May 23rd, 2019

П. С. Парфёнов о конце колчаковщины. Часть I

Из книги Петра Семёновича Парфёнова "Гражданская война в Сибири, 1918-1920".

Вскоре действие красных войск почувствовалось не только рабоче-крестьянским сибирским населением, но прежде всего и больше всего — сибирским атамановским народоправчеством.
17 июня 1919 года омское правительство срочно отправляет в Париж телеграфную мольбу к своим заграничным патронам о помощи. Омский совет министров, от имени всей России, заявляет свое согласие на признание полной государственной автономии Польши, Финляндии. Эстонии, Литвы, Украины, Грузии и соглашается теперь же «предоставить союзным державам самые широкие возможности для применения ими своих технических и материальных сил».
24 июня созывается в Омске чрезвычайный казачий съезд для разрешения самых «серьезных и неотложных вопросов государственной важности».
26 июня омские торговцы Громчук и Копыст, от имени совета карпато-руссов, призывают всех славян к «оружию для защиты единой великой матери-России».
27 июня омское правительство объявляет «дело защиты родины и свободы» в опасности и постановляет создать «чрезвычайный комитет» из министров военного, внутренних дел и юстиции.
Экономическому совещанию поручается срочно найти способы «умиротворения недовольства рабочего и крестьянского населения».
Сам Колчак едет на фронт для «воодушевления своим присутствием бойцов за возрождение России».
Но наступают острая вражда и несогласие и среди самих омских атаманов. И если Пепеляев, Гайда и др. взывают к «тыловому населению», призывая его вперед, то другие их единомышленники спешат взятками, подлогами, реквизициями обеспечить себя «на всякий случай».
[Читать далее]Комендант станции Омск, задерживая поезда со снаряжением и эшелоны войск, пропускает поезда со спекулятивным грузом... Его захватывает контрразведка на месте преступления при получении им «задатка» и арестовывает... Выясняется, что он действовал с ведома и сообща с самим начальником военных сообщений ген. Касаткиным; арестовывают и последнего. Но когда распоряжением Колчака их предают военно-полевому суду, они указывают на своего главного сообщника генерала Лебедева, начальника штаверха.
Даже самому Колчаку становится не по себе, и он делает попытки «замять эту историю».
Но вмешивается главнокомандующий фронтом Гайда, приезжает в Омск и ультимативно требует преданию суду и расстрелу «воров и предателей».
Его обвиняют в дезертирстве, неподчинении и даже... в большевизме.
Он устраивает еще больший скандал, угрожая самому Колчаку.
Тогда делают попытки его арестовать, но неудачно... Не сдавая никому ни дел, ни отчета, Гайда, вместе со своим весьма многочисленным конвоем, уезжает на восток... По пути он захватывает в поезд своих былых единомышленников, эс-эров из областной думы.
Но этот скандал стараются замять, и с отъездом Гайды из Омска Рта сообщает:
«В высшем командовании армии произошли некоторые перемещения. Начальник штаба верховного главнокомандующего, генерального штаба генерал-майор Лебедев получает новое назначение. Главнокомандующий фронтом генерал-лейтенант Гайда получает отпуск и уезжает на восток для отдыха...
Главный начальник военных сообщений генерал-майор Касаткин увольняется от занимаемой должности.
Начальником штаба верховного главнокомандующего назначается генерал-лейтенант Дидерикс, с возложением на него временно исполнения обязанностей главнокомандующего восточным фронтом».
Не лучше становятся дела омского правительства и на Дальнем Востоке, куда спешно командируется атаман Дутов, а вслед за ним генерал Розанов. «Слабохарактерный и китаефильствующий», с точки зрения омских атаманов, генерал Хорват получает «почетное звание сенатора» и уступает свое место более «решительному и твердому» енисейскому садисту Розанову, в помощь которому назначается атаман Семенов.
Дутову поручается «ликвидировать» забастовку на Кит.-Вост. жел. дороге и навести «порядок» во Владивостоке.
Богатый опыт по «усмирениям» скоро же дал свои результаты: после нескольких расстрелов и порок забастовки на дорогах были сорваны, и к первому августа Дутов