May 22nd, 2019

П. С. Парфёнов о колчаковщине. Часть III

Из книги Петра Семёновича Парфёнова "Гражданская война в Сибири, 1918-1920".

Еще с момента свержения Советской власти в Сибири омское народоправческое правительство, пользуясь каждым удобным случаем, в особенности подчеркивало свое «культурное превосходство над врагами народа» из Советской России и всячески оттеняло преимущественность прогрессивности в лагере «возрожденной России»...

По наследственности, указанное «превосходство» не меньше афишировалось и правительством военной диктатуры, которое, часто хвастливо рисуясь перед иностранцами, в особенности указывало на свою близость к сибирской интеллигенции и на свои особенные заботы в области народного просвещения.

«И раньше и теперь я по-прежнему остаюсь горячим сторонником образования народа, ибо только в разумном, трезвом и сознательном понимании своих интересов рабочими и крестьянскими массами я вижу светлую будущность великой России»,

заявлял Колчак 8 июля в своем интервью с профессором английского университета Перс.

«Весь рабочий аппарат министерства в настоящее время занят исключительно предварительной схематизацией материалов по расширению сети низших, средних и профессиональных учебных заведений. Некоторые директора министерства подготовляют законопроект, значительно упрощающий управление высшими учебными заведениями... На организацию просветительных мероприятий в армии и среди крестьянства, имеющих временное, но, несомненно, большое значение, министерство уделяет максимум возможностей...»,

заявлял еще раньше представителю Рта заменивший профессора Сапожникова министр народного просвещения инженер-механик Преображенский.

«Вы хотите помочь своими познаниями всероссийской армии выбраться из тенет невежества и низкого культурного уровня, — могу заверить вас, что все, направленное к оздоровлению духа и физической мощи русского солдата, высшими чинами армии будет от души приветствоваться... И вообще мы вовсе не такие, какими вы считаете нас там, у себя на родине, и для нас тоже далеко не чужды современные веяния прогресса...»,

говорил 24 июня, в официальной беседе с представителями американского союза молодых людей, «управляющий военным образованием» генерального штаба подполковник Клерже.

Но это были только слова, пускаемые омским народоправчеством на предмет «союзного умиротворения», и они были совершенно несхожи с действительностью...

[Читать далее]

Русская революция с начала марта 1917 года, наиболее импульсивно выявилась в различного рода культурно-просветительных кружках, обществах, союзах и отделах.

Несмотря на всевозможные политические пертурбации и экономические неурядицы, вся энергия сознательной и преимущественно рабоче-крестьянской части русского народа больше всего была направлена к своему культурному усовершенствованию.

В конце 1917 и в начале 1918 г. почти вся Сибирь покрылась густою сетью губернских, уездных и волостных отделов по народному образованию, культурно-просветительных союзов и сельских просветительных обществ.

За этот период в Сибири было открыто больше трех тысяч сельских школ и больше двухсот средних, высших, начальных и специальных училищ. Кроме того, было создано больше 75 разных учительских, кооперативных и др. курсов, и состоялось не меньше 50-ти съездов культурно-просветительного характера. За этот период издавалось больше 25-ти разных журналов, посвященных преимущественно культурно-просветительной деятельности.

Правда, все эти мероприятия, благодаря своему кратковременному и часто случайному существованию, сделали не очень много и по той же причине не могли вылиться в стройную, наиболее целесообразную н симметричную форму, но все же это был бурлящий котел, полный живых, способных, верующих в идею народного просвещения людей.

Сибирское народоправчество, еще до падения директории, сокрушительными ударами приказов по армии и военным округам Гришина-Алмазова, Иванова-Ринова и других «первоначальных корифеев» уже умертвило почти все культурно-просветительные организации и начинания советского периода и отбило желание у большинства заниматься своим культурным усовершенствованием.

Правительство омской диктатуры только завершило просветительные мероприятия своих предшественников.

Оно начало с того, что прекратило отпуск средств земским самоуправлениям, заподозрив их в «партийности», что на первых же порах вынудило сельские училища прекратить свое существование.

