» долго не имели успеха.

И только в феврале 1919 г. иностранные хозяева удосужились приступить к рассмотрению «вопроса о Российском государстве», хотя американское правительство, в лице Вильсона, перед этим делало неудачную попытку «сговорить русских на Принцевых островах».

К этому времени Париж и Лондон уже были заполнены декларациями, грамотами и нотами омского, архангельского, деникинского, петлюровского и др. правительств, но больше всего капиталистической «загранице» понравилось «демократическое лицо» омского правительства, и она всячески старалась доказать русской оппозиции несостоятельность ее убеждения, что из Сибири движется самая черная реакция.

Ведь в Париже и Лондоне было так много доказательств омской демократичности: обещание созвать Учредительное Собрание, охрана личности и жилища, свобода совести, «честное слово гражданина» и неподкупность адмирала и т. д. и т. д. — целая копна таких, самых революционных и демократических омских «грамот».

И даже часть английских рабочих поверила политической чистоте омских «всенародных заявлений» и увидела в них не только вполне демократический тон, но и «революционную порядочность» омского правительства.

И за границей заговорили о «признании».

[Читать далее]

«Лучшего для России правительства нельзя и желать; за него стоят не только известные общественные деятели, но и лучшие старые русские революционеры», — так, жонглерски демонстрируя оттененными словами омских дипломатических заверений, заявлял с парламентской трибуны военный министр Англии Черчилль. «Оно даже больше, чем демократично: в составе совета министров большинство — убежденные социалисты».

И, казалось, все складывалось в пользу омского правительства.

Но в это же время в Париж приехал чехо-словацкий министр Стефаник и заявил, что чехо-словацкие войска не только больше не могут поддерживать омское правительство, но они должны быть немедленно эвакуированы на родину, так как «сибирские политические условия их очень скоро могут сделать большевиками».

Далеко не лестную оценку омским условиям дали и приехавшие во Францию социалисты-революционеры из сибирской директории.

Не в пользу сибирских атаманов писал в своих отчетах вашингтонскому правительству и командующий американскими войсками в Сибири генерал Гревс.

Таким образом вопрос о «признании омского правительства в качестве всероссийского» затянулся.

Но омским атаманам было достаточно и того, что о них заговорили «за границей». Обрадованные ласками некоторых отдельных своих заграничных хозяев и уверовав в свои «несомненные дальнейшие дипломатические успехи», они почувствовали уже более крепкую почву под собою и еще более разъярённо стали «ликвидировать внутренних врагов», которые, по их мнению, мешали их окончательному признанию.

Что ни приказ, циркуляр или секретное распоряжение, то верх атамановской мудрости и палаческой изобретательности.

В Енисейской губернии генерал Розанов изобрел мудрую систему «заложничества».

В Иркутской генерал Волков приказал «большевиствующих крестьян для острастки расстреливать через десятого».

В Семиречье атаман Анненков открыл «государственную целесообразность» в растлении малолетних детей бежавших большевиков.

В Забайкальской области атаман Семенов «нашел нужным» нагайкой и шомполами «крестить в православие».

В Омском военном округе генерал Матковский «признал полезным» вешать большевиков на телеграфных столбах Сибирской железной дороги.

В Уссурийском крае атаман Калмыков «нашел государственно необходимым карать на месте».

В Приморской области атаман Иванов-Ринов выдумал систему предания «огню и мечу» большевистских гнезд, хотя эти «гнезда» были — постоянные жилища русских рабочих и крестьян.

Наконец, и сам «энергичный и полный энтузиазма», как о нем писали парижские газеты, уже товарищ министра — Пепеляев оказался не только хорошим архивариусом, но и умелым реставратором: в откопанный им «законопроект о государственной охране» он удачно и кстати внес гениальные «поправки»:

«Восстановить в правах, как наиболее подготовленных и государственно-достойных, офицерских и классных чинов бывших жандармских управлений и использовать опыт бывших жандармских унтер-офицеров.

По его настоянию, штабом верховного главнокомандующего 28 декабря было отдано даже по армии соответствующее распоряжение об откомандировании «нужных» министерству внутренних дел людей.

«Нужные» люди нашлись, и даже в большем количестве, чем требовалось, так что Пепеляеву пришлось создать новые должности и увеличивать «на случай роста территории» штаты охранных (отделений) управлений, дабы все же не упустить из виду «государственных» людей и в будущем использовать их несомненный «практический опыт».

По его докладу, на усиление средств и увеличение штатов департамента государственной охраны «социалистический» кабинет министров единовременно ассигновывает 15.000.000 рублей.

А второй секретный циркуляр нового директора департамента гласит:

«Для наиболее успешного розыска укрывающихся государственных преступников необходимо профильтровать все местное население соответствующего возраста, прибывшее в данную местность после февраля 1917 года.

Для поощрения агентов охраны и частных сотрудников назначить премии от тысячи рублей и выше, в зависимости от персональной важности разыскиваемых противоправительственных элементов...»

И даже сам штаб главковерха издает не менее «мудрый» приказ от 21 февраля за №143, карающий смертной казнью солдат и новобранцев «добровольческой сибирской армии» только за попытку последних запастись удостоверениями от соответствующих земств и начальников, что они насильственно мобилизованы, а не добровольцы.

Еще более кошмарно-гениальными и бесчеловечно-изобретательными, нежели само высокое начальство, оказались вновь появившиеся на государственной арене жандармы, охранники и др. «мелкие сошки», обиженные еще с февральской революции и опять получившие «законное право».

Нет слов, нет определений, нет красок для фиксации их «государственных дел». Каратели Каменского уезда, поручик Гольдович и атаман Бессмертный, за долгую практику научились весьма успешно и умело «приводить большевиков в христианскую веру». Тысячи расстрелянных, замученных и просто убитых ими крестьян они перед «актом» заставляли, стоя на коленях, петь свою же отходную, а молодых девушек и женщин отдавали в «распоряжение» своих добровольцев, почти всегда насилуя их первыми.

«Хозяин» Барнаульского уезда, поручик Ракин, умел очень «мило» всыпать шомполами. После «только пятнадцати» ударов тело превращалось в ком кровавого мяса, и далее самый рьяный большевик, при виде такого «превращения», забывал «утопическую дурь» и приносил искреннее покаяние... Начальство всегда ставило деятельность Ракина «примером для других», и не только по военному району, но и по омскому военному округу ему неоднократно объявлялась «искренняя благодарность русского народа» и «русское спасибо».

«Царь» Даурии и даурских застенков, барон Унгерн, лишался аппетита и сна, если долго не видел «ломки живых человеческих черепов».

«Наш философ», как любили называть его офицеры, и, в то же время, «бородатый атаман без атаманства» Красильников на своем новом карательном поприще очень любил «поговорить по душам» с пленными большевиками, и, захватив в плен крестьян, он целыми часами говорил им о сладостях равенства, свободы и братства, а затем, собственноручно, «из уважения к ним и революции», делал «маленькие отверстия в их славных головках»... Население Тайшетского и Канского районов Енисейской губернии долго будет помнить эти революционные беседы «товарища» Красильникова.

Прапорщик Носковский, «знаменитость» западного фронта, мог одним выстрелом из нагана расстрелять пятнадцать большевиков. За такие «геройские подвиги» он был не только награжден георгиевским крестом, но и скоро произведен в полковники.

Штабс-ротмистр Враштель «особенно изучил характер казацкой нагайки», за что вскоре же не только стал полковником, но и командиром никольско-уссурийского кавалерийского полка.

Начальник участковой милиции Славгородского уезда, Закревский, очень «любил попороть перед выпивкой». В минуты же хорошего расположения духа даже «сам удостаивал прикасаться к преступному телу». Не меньше любил он и плач испуганных женщин и детей, при виде «большевика в расправе»...

Бывший жандармский унтер-офицер, «особый агент» томского губернского охранного управления, Сивков, скоро и ловко умел «выбивать большевистскую дурь» из головы своей жертвы вместе с мозгами. Невозможно найти красок для описания издевательств его над арестованными женщинами, в особенности молодыми, от которых, по его выражению, «пахло невинностью».

И так без конца...

И все это проделывалось на «точном законном основании, во исполнение нескольких параграфов положения о государственной охране в местностях, объявленных на военном положении», дополненного за министра внутренних дел Пепеляевым и «поясненного» приказами по военным округам и районам.

Какой насмешкой, жестоким и злобным издевательством, после таких «дел» омских атаманов, являлись «слова верховного правителя русскому народу», отпечатанные на реквизированной у рабочих организаций бумаге и трактующие о «максимуме свобод».

Рабоче-крестьянская Сибирь, уже с гришино-алмазовских «революционных» времен, знала настоящую цену этим плакатным свободам и, схоронив сотни тысяч самых передовых своих сынов, за «выбытием в расход по подозрению в большевизме», практически, на своей спине «ощущала» значение всех этих «всенародных заявлений об Учредительном Собрании, всеобщем праве, охране труда, личности, жилища» и т. п. слов, пышно демонстрируемых всеми омскими народоправческими правительствами.

Теперь очередь «практически ощущать народоправство» наступила за теми, кто в советские времена был наиболее рьяным, смелым и решительным его последователем. И они начинают убегать в восставшие районы, в армии рабоче-крестьянских партизан, где даже наиболее упрямым из них не припоминается их работа по «возрождению России», совместно с атаманами, и они встречаются здесь, как свои, как братья.

К лагерю «большевиков» причисляются и некоторые иностранные войска, отказавшиеся идти за сибирскими атаманами.

Канадские и американские войсковые части, приехавшие карать, а вынужденные спасать сибирское население от атамановских самосудов, переименовываются атаманами из «заграничных дружеских войск» в «жидов и предателей».

Чехо-словацкие войска, ушедшие с непосредственного противосоветского фронта и расположившиеся в качестве железнодорожной охраны по линии Омск — Иркутск, Ново-Николаевск — Семипалатинск, получили от омских атаманов, взамен — «братья чехи», новое наименование — «чехо-сволочь», хотя их генералы и на новом поприще всячески старались быть «солидарными с Омском».

Не меньшая метаморфоза произошла и с некоторыми иностранными дипломатами. В Сретенске датский консул вступается в защиту нескольких десятков осужденных к повешению рабочих и спасает их от расправы семеновцев.

В Ново-Николаевске американский консул делает то же самое в отношении предназначенных к «ликвидации» крестьян.

Во Владивостоке американский консул берет под свою защиту бывшего советского комиссара на Д. В. А. В. Сержникова и переотправляет его через Омск и Пермь в Москву.

В Иркутске чехо-словацкий дипломат выступает в новой роли главноуговаривающего сибирских атаманов в «нецелесообразности незаконных и безвинных расстрелов».

И хотя сам главнокомандующий иностранными войсками генерал Жанен, французский чрезвычайный комиссар граф де-Мартель и английский уполномоченный сэр Эллиот по просьбе омского правительства напоминают заграничным войскам, что они «прибыли в Сибирь не для поощрения большевизма, а для борьбы с ним», — на местах эти войска все больше и больше начинают сознавать преступность того дела, во имя которого их прислали в Сибирь их капиталистические правительства.