В городах также фактически не было открыто не только ни одного среднего и высшего начального училища, но и 75% существующих в начале учебного года были закрыты частью за отсутствием средств, а в большинстве случаев—ввиду нового назначения учеб­ных заведений под казармы своих и иностранных войск, тюрьмы и контрразведку.

Отрытый в Иркутске государственный университет фактически смог влачить только жалкое существование, да и то при поддержке исключительно кооперативных организаций.

Все культурно-просветительные союзы и общества в селах были закрыты при первом же появлении в последних карательных отрядов, как наибольший рассадник «заразы большевизма».

В городах просветительные кружки, комиссии, отделы профессиональных союзов были похоронены еще раньше.

В июле был закрыт, ввиду «неблагонадежности» руководителей и отсутствия средств, мощный рассадник культурно-просветительной кооперации, алтайский «культурпросвет», в начале 1918 года охвативший своею деятельностью почти всю Западную Сибирь, издававший литературно-художественный журнал «Сибирский Рассвет», учебники, беллетристические произведения, имевший музей, библиотеку, художественную школу и мастерскую, мастерскую игрушек и учебных пособий, книжный склад, магазин, типографию и пр.

Все культурно-просветительные отделы кооперативных союзов были закрыты за «разные подозрения» еще на первых порах «просветительной работы» омских атаманов.

А весной и летом 1919 г. «сами закрылись» почти все инструкторские кооперативные отделы и коллегии. Не говоря уже о том, что и уцелевшим инструкторам, без разрешения контрразведки, нельзя было выехать даже за город.

Свободно разрешая устраивать съезды монархическим организациям, торгово-промышленникам, духовенству, омское народоправческое правительство не разрешило созвать всесибирский учительский съезд и съезд по народному образованию, хотя на последнем настаивал в свое время сам министр народного просвещения Сапожников.

Уездные учительские съезды в некоторых случаях были разрешены, но участники их вынуждены были переходить (в Камне, Бийске, др.) на нелегальное положение за «большевистское настроение», выражавшееся в том, что съехавшиеся учителя иногда возмущались и «осмеливались» протестовать против народоправческих порок и расстрелов.

Для руководства средними и высшими начальными учебными заведения ми, которые были изъяты из ведения земств и городов, в учебных округах были назначены «уполномоченные министерства народного просвещения» с функциями бывших директоров сельских училищ и отчасти попечителей округов, т.-е. для «наблюдении за нравственностью учащих и учащихся, идейного руководства и общей согласованности »...

«Идейное руководство» уполномоченных в некоторых местах сразу же выявилось в том, что ими было усмотрено много «крамольного» элемента в среде учащих и «неблагонадежности» в деятельности родительских комитетов и педагогических советов. В результате «соответствующих доносов» министру роль родительских комитетов била сведена на нет, а педагогические советы частью умерли естественной смертью, так как представители родителей и местных самоуправлений вышли из их состава из-за боязни быть «заподозренными», частью стали «только подсобными» техническими органами. И на «законных местах», в роли независимых директоров и инспекторов, были посажены вновь выброшенные волною революции «старые заправилы».

А благодаря «наблюдению», уполномоченными было усмотрено, что и от программ учебных заведений «пахнет большевизмом». Этот «запах» оказался в том, что закон божий учат «только желающие». После «соответствующего министерского разъяснения» и эта «дурь» была вырвана вон. Учащиеся, родители которых в паспортах имели надпись «православный», должны были вновь обязательно черпать познания из «мудрого катехизиса» и истории «ветхого и нового завета».

В новой орфографии тоже был «усмотрен большевизм», окончившийся для многих ее последователей военно-полевым судом и расстрелом. И хотя министерство с «этой затеей» активно не вело борьбы, но и не защищало и передало ее на «суд местам».

В Екатеринбурге в апреле ген. Голицын отдал приказ бросить «большевистские замашки», хотя, как известно, целесообразность этих «замашек» была отмечена еще царской академией наук, тем не менее ослушавшийся солдат интендантства был арестован и впоследствии в числе других расстрелян.