Но, хотя уже почти вся территория сельской Сибири находилась под властью рабоче-крестьянских отрядов, хотя поезда со снабжением и с генералами, даже вблизи столиц сибирских атаманов, сопровождались броневиками и броневыми поездами, хотя уже существовали и еще формировались регулярные и дисциплинированные войсковые части, объявившие войну омскому народоправству, — чтобы ускорить «признание Омска» за границею, член английского парламента полковник Джон Воард, по просьбе Колчака и Михайлова, 28 февраля из Омска телеграфирует:

«В это критическое время, когда союзные правительства обсуждают свою политику по отношению к России, я хочу заявить, как представитель рабочего класса, имеющий возможность наблюдать положение в этой стране, что британское рабочее движение, а также и отдельные рабочие сделают ошибку всей своей жизни, если позволят себе почувствовать малейшую симпатию к большевикам или вообразят их достойными поддержки британского или другого правительства…».

И в то же время в Париже русские капиталисты и агенты омских атаманов — Бурцев, Милюков, Третьяков, Сазонов, Савинков и др., получив дополнительную порцию омской «демократической» литературы и вдохновленные такой увесистой поддержкой, как телеграмма «английского рабочего депутата», вновь, раболепно обращаясь к верховному совету 12 апреля, взывают:

«Союзники хотели иметь доказательство в прочности демократических воззрений правительства адмирала Колчака и отложили на неопределенное время вопрос об его международном признании.

Напоминая уже о неоднократных заверениях Колчака и его совета министров о целях всероссийского правительства и армии, мы можем представить новые верные доказательства, насколько стала тесна связь между правительством и народом.

Создана вполне боеспособная, демократическая добровольческая армия, на основе строгой аполитичности и братской дисциплины между офицерами и солдатами. Узаконен вопрос о передаче всей земли крестьянству, и в освобожденных от большевиков местностях этот принцип уже проводится в жизнь»...

И за границей, после таких «несомненных доказательств демократичности Омска», в принципе решили «признать Колчака», но только по настоянию рабочих кругов предварительно запросили омское правительство, может ли оно теперь же созвать Учредительное Собрание, хотя бы в качестве законосовещательного органа.

Но это «предварительно» испортило все дело и «русских людей» в Париже и омских атаманов.

Тут надо было уже действовать весьма дипломатично, так как оказалось, что нужные «союзникам» члены Учредительного Собрания были или «выписаны в расход», или находились «в преступном отсутствии»; от атаманов же требовались уже не обещания, которые они свободно могли давать сколько угодно, а возможности частичного выполнения этих обещаний.

И омское министерство иностранных дел усиленно начинает выдумывать «ответную ноту союзным правительствам», стараясь всячески выпутаться из этого неожиданного и весьма неприятного положения.

Вскоре «нота союзникам» была составлена. Обещая и вновь подтверждая свое непреклонное решение созвать Учредительное Собрание, как только «союзники помогут взять Москву», правительство Колчака, до того рекламировавшее, что оно владеет уже большей частью российской территории, указало заграничным хозяевам на «невозможность в данное время созвать старый состав Учредительного Собрания ввиду незначительности территории и отсутствия искренне преданных русскому делу членов Учредительного Собрания».

И заграница, не замечая воплей и адских мук терроризованного атамановским народоправчеством русского народа, как будто согласилась с «разъяснениями» Омска и, все еще не решаясь признать Колчака в качестве всероссийского правителя, тем не менее, начала усиленно сбывать омским атаманам свои громадные «излишки» военного обмундирования, вооружения и снаряжения, в надежде пока что хорошо заработать на «этом деле» и еще более запутать рабоче-крестьянскую Сибирь в «тенетах омского владычества».

А услужливое «беспристрастное» омское российское телеграфное агентство, Рта, в заграничных транспортах с ненужными кальсонами уже видело «розовое признание» и при помощи «своей прессы», печатавшей «официальные признания» жирными буквами с адресами: «всем, всем, всем», окончательно затемняло умы даже городской интеллигенции, начавшей и без того «чувствовать» тяжесть шомполов омского народоправства.

И для омских атаманов наступила дни радужных надежд, когда даже нестроевому ефрейтору снятся наполеоновские «удачные моменты», а для рабочих и крестьян — времена неслыханных издевательств, времена всеобщей Голгофы и превышающие человеческий разум страдания.

Но в то время, когда омские атаманы праздновали свои «дипломатические успехи», приветствовали «примирение» Колчака с Семеновым (после неудачной попытки «убрать» последнего) и торжественно праздновали годовщину мартовского выступления японских войск против благовещенского совета депутатов, — «дружеская союзная поддержка» стала заметно идти на убыль.

Иностранные солдаты, присланные для разгрома русской революции, стали постепенно отрезвляться и поворачивать штыки в сторону сибирского народоправчества.

К маю 1919 года верными омским атаманам остались только японские штыки да бряцающие блестящими шпорами и эполетами незначительные отряды бывших в Сибири польских, румынских и сербских военнопленных.

Английское правительство из-за боязни «обольшевичить» своих солдат вынуждено было убрать их к себе в Канаду, а отдельные чехо-словацкие солдаты уже боролись на стороне с рабоче-крестьянскими партизанами и, наравне с русскими рабочими, расстреливались и отправлялись на «отсидку» в концентрационные лагери.

Разочаровался в народоправческих убеждениях сибирских атаманов даже сам главнокомандующий английскими войсками генерал Нокс и неожиданно увидел, что они «имеют очень мало сходства с нормальными людьми, а, тем более, с народными представителями». И хотя атаманы — Семенов, Калмыков, Шендриков, Дутов, Анненков, Красильников и другие всячески старались доказать «великобританскому его превосходительству» ошибочность его выводов, он остался при своем мнении и при новом звании «косвенного большевистского агитатора».

Но омское правительство, не желая «срывать скорого признания», начинает «демократизировать» персональный состав местных начальников и вновь заполняет сибирские города сотнями тысяч «демократических грамот».
...
Но на местах проводится «еще более прямая и национально-русская политика».
Не веря не только во «всероссийские масштабы», но и в продолжительное свое сибирское бытие, местные атаманы, до начальников гарнизонов и управляющих уездами включительно, всячески стараются «сколотить себе лишнюю копейку на черный день».
И если раньше большевиком был тот, кто был плохо одет и имел «пролетарскую физиономию», то, начиная с июня 1919 г., «заподозренными в большевизме» становятся все, в зависимости от состояния их кошелька.




Чуковский о Репине

Из дневников Корнея Ивановича Чуковского.

28 мая 1908 г.
Иду я мимо дачи Репина, слышу, кто-то кричит: — Дрянь такая, пошла вон! — на всю улицу. Это Репина жена m-me Нордман. Увидела меня, устыдилась. Говорят, она чухонка. Похоже. Дура и с затеями — какой-то Манилов в юбке. На почтовой бумаге она печатает:
Настроение
Температура воды
и пр. отделы, и на каждом письме приписывает: настроение, мол, вялое, температура 7° и т. д. На зеркале, которое разбилось, она заставила Репина нарисовать канареек, чтобы скрыть трещину. Репин и канарейки! Это просто символ ее влияния на Репина. Собачья будка — и та разрисована Репиным сантиментально. Когда я сказал об этом Андрееву, он сказал: «Это что! Вы бы посмотрели, какие у них клозеты!» У них в столовой баночка с отверстием для монет, и надписано: штраф за тщеславие, скупость, вспыльчивость и т. д. Кто проштрафился, плати 2 к. Я посмотрел в баночку: 6 копеек. Говорю: «Мало же в этом доме тщеславятся, вспыливаются, скупятся», — это ей не понравилось. Она вообще в душе цирлих-манирлих, с желанием быть снаружи нараспашку. Это хорошо, когда наоборот. Она консерваторша, насквозь.
Без даты
Гинцбург рассказывал о Репине: у него надпись над вешалкой «Надевайте пальто сами», в столовой табличка: «Обед в 5 час. вечера» и еще одна: «Если вы проголодались, ударьте в гонг». В гонг я ударил, — рассказывает Гинцбург, — но ничего не вышло, тогда я пошел на кухню и попросил кусок хлеба.
[Читать далее]5 апреля 1914 г.
И. Е.: — А ведь я когда-то красил яйца — и получал за это по 1 ½ р. Возьмешь яйцо, выпустишь из него белок и желток, натрешь пемзой, чтоб краска лучше приставала, и пишешь акварелькой Христа, Жен Мироносиц. Потом — спиртным лаком. Приготовишь полдюжину — вот и 9 рублей. Я в магазин относил. Да для родственников — сколько бесплатно.
Сегодня Вера Ильинична за обедом заикнулась, что хочет ехать к Чистяковым. — Зачем. Чистякова — немка, скучища, одна дочь параличка, другая — Господи, старая дева и проч.
— Но ведь, папа, это мои друзья (и на глазах слезы), я ведь к ним привыкла.
И. Е.: — Ну знаешь, Вера, если тебе со мной скучно, то вот у нас крест. Кончено. Уезжай сейчас же. Уезжай, уезжай! А я, чтоб не быть одиноким, возьму себе секретаря — нет, чтоб веселее, секретаршу, а ты уезжай.
— Что я сказала, Господи.
И долго сдерживалась... но потом разревелась по-детски. После она в мастерской читала свою небольшую статейку, и И. Е. кричал на нее: вздор, пустяки, порви это к черту. Она по моей просьбе пишет для «Нивы» воспоминания о нем.
— Да и какие воспоминания? — говорит она. — Самые гнусные. Он покинул нашу мать, когда мне было 11 лет, а как он ее обижал, как придирался к нам, сколько грубости, — и плачет опять...
30 апреля 1917 г.
Илья Еф. повел меня показывать свои картины. Много безвкусицы и дряблого, но не так плохо, как я ожидал. Он сам стыдился своей «сестры, ведущей солдат в атаку», и говорит:
— Приезжал ко мне один покупатель, да я его сам отговорил. Говорю ему: дрянь картина, не стоит покупать. Про какой-то портрет: «Это знаете, как футурист Хлебников говорил: мой портрет писал один Бурлюк в виде треугольника, но вышло непохоже». Про «Крестный Ход»: «Теперь уже цензура разрешит». О своем новом портрете Толстого: «Я делал всегда Толстого — слишком мягкого, кроткого, а он был злой, у него глаза были злые — вот я теперь хочу сделать правдивее».
4 октября 1917 г.
Зашел к Репину…
…он вытащил несуразную голую женщину, с освещенным животом и закрытым сверху туловищем. У нее странная рука — и у руки собачка. — Ах, да ведь это шаляпинская собачка! — воскликнул я.— Да, да... это был портрет Шаляпина... Не удавался... Я вертел и так и сяк... И вот сделал женщину. Надо проверить по натуре. Пуп велик.
20 июля 1924 г.
Вспомнил о Репине: как он научился спать зимой на морозе. «Не могу я в комнате, это вредно. Меня научил один молодой человек спать на свежем воздухе — для долголетия... Когда этот молодой человек умер, я поставил ему памятник и на памятнике изложил его рецепт — во всеобщее сведение».
— Так этот молодой человек уже умер?
— Да... в молодых годах.
— А как же долголетие?
Январь 1925 г.
Читая ему газету (потом я отыскал последний № от 20 янв. с. г.), я всякий раз указывал ему, что то или другое сообщение — ложь, и он всегда соглашался со мною, но я видел, что это pro forma, что на самом-то деле он весь во власти огульных суждений, готовых идей, сложившихся предубеждений и что новые мысли, новые факты уже не входят в эту голову да и не нужны ей.
28 января 1925 г.
С Репиным простился холодно. Он сказал мне на прощание: «Знайте, я стал аристократ» и «Я в «Госиздате» не издам никакой книги: покуда существует большевизм, я России знать не знаю и каждого тамошнего жителя считаю большевиком». Я ответил ему: «Странно, — там живет ваша дочка, там ваша родная внучка состоит на советской службе, там в советских музеях ваши картины, почему же вы в советское издательство не хотите дать свою книгу?» Этот ответ очень ему не понравился.
29 января 1925 г.
Вспомнил, что рассказывала мне Блинова, Вал. П-на. Она должна была читать у Репина какой-то доклад — ее пригласили. Читает, волнуется... Вдруг Репин говорит: — Не знаю, как вам, господа, а мне все это скучно. Если лекторша будет читать дальше, я уйду. — Конечно, Блинова прекратила чтение.
7 августа 1925 г.
Когда-то Репин написал портрет своего сына — Юрия. (С чубом.) Пришел к Репину акад. Тарханов и говорит: великолепный портрет! Я как физиолог скажу Вам, что вы представили здесь клинически-верный тип дегенерата... Ручаюсь вам, что и его родители тоже были дегенераты. Кто этот молодой человек?
— Это мой сын! — сказал Репин.
18 января 1935 г.
Снова пишу о Репине… …ненависть его к «Совдепии» оттолкнет от него всякого своей необоснованной лютостью…