Все командиры войсковых частей, начальники штабов и правительственных гражданских учреждений, в своем большинстве, гоже смотрели на новую орфографию, как на «большевистское нововведение». И привыкшие к ней должны были «зубрить букву ять», так как в неправильно написанных рапорте и отношении уже мерещились тюрьма и гауптвахта.

В Каменском союзе кооперативов имеется историческая бумага, на которой написано: «С большевиками в переписке не состою, а — расстреливаю. Поручик Бессмертный». Этот «большевизм» был усмотрен «культурным карателем» тоже в новой орфографии.

Закрыв все, даже демократические, газеты и журналы за «большевистские тенденции», омское правительство, в лице министерства народного просвещения и охранного управления, начало интересоваться содержимым библиотек и книжных складов, созданных периодом революции.

И... о ужас! Они оказались битком набитыми разными брошюрами об «Учредительном Собрании», «Всеобщем избирательном праве». «Демократическом управлении», «Земельном вопросе», «Народной армии» и вообще «прочей большевистской дребеденью».

Начались поиски, выемки, аресты, «дела» и расстрелы.

И даже больше того...

Некоторым начальством было замечено, что в переписке кооперативных организаций все еще существует обращение «уважаемые товарищи»...

Тут уж даже не требовалось никакого «предварительного следствия».

И целый ряд кооператоров в Камне, Бийске, Усть-Каменогорске и других городах и многочисленных селах был арестован, выпорот и даже расстрелян исключительно за «уважаемые товарищи».

Омские и другие атаманы на этот раз забыли, что в недавние времена они сами пользовались этим обращением, и что на требовательных ведомостях с обращением «уважаемые товарищи» они собственноручно расписывались.

В июле омское правительство, наконец, додумалось, как одним взмахом можно покончить с «взбудораживающей умы народа» литературой.

Приказом верховного правителя и верховного главнокомандующего была образована комиссия из представителей: штаверха, министерства народного просвещения, бюро печати, департамента государственной охраны, «святого братства», высшего церковного совета и других не менее «компетентных» организаций. Этой комиссии было поручено выработать способы уничтожения «вредных брошюр и книг» и замены их литературой «вполне трезвого направления».

Вскоре, после немалого труда, выявилась плодотворность работ этой «академической» комиссии. И к «большевикам» были причислены не только издания революционного периода, но и... Л. Толстой, Горький, Герцен и другие идеологи русской народной интеллигенции и современного гуманизма.

А через некоторое время после этого законодательства в армию и в деревню повезли еще и большем количестве издания «святого братства», «русского бюро печати», информационно-агитационного отдела штаверха, высшего церковного совета и других не менее «трезвых» учреждений.

Содержание этой новой, «не взбудораживающей умы» литературы вполне импонировало ее издательствам, и сущность ее была так же бездарна, безграмотна, лицемерна и полна грязи и обмана, как и все остальные «просветительные попытки» омских попов и атаманов.

Все же «подозрительные» сочинения, хотя это были мысли лучших русских людей и недавние заповеди омских народоправческих министров, департамент охраны взял под свое «особое покровительство».

И начались опять обыски, аресты, издевательства, расстрелы, — но уже, преимущественно, интеллигенции.

Получилось так, что вместе с «подозрительной» книгой «внезаконным» делался и ее владелец.

Созданный «энергичным Пепеляевым» аппарат заработал вовсю...

В Тюмени «охраной» было арестовано несколько рабочих за «хранение большевистской литературы»; их предали военно-полевому суду и расстреляли.

В Камне 4 октября был снят с парохода, потому что при обыске у него оказалось «Учредительное собрание и право», кооператор Будкевич (старик) и... расстрелян. Вместе с ним за такое же «преступление» была тогда же арестована местная учительница Ляпустина, вскоре же расстрелянная в числе 65-ти. На этом «деле» местный контрразведчик капитан Степаненко только на «законном основании», как «открывший большевизм», заработал три тысячи рублей. Кроме этого, у Будкевича, ехавшего по поручению томской губернской земской управы в Барнаул за покупкой пшеницы, было несколько сот тысяч рублей.