П. С. Парфёнов о колчаковщине. Часть II

Из книги Петра Семёновича Парфёнова "Гражданская война в Сибири, 1918-1920".

«Я не поведу вас ни по пути преступного соглашательства с большевиками, ни по пути реакции... пусть Учредительное Собрание, избранное на основе самого свободного в мире права, будет вашим знаменем по священному пути в Москву...

Это мое слово — честного гражданина и солдата...»

«Свободный труд, охрана личности и имущества граждан, свобода совести и слова, равенство национальностей... лягут в основу моей деятельности и работы совета министров»...

Так объявлял адмирал Колчак в своем ноябрьском приказе армии и флоту, возложив на себя «крест власти», проистекающей от сибирской областной думы и уфимского государственного совещания. То же декламировал он в своей декабрьской «грамоте русскому народу».

«Только чувство истинной государственности должно руководить вами в борьбе с преступными расхитителями народного достояния, и никакой разлагающей партийности я не допущу в рядах армии»...

говорил Колчак в приказе верховного главнокомандующего солдатам армии 24 февраля, когда после пермских боев, было «усмотрено слишком близкое товарищество» среди солдат и офицеров некоторых частей пепеляевского корпуса.

«... Армия должна быть строго аполитична, и только мысль о единой великой России должна быть движущей силой для всех чинов ее, от солдата до генерала включительно...»,

говорил тогда же председатель Совмина Вологодский представителю Рта.

[Читать далее]

Таковы были слова и официальные «всенародные» заявления. В действительности же русский народ получил вот что:

30 ноября в Омске, на вокзале, были арестованы офицеры Барабинского полка, Дашкеев и Ковалев, только потому, что они в частной беседе высказались за «необходимость сибирского учредительного собрания». 22 декабря, в числе пятисот, они были расстреляны.

3 декабря, в Барнауле, военно-полевым судом, под председательством капитана Андрушкевича, были приговорены к смертной казни и расстреляны несколько солдат барнаульского полка «за агитацию в пользу Учредительного Собрания».

14 декабря, в газете «Джапан Адвертайзер», американец Франк Кинг пишет:

«Бежавшие из Хабаровска от тирании атамана Калмыкова русские выглядят полоумными от тех ужасов, которые им пришлось пережить от безумных калмыковцев. В защиту беспощадно расстреливаемых русских вынуждены были вступиться американские войска. Положение стало весьма острым и еще более осложнилось после тоги, когда Калмыковым были расстреляны 11 политических заключенных, несмотря на протест командующего американскими войсками, который предлагал, чтобы этих арестованных судили...

Казни производятся калмыковцами в стенах хабаровской тюрьмы, на берегу Амура и вблизи гауптвахты...

К американскому штабу обращаются многие русские женщины, матери и жены, с мольбами о заступничестве...

В этом же месяце, без суда и следствия, в г. Кузнецке было расстреляно 64 солдата и рабочих за «организацию противоправительственного восстания», которое выразилось в том, что они на своем собрании постановили «бороться за созыв сибирского учредительного собрания».

В то же время, с санкции штаба верховного главнокомандующего, были разогнаны, арестованы и, в большинстве своем, расстреляны все «уцелевшие от директории» активные работники профессиональных союзов, политическая деятельность которых в последнее время выражалась только в том, что они иногда «напоминали об Учредительном Собрании».

В течение зимы были закрыты все, даже помогавшие в свое время свергать Советы, народоправческие газеты: «Алтайский Луч», «Наш Путь», «Урал», «Сибирь», «Дело», «Железнодорожник», «Дело Народа», «Голос Рабочего», «Каменская Жизнь» и др., оставлены были только исключительно поющие дифирамбы политике сибирских атаманов.

В Семипалатинске атаман Анненков в январе месяце объявил «русским гимном» своего отряда «боже, царя храни» и тогда же откомандировал под разными предлогами нескольких своих офицеров и чиновников в разные города Сибири для розыска «великого князя и засвидетельствования перед ним ненарушимости верноподданнических чувств». Некоторые из них, снабженные хорошими деньгами, проникли даже в Советскую Россию и за границу.