18 июля в Екатеринбурге были арестованы: поручик Мильноков, поручик Саисов и др., всего 14 человек солдат и офицеров иркутского артиллерийского дивизиона, за то, что они «совместно на квартире Саисова читали большевистское воззвание штаба 5-й советской армии к русскому офицерству». Все они, по приговору суда, были расстреляны.

3 сентября в томском полку были арестованы: прапорщик Швецов, подпоручик Кузлев и несколько солдат за то, что «они назвали ерундой» воззвание патриарха Тихона, а при обыске у них оказались «прокламации партии сибирских социалистов-революционеров, призывающие к военному бунту и свержению существующего государственного строя». Все они были расстреляны.

В Семипалатинске 12 августа отрядом атамана Анненкова была арестована семья беженцев Топоровых за «найденную у них разную московскую большевистскую литературу и портреты большевистских главарей». От них сначала было приказано «узнать», что делается в Москве, а затем их без суда и следствия... изрубили.

В Мариинске 16 сентября за «хранение нелегальной литературы» было арестовано несколько местных кооператоров, и, хотя они всячески старались доказать, что они «не большевики и даже свергали их», двое из них были повешены.

18 сентября на станции Маккавеево Заб. жел. дороги отрядом барона фон-Тирбаха было «ссажено» с поезда несколько пассажиров, в том числе поручик Степанов, только за то, что они были «одной компании», и при «просмотре их багажа» у одного из них случайно оказалась брошюра «Народ и войско», изданная в 1917 г. петроградским советом... Фактически же их арестовали за большие суммы денег, имевшиеся у них.

Приказом верховного правителя и верховного главнокомандующего от 30 апреля за №129, подтвержденным 19 мая, на военноцензурные отделы при штабах войск и начальников гарнизонов и всех военных контролеров возлагается исключительная бдительность за работой типографий. Ни одно издание, даже номенклатурного характера, не могло быть выпущено типографией без соответствующего разрешения цензуры и контрразведки.

Такова была в конкретных, практических примерах всенародно-оттеняемая любовь и стремление омского правительства к народному образованию, культуре и разумному воспитанию рабочих и крестьян. И таково, в действительности, было его «тесное сотрудничество» с сибирской интеллигенцией.

Как не похоже оно на шумные слова и еще более шумные «всенародные заявления»!


П. С. Парфёнов об антиколчаковском движении в Сибири

Из книги Петра Семёновича Парфёнова "Гражданская война в Сибири, 1918-1920".