Несомненно, зная это, «строго аполитичный штаб главковерха», тем не менее, предложил атаману Анненкову «представить послужной список на предмет производства его в генерал-майоры», получив в ответ, что его, как «русского офицера, может благодарить и повышать в чинах только... его императорское величество».

В том же месяце в Иркутске образовался «монархический кружок русских людей», большинство руководителей которого в то же время состояло на видных должностях штаба округа. Для «своих надобностей» кружок свободно мог пользоваться помещением штаба и типографией. Ему разрешалось вести беседы среди солдат и рабочих, а на проезд в села выдавались открытые листы с надписью «по делам военной необходимости»...

В г. Красноярске тогда же состоялся, с разрешения военных властей, монархический съезд, преимущественный состав которого был офицерский. Съезд вынес целый ряд резолюций политического характера. Некоторые из них заканчивались словами: «ждать до занятия Москвы».

В армию, с разрешения агитационного отдела штаба верховного главнокомандующего, начиная с декабря отправлялись вагонами монархические прокламации, изданные субсидируемым омским правительством «святым братством», в составе которого было несколько видных омских чиновников и ответственных генералов.

Во все полки армии были назначены священники с определенной целью, очерченной «святым братством», имевшим в высшем церковном совете преобладающее влияние.

В войсковых частях всех сибирских военных округов, с ведома начальствующих лиц, образовался целый ряд офицерских монархических кругов, имевших в своих рядах почетными членами видных представителей военной администрации.

Во всех крупных городах: в Иркутске, Екатеринбурге, Ново-Николаевске, Омске, Чите, Хабаровске, Барнауле и др., в публичных местах, по настоянию офицеров, исполнялось «боже, царя храни»; при этом за отказ встать при исполнении «гимна» присутствующих хватали, арестовывали и обвиняли в... большевизме.

При встрече нового года несколькими офицерами барнаульского полка, с разрешения командира полковника Ляпунова, предложено было оркестру исполнить «гимн». Не вставших при его исполнении поручика Суворова и капитана Скворцова на другой день арестовала контрразведка по обвинению в «большевизме». И только, чтобы не поднимать «шума», их не предали военно-полевому суду, а через месяц гауптвахты отправили на фронт.

За эти же грехи было арестовано несколько офицеров в барабинском и ново-николаевском полках, и трое из них, Мякишев, Сикорский и Поплавкин, расстреляны по приговору суда.

Бийскому прифронтовому военно-полевому суду были преданы несколько солдат местного гарнизона за то, что они «14 декабря, во время раздачи им правительственной литературы, не только отказались принимать таковую, но при этом выразились скабрезными словами»; их обвинили в большевизме и расстреляли.

17 января в Барнауле гарнизонный священник беседовал с двумя ротами солдат 3-го полка в военной церкви о целях борьбы с большевиками. После беседы было разрешено задавать вопросы. Через три дня 24 солдат этих рот и два офицера были арестованы по подозрению в большевизме. На предварительном следствии выяснилось, что они с «недоверием отнеслись к внушению и даже возражали». По приговору суда 18 из них расстреляно.

В том же месяце несколько офицеров каменского гарнизона пришли в местную тюрьму и заставили политических заключенных петь «боже, царя храни». Отказавшиеся петь, три учителя и один кооператор были выведены, их заставили вырыть ямы и уже в яме пристрелили. При этом учитель Швецов был закопан живым.

В Иркутске 24 февраля, в помещении кафе-шантана «Эдем», офицерами отряда Красильникова, за непочтительное отношение к «гимну», было арестовано несколько офицеров и штатских, причем двое из них, тогда же, при «попытке бежать», были расстреляны.

На пароходе «Воронцов», в Камне, 18 сентября двумя офицерами был арестован за «нежелание петь гимн» казанский торговец Воротников и, с ведома начальника контрразведки капитана Степаненко, «спущен в Обь».

Так народоправческое правительство адмирала Колчака расправлялось со своими верноподданными, но протестующими людьми. Ужасом средневековой инквизиции отдает от расправы омского правительства со своими врагами: вольными и невольными большевиками.

В первых числах февраля 1919 г. в Омске произошло восстание рабочих, которым руководил областной комитет сибирских большевиков. Восстание было раздавлено дивизией генерала Волкова, а захваченные в плен активные большевики (т. т. Нейбут, Степанов, Гаврилов и др.) были замучены пытками до смерти без суда и следствия.

22 октября 1918 г. в с. Леньках, Славгородского уезда, карательным отрядом Закревского был арестован, жестоко избит и только каким-то чудом спасся из-под расстрела, раненый, с выбитым зубом, П. С. Парфенов (бывший член алтайского губисполкома), проживавший в деревне у своего отца и не занимавшийся политической деятельностью.

11 марта в Томске контрразведкой было арестовано 16 коммунистов: девять из них умерло под пыткой, остальные были расстреляны «по суду».

В декабре 1918 г. «живыми в землю» были закопаны арестованные руководители алтайского губисполкома, т.т.: Цаплин, Присягин, Карев и др.

13 марта 1919 г. в Тюмени произошло восстание мобилизованных солдат. Основная причина восстания заключалась в колчаковском режиме, в бесконечных бесчинствах и насилиях хищной колчаковской своры. Особенно сильное недовольство вызывали частые мобилизации. «Российскому правительству» нужны были солдаты для защиты «верховного правителя», и потому приходилось угрозами, порками, нагайками, шомполами и ружейными прикладами сгонять солдат на фронт. Благодаря провокации колчаковской контрразведки, агенты которой под видом солдат ходили на солдатские митинги и звали «к оружию», произошло мало организованное сепаратное восстание солдат с участием небольшого количества рабочих, которое было потоплено в крови; было расстреляно около 200 человек, причем несколько человек, совершенно не принимавших никакого участия в восстании.

В начале октября офицерами анненковского карательного отряда в с. Черный Ануй, Бийского уезда, при ближайшем участии местного священника (беженца из Петрограда) и начальника почтово-телеграфной конторы, в 17-летнем телеграфисте было открыто «неоспоримое сходство с законным наследником российского престола цесаревичем Алексеем». Тогда же было срочно сообщено в Омск о «счастье русского народа» главному церковному управлению и помощнику главнокомандующего фронтом генералу Иванову-Ринову, с просьбой принять на себя меры для охраны «особы цесаревича». И, несмотря на всю очевидную абсурдность этого нового «аполитического предприятия», из Омска официально было предложено анненковскому отряду, под строгой ответственностью, перевести «цесаревича» в Бийск, куда сразу же началось усиленное паломничество духовенства, офицеров и чиновников для «выражения чувств». Для личного свидания с «наследником», по предложению атамана Иванова-Ринова, ездил из Томска даже командующий войсками эвакуировавшегося омского округа генерал Матковский.

Так понималось «народоправство», свобода совести, беспартийность, свобода слова, охрана рабочих интересов и т. п. омским народоправческим правительством в его практических, конкретных проявлениях.

«Здоровая, частная торговля н промышленная инициатива, развитие сельской промышленности, всяческое поощрение развитию и мощности кооперации... укрепление па местах авторитета органов городского «земского самоуправления — фундамент всероссийского правительства...»,

писал 14 февраля омский министр иностранных дел Сукин в Париже Бурцеву для сообщения союзным правительствам платформы и программы правительства адмирала Колчака.

«... Я был и есть сторонник передачи всей земли крестьянам и всем тем, кто хочет обрабатывать ее своими усилиями, и по приезде в Омск передам совету министров о крайней необходимости издания соответствующего акта по земельному вопросу...»,

заявлял Колчак 16 февраля в своей речи земским представителям г. Екатеринбурга.

«Государственная власть, в основу которой положены принципы законности, порядка и справедливости, никогда не может допустить беззаконных действий своих местных агентов, а тем более — самовольных реквизиций общественных и частных грузов...»,

заявлял 3 июля министр внутренних дел Пепеляев корреспонденту Рта.

Таковы были шумно и много разбрасываемые слова, и как непохожа была на них черновая и практическая действительность!

Земские и городские самоуправления, в своей наиболее активной меньшевистско-эс-эровской части, были разогнаны еще во времена директории и областной думы; правительство Колчака завершило только окончательный разгром их, забывая совершенно о своей наследственности.

В ноябре, декабре, январе состоялись перевыборы городских дум уже по новому «омскому» закону, средактированному кадетом В. Жардецким. И даже в относительно свободном режиме, владивостокском, рабочие не смогли участвовать в этих выборах, не говоря уже о том, что «новый закон» был изменен исключительно за счет трудящихся.

Перевыборы земских самоуправлений были предрешены еще во времена сибирского административного совета, который поручил товарищу министра внутренних дел доктору Гриднапову изготовить соответствующий законопроект. Но уже в ноябре омскому правительству, по докладу генерала Матковского, стало ясно, что крестьян сначала нужно «усмирить». И вопрос с перевыборами земств затянулся. В январе уже вся деревенская Сибирь состояла в войне с омским народоправством. И по докладу министра внутренних дел Гаттенберга, омское правительство решило «продлить полномочия земских управ» до окончательной победы над большевиками.

Но «продленным» земским управам политически выявлять себя разрешено было только в смысле положительном к омским атаманам. Только за постановку вопроса о способах прекращения гражданской войны в Амурской области на повестку командующий войсками приамурского военного округа, атаман Иванов-Ринов, своим приказом от 10 февраля за №51, приказал разогнать амурское областное земское собрание.

С февраля месяца были объявлены «большевиствующими» и те земские управы, которые «молчали» и не выносили определенных решений о признании омского правительства. С июня месяца не было разрешено ни одного земского собрания, а образовавшийся в Томске сибирский союз земств и городов формально не был утвержден министром юстиции, даже несмотря на то, что этот союз всячески старался доказать свою солидарность с омским правительством и в своем составе имел ярых сторонников сибирского народоправства, в лице Якушева, Моравского, Павловского и других.

Еще худшей была в действительности «всякая поддержка развитию и мощности кооперации».

Уже 7 октября совет всесибирских кооперативных съездов жаловался сибирскому правительству, что на местах происходят «всяческие реквизиции кооперативных грузов и аресты кооперативных работников».

14 ноября образовавшийся в Омске с самого начала сибирского народоправства совет съезда торговли и промышленности обра¬тился с циркулярным письмом и воззванием ко всем торгово-промышленным организациям, призывая их к ассигнованию средств для «самой суровой и беспощадной борьбы с внутренними большевиками — кооперацией». 28 ноября председатель съезда торговли и промышленности Гаврилов телеграфирует омским послам в Токио, Лондоне, Пекине, Париже и Вашингтоне, указывая им, что

«крайне необходимо установить тесное сообщение заграничных торгово-промышленных палат с советом съезда и просить их сноситься только с нами».

Вслед за ним, этим же послам министерство иностранных дел посылает циркулярное письмо, «разъясняющее», что от имени «российской торговли и промышленности за границей может выступать только всероссийский совет съезда торговли и промышленности».

И несмотря на то, что часть кооператоров всячески доказывала омскому правительству свою «исключительную аполитичность», а часть состояла в омском «Союзе возрождения» и поддерживала омских атаманов, начиная с июня кооператоры все берутся под подозрение «в большевизме».