Начиная с февраля, уже во всех местностях рабоче-крестьянских восстаний партизанское движение начинает принимать дисциплинированно-организованный характер. Наученные более чем «чувствительным» опытом за время разрозненной борьбы с сибирским народоправчеством, рабоче-крестьянские массы психологически стремятся к организованным и вполне согласованным дальнейшим действиям, руководимые, во многих случаях, военными специалистами из своей же среды, они уже сознательно подчиняют себя законам последовательной и строгой организации и дисциплины.
С этого же времени партизанскими отрядами освобождаются от влияния народоправческих атаманов не только почти все отдаленные от жел. дорог сельские и даже городские районы, но местами, в Приморской, Амурской областях и Томской, и Енисейской губерниях, население успешно борется с карательными отрядами и в районах железных дорог.
Уже 6 марта омское правительство вновь обращается к междусоюзному техническому комитету и главнокомандующему иностранными войсками генералу Жанену с настойчивой просьбой взять на себя «охрану всех линий сибирских жел. дорог», указывая, что существующая на железных дорогах иностранная охрана, в некоторых местах, далеко недостаточна.
В объявленной вслед за этим мобилизации только городской интеллигенции само народоправческое правительство выпукло подтверждает, что с «возрождаемым» им народом дело обстоит далеко не благополучно. И хотя приказ Колчака от 8 марта пытается оправдать, что рабочие и крестьяне не мобилизуются лишь потому, что первые нужны правительству на заводах, а вторые — на предстоящих полевых работах, в действительности, он только подтверждает состояние войны между рабочими и крестьянами Сибири и омским правительством.
[Читать далее]Окончательное разочарование в рабочей и крестьянской «поддержке» и неуверенность в завтрашнем дне заставляет и капиталистов взывать вновь к своему заграничному собрату, и 14 марта они пишут:
«Господину начальнику японской дипломатической миссии.
Выше высокопревосходительство, нам известны последние события в Амурском крае, где японские войска с таким удивительным мужеством и самоотверженностью борются с большевиками, охраняя законность и порядок на русской земле и защищая благосостояние русских граждан.
Нам известны в высшей степени доброжелательные и корректные отношения японских войск к честным русским жителям.
Наконец, нам известно ваше и вашей миссии прекрасное и чуткое отношение к России и трогательное понимание ее теперешних нужд.
Не только жители Сибири, но и массы бежавших из центральной России от большевистского террора, насилия и грабежа, — все эти коренные русские люди смотрят теперь на японцев, как на ближайших наших друзей и желанных союзников, пришедших к нам на помощь.
Благородная политика Японии, в связи с той помощью, которую нам оказывают наши испытанные друзья и союзники, Франция и Англия, вселяет в нас и в дальнейшем уверенность, что все трудности, стоящие на пути к возрождению единой и великой России, будут преодолены.
В частности, торгово-промышленный класс России, имеющий теперь постоянное и тесное общение с Японией, рад отметить все более и более тесное сближение России с Японией, рад способствовать этому сближению и никогда не забудет заслуг Японии перед всем русским народом в его трудную минуту.
Примите, ваше высокопревосходительство, наше глубокое почтенно к Японии н се чудесным войскам и нашу искреннюю к вам лично преданность.
Мы выражаем не только наши личные чувства, но и как уполномоченные всероссийского совета съезда торговли и промышленности, объединяющего теперь все биржевые комитеты, торгово-промышленные палаты и вообще все торгово-промышленные организации России.
Уполномоченные всероссийского совета съезда торговли и промышленности А. Л. Клягин и Н. И. Герасимов».
Но уже далеко неблагополучно и в среде «самих союзных войск».
Американские войска, только спровоцированные переодетыми под крестьян калмыковцами, в незначительной своей части принимают совместно с японцами экскурсию в район партизанских отрядов на Сучан, Приморской обл., а в своем большинстве начинают определенно сочувствовать рабоче-крестьянскому движению и даже местами присоединяются к нему.
Чехо-словацкие войска, даже отведенные в тыл и на линию жел. дороги, почти повсеместно отказываются «усмирять» русское население.
В зависимости от этого, иностранные войска на языке омских атаманов уже получают «соответствующие подразделения» — на своих и большевиствующих.
Первого апреля 1919 года омское правительство постановляет: все денежные знаки сорока и двадцатирублевого образца («керенки») заменить знаками сибирского производства, имея в виду наличие керенок и на территории Советской России.
В это же самое время происходят восстания в некоторых частях сибирской «добровольческой» армии, в частности в барнаульском и ново-николаевском полках. И военное министерство создает комиссию для разработки вопроса о создании смешанных, русско-иностранных войсковых частей... И вскоре после этого приказом наштаверха от 28 апреля, за № 370, узаконяется практически принцип «смешанных» войсковых частей.
С этого же времени Амурская жел. дорога уже почти на всем своем протяжении, методически разрушаемая рабоче-крестьянскими отрядами, прекращает свое движение, a в районе Красноярск — Нижнеудинск даже товарные поезда при движении охраняются карательными отрядами и броневиками.
Тогда же начинается сильное партизанское движение в Алтайской губернии и Семипалатинской области. Некоторые станции между Барнаул — Семипалатинском тоже подпадают под удары рабоче-крестьянских отрядов.
В это же время начинается массовое дезертирство из войсковых частей омского правительства призванной интеллигенции. Не помогают ни взывания к «гражданскому долгу и чести» со стороны даже самого «Союза возрождения России», ни обещание «записать на доску врагов родины» и даже «расстрелять на месте».
К маю 1919 г. почти весь север Енисейской и Томской губерний освобождается от влияния омского правительства, усилиями местных партизанских отрядов. В Томской губернии действуют отряды Либкова, Толкунова и Перевалова; в Енисейской — отряды Яковенко, Кравченко и Щетинкина. В особенности большое значение в борьбе с белыми войсками имел отряд последнего. В свое время тов. Щетинкин, штабс-капитан, находился на службе у омского правительства и в начале 1919 г. во главе батальона перешел на сторону восставших крестьян. С тех пор тов. Щетинкин является вождем енисейских партизан и делается настолько сильной угрозой омскому правителю, что тот пытался склонить его на свою сторону, обещая выдать большую денежную сумму и произвести в чин генерал-майора. Но тов. Щетинкин остается верен своим партизанам, и после этого белое командование, в лице генерала Розанова, обещает большую сумму, но уже не Щетинкину, а тому, кто, хотя бы из-за угла, но сумеет убить его.
При поддержке Щетинкина создаются большие партизанские отряды в Кузнецком уезде Томской губернии и в Алтайской губ., которые под командованием Рогова, Мамонтова, Громова и Вострецова к июлю 1919 г. освобождают от белых значительную часть Алтайской губернии, а к сентябрю в их руки переходит почти вся Алтайская жел. дорога.
На борьбу с партизанским движением правительство Колчака вынуждено отзывать с фронта лучшие и наиболее «благонадежные» свои войсковые части и специальным постановлением от 27 мая — просить генерала Жалена отдать распоряжение иностранным войскам, охраняющим железные дороги, оказывать более реальное содействие отрядам, ведущим войну с партизанами.