И в то время, когда торговцам и промышленникам несуществующих заводов и фабрик омское правительство выдает субсидии на миллиарды рублей, кооперативным союзам, которым принадлежит 80% фабричных и заводских предприятий Сибири, и земским управам — дается всего несколько десятков миллионов рублей.

Кооперативным правлениям не возвращаются даже те миллионы рублей, которые израсходованы были ими на свержение советовластия в Сибири, хотя, ассигнуя их, кооператоры заявляли, что они «дают заимообразно сибирскому правительству».

Начиная с июля, кооперативным союзам не разрешается созывать даже своих общих собраний, хотя омский всесибирский совет кооперативных съездов всячески старается доказать правительству, что кооперация ему сочувствует и его поддерживает, имея свои санитарные отряды на фронте, солдатские лавочки, являясь контрагентом правительства по покупке мяса, хлеба и масла и ассигнуя из своих средств миллионные пожертвования на нужды «возрождающейся России»...

А 28 апреля японо-американская газета «Джапан Адвертайзер» сообщает:

«На сибирских и дальневосточных ж. д. происходит настоящая вакханалия с реквизициями грузов, преимущественно земско-кооперативных. Только одним атаманом Семеновым за последнее время было реквизировано: мяса— 1.313 пудов, какао — 1.302, перцу — 331, сала — 829, молока — 350 ящиков, фруктов сушеных — 506 ящиков, пищевых припасов разных— 2.629 п., муки — 19.718, пшеницы — 21.567, чаю — 56.938, сахару — 9.300, рису — 125.900, рыбы — 190.750, масла — 14.387 и др.

Но, кроме продовольственных грузов, им также реквизированы: лошади, автомобили, всевозможные машины, галантерейные н мануфактурные товары, мешки, резина сырая, кожи, металлы, стекло, канцелярские и конторские принадлежности, химические продукты, аптекарские товары, почтовые посылки, багаж и другие товары.

На реквизированные им товары только в управление Кит.-Вост. ж. д. поступило претензий на несколько миллионов рублей.

В Западной Сибири военными властями реквизирована вся газетная бумага, принадлежащая общественным организациям.

В Ново-Николаевске штабом верховного главнокомандующего 15 апреля реквизирована со всеми принадлежностями и оборудованием типография «Закупсбыта», являющаяся самой лучшей и большой типографией в Сибири...».

Нисколько не лучше обстояло дело и с передачей «всей земли крестьянам».

В Сибири помещичьих земель нет, и «острых недоразумений на аграрной почве омским правительством не предвиделось. Поэтому правительство Колчака начало утруждать себя «земельным вопросом» только после зимы, когда сибирскими войсками были захвачены некоторые части Уфимской и Пермской губерний, и атаманы появились в полосе крупных и мелких помещичьих владений.

И как будто из земли выросли многие «законные владельцы». Помещиками оказались и многие чины высших войсковых штабов. И хотя из Омска, вместе с монархической литературой, широко распространялись и летучки о «земле и воле», помещики только ухмылялись, говоря, что это-де писано «для мужиков».

Не успели войска «очистить» как следует местность около г. Белебея, помещики уже были тут. Даже больше: многие с ордерами штаба армии и корпуса, в которых приказывалось всем правительственным учреждениям оказывать помещикам всяческое содействие.

Но местные крестьяне уже два года пользовались помещичьими угодьями и всю землю привыкли считать своею. Некоторые из них пытались даже доказать явившимся «законным владельцам», что земля принадлежит им и «по приказу адмирала», и что об этом написано «крупным шрифтом» во всех уфимских и омских газетах.

Этот спор решался на месте тогда же и, конечно, не в пользу крестьян, и не так, как было написано в омских грамотах и декларациях.

Около станции Давлекано, Самаро-Златоустовской ж. д., Белебеевского уезда, в мае месяце было занято с. Ивановское, возле которого находится богатое имение Аксеновых. Через неделю появились и бывшие владельцы. А так как штаб квартировал в доме помещика, вступление его во «владение» состоялось при самом ближайшем участии военного начальства.

Был устроен торжественный обед с музыкой и даже парадом. Крестьян пригнали всех к штабу и объявили, чтобы они немедленно возвратили все имущество, взятое ими из имения. Крестьяне, конечно, даже при желании не могли бы этого сделать: за два года воды утекло слишком много.

Тогда их начали арестовывать, судить, пытать и расстреливать через «пятого».

Через несколько дней ими было сожжено имение. В отместку штаб приказал сжечь село. И через три часа от цветущего села с десятитысячным населением осталось только несколько обгорелых домов да тысячи сирот.

В том же уезде, во владение имения «Воронов» приехали два гвардейских офицера, братья Вороновы, из отряда полковника Каппеля с партией солдат.

В доме имения уже второй год было сельское училище, крестьянское собрание и народный дом. «Владельцами» учительницы были изнасилованы, дети почти все выпороты нагайками, а крестьяне от 18 до 45 лет объявлены «вне закона» и частью были расстреляны, частью разбежались.

Дело с «выселением» было настолько жестоко, что возмутило даже некоторых офицеров каппелевского отряда, и трое из них, поручики Васильев и Гридин и прап. Толкачев, подали мотивированные рапорты о привлечении корнета и штабс-ротмистра Вороновых к ответственности.

Но когда эти рапорты попали к начальнику отряда полковнику Каппелю, в них «усмотрено» было «сочувствие к большевикам и измена святому делу возрождения родины». И после краткой процедуры, называемой военно-полевым судом, «заподозренные» офицеры были все расстреляны.

И так было везде, где интересы помещиков сталкивались с интересами крестьян.