Чуковский о творческой интеллигенции. Часть I

Из дневников Корнея Ивановича Чуковского.

28 мая 1908 г.
Хочу писать о Короленке. Что меня в нем раздражает — его уравновешенность. Он все понимает. Он духовный кадет. Иначе он был бы гений.
18 августа 1908 г.
Был у меня вчера Куприн и Щербов — и это было скучно. Потом я бегал вперегонки с Шурой и Соней Богданович — и это было весело. Куприн ждал от меня чего-то веселого и освежающего — а я был уныл и ждал: скоро ли он уйдет.
20 августа 1908 г.
Анненский привез рукопись Короленки о Толстом. Слабо. Даже в Толстом Короленко увидал мечтателя. Если человек не мечтатель — Короленко не может полюбить его… Читаю Бердяева; вот его свойство: 12-ая страница у него всегда скучна и уныла. Это дурной знак. 10 страниц всякий легко напишет, а вот 11-ую и 12-ую труднее всего написать.
7 сентября 1908 г.
Анненский сказал мне, что Глеб Успенский говаривал Короленке: «Вы бы хоть раз изменили жене, Влад. Г., а то какой из вас романист!»
[Читать далее]Без даты
Пшибышевский рассказывал мне об Ибсене. Он познакомился с Ибс. в Христиании на каком-то балу (рауте?). Ибсен пожал ему руку и, не глядя на него, сказал: «Я никогда не слыхал вашего имени. Но по лицу вашему я вижу, что вы борец. Боритесь, и вы достигнете своего. Будьте здоровы». Пш. был счастлив. Через неделю он увидел Ибс. на улице и догнал его: «Я — Пшибышевский, здравствуйте».
Ибс. пожал ему руку и сказал: «Я никогда не слыхал вашего имени, но по лицу вашему я вижу, что вы борец. Боритесь, и вы достигнете своего. Будьте здоровы».

От Репина: Гаршин тоже пробовал вегетарианствовать, но после 2—3 дней бросил: очень пучит горох.
8 февраля 1910 г.
Много водок, много книг, много японских картин, в ванной штук сорок бутылок от одеколону — множественность и пустопорожняя пышность — черта Немировича-Данченко. Даже фамилья у него двойная.
10 июля 1910 г.
Аверченко… вялый и самодовольный.
22 июля 1913 г.
Был у меня Крученых. Впервые. Сам отрекомендовался. В учительской казенной новенькой фуражке. Глаза бегающие. Тощий. Живет теперь в Лигове с Василиском Гнедовым: — Целый день в карты дуем, до чертей. Теперь пишу пьесу. И в тот день, когда пишу стихи, напр.
— Бур шур Беляматокией —
не могу писать прозы. Нет настроения. — Пришел Репин. Я стал демонстрировать творения Крученых. И. Е. сказал ему:
— У вас такое симпатичное лицо. Хочу надеяться, что вы скоро сами плюнете на этот идиотизм.
— Значит, теперь я идиот.
— Конечно, если вы верите в этот вздор.
27 июля 1914 г.
Был у А. Ф. Кони… Салтыкова письма: грубые. «Салтыков вообще был двуличный, грубый, неискренний человек». Салтыкова письма: грубые. «Салтыков вообще был двуличный, грубый, неискренний человек». Неподражаемо подражая голосу Салтыкова, лающему и отрывисто буркающему, он живо восстановил несколько сцен. Напр., когда была дуэль Утина и Утин сидел под арестом, Кони встретился на улице с Салтыковым (мы жили с ним в одном доме):
— Бедный Утин, — говорю я.
— Бедный, бедный (передразнивает Салтыков). А кто виноват? Друзья виноваты.
— Почему?
— Это не друзья, а мерзавцы...
— Позвольте... ведь вы его друг... вы с ним в карты играете...
— В карты играю!.. Мало ли что в карты играю... Играю в карты... а не друг... В карты, а вовсе не друг.
— Но ведь и я к нему отношусь дружески...
— О вас не говорят...
— Но вот Арсеньев...
— Арсеньев... Арсеньев... А вы знаете, кто такой Арсеньев...
— ?
— Арсеньев — василиск!
Назвать Арсеньева василиском! Это был василек, а не василиск. Мало даровитый, узкий, но — благороднейший.
Потом пошли разговоры о Суворине: оказывается, у Суворина в 1873 г. (или в 74) жена отправилась в гостиницу с каким-то уродом-офицером военным, и там они оба найдены были убитыми. Кони как прокурор вел это дело, и Суворин приходил к нему с просьбой рассказать всю правду. Кони, понятно, скрывал. Сув. был близок к самоубийству. Бывало, сидит в гостиной у Кони и изливает свои муки Щедрину, тот слушает с участием, но чуть Сув. уйдет, издевается над ним и ругает его. Некр. был не таков: он был порочный, но не дурной человек.
14 августа 1917 г.
Был у Буренина вечером. Старикашка. Один. Желтоватый костюмчик — серые туфли, лиловый галстук. Обстановка безвкусная. В прихожей — бюст в мерзейшем стиле модерн: он показывал мне, восхищаясь — смотрите, веками как будто шевелит. Все стены в картинах — дешевка. «Куплено в Венеции», — говорил он, показывая какую-то грошовую, фальшивую дрянь.
— Ну, это вещь неважная! — сказал я.
— Зато рамка хороша.

Был как-то я у Ивана Аксакова... девственника... Тот был редактором «Дня». Когда он женился на дочери Тютчева, Тютчев сказал о нем:
— У него был скверный «День», а теперь будет скверная ночь.
9 июля 1919 г.
Был сегодня у Мережковского. Он повел меня в темную комнату, посадил на диванчик и сказал:
— Надо послать Луначарскому телеграмму о том, что «Мережковский умирает с голоду. Требует, чтобы у него купили его сочинения. Деньги нужны до зарезу».
Между тем не прошло и двух недель, как я дал Мережковскому пятьдесят шесть тысяч, полученных им от большевиков за «Александра», да двадцать тысяч, полученных Зинаидой Н. Гиппиус. Итого 76 тысяч эти люди получили две недели назад. И теперь он готов унижаться и симулировать бедность, чтобы выцарапать еще тысяч сто.
26 октября 1919 г.
Горький вспоминал о Чехове: был в Ялте татарин, — все подмигивал одним глазом: ходил к знаменитостям и подмигивал. Чехов его не любил. Один раз спрашивает маму: — Мамаша, зачем приходил этот татарин? — А он, Антоша, хотел спросить у тебя одну вещь. — Какую? — Как ловят китов? — Китов? Ну это очень просто: берут много селедок, целую сотню, и бросают киту. Кит наестся соленого и захочет пить. А пить ему не дают — нарочно! В море вода тоже соленая — вот он и плывет к реке, где пресная вода. Чуть он заберется в реку, люди делают в реке загородку, чтобы назад ему ходу не было, и кит пойман. — Мамаша кинулась разыскивать татарина, чтобы рассказать ему, как ловят китов. Дразнил бедную старуху.
16 ноября 1919 г.
Рассуждали об издании ста лучших книг. Блок неожиданно, замогильным голосом сказал, что литература XIX века не показательна для России, что в XIX в. вся Европа (и Россия) сошла с ума, что Гоголь, Толстой, Достоевский — сумасшедшие. Гумилев говорил, что Майков был бездарный поэт, что Иванов-Разумник — отвратительный критик. Гржебин в шутку назвал меня негодяем, я швырнул в него портфелем Гумилева — и сломал ручку. Говорили о деньгах — очень горячо — выяснилось, что все мы — нищие банкроты, что о деньгах нынешний писатель может говорить страстно, безумно, отчаянно.
5 декабря 1920 г.
Вчера почтовым поездом в Питер прибыл, по моему приглашению, Маяковский. Когда я виделся с ним месяц назад в Москве, я соблазнял его в Питер всякими соблазнами. Он пребывал непреклонен. Но когда я упомянул, что в «Доме Искусств», где у него будет жилье, есть биллиард, он тотчас же согласился. Прибыл он с женою Брика, Лили Юрьевной, которая держится с ним чудесно: дружески, весело и непутанно. Видно, что связаны они крепко — и сколько уже лет: с 1915. Никогда не мог я подумать, чтобы такой человек, как Маяковский, мог столько лет остаться в браке с одною. Но теперь бросается в глаза именно то, чего прежде никто не замечал: основательность, прочность, солидность всего, что он делает. Он — верный и надежный человек: все его связи со старыми друзьями, с Пуниным, Шкловским и проч. остались добрыми и задушевными… «Кушайте наш белый хлеб! — потчевал Маяковский. — Все равно если вы не съедите, съест Осип Мандельштам».
29 марта 1922 г.
Набокова я помню лет пятнадцать. Талантов больших в нем не было; это был типичный первый ученик. Все он делал на пятерку. Его книжка «В Англии» заурядна, сера, неумна, похожа на классное сочинение. Поразительно мало заметил он в Англии, поразительно мертво написал он об этом. И было в нем самодовольство первого ученика. Помню, в Лондоне он сказал на одном обеде (на обеде писателей) речь о положении дел в России и в весьма умеренных выражениях высказал радость по поводу того, что государь посетил парламент. Тогда это было кстати, хорошо рассчитано на газетную (небольшую) сенсацию. Эта удача очень окрылила его. Помню, на радостях, он пригласил меня пойти с ним в театр и потом за ужином все время — десятки раз — возвращался к своей речи. Его дом в Питере на Морской, где я был раза два — был какой-то цитаделью эгоизма: три этажа, множество комнат, а живет только одна семья! Его статьи (напр., о Диккенсе) есть в сущности сантиментальные и бездушные компиляции. Первое слово, которое возникало у всех при упоминании о Набокове: да, это барин.
У нас в редакции «Речь» всех волновало то, что он приезжал в автомобиле, что у него есть повар, что у него абонемент в оперу и т. д. (Гессен забавно тянулся за ним: тоже ходил в балет, сидел в опере с партитурой в руках и т. д.). Его костюмы, его галстухи были предметом подражания и зависти. Держался он с репортерами учтиво, но очень холодно. Со мною одно время сошелся: я был в дружбе с его братом Набоковым Константином, кроме того, его занимало, что я, как критик, думаю о его сыне-поэте. Я был у него раза два или три — мне очень не понравилось: чопорно и не по-русски. Была такая площадка на его парадной лестнице, до которой он провожал посетителей, которые мелочь. Это очень обижало обидчивых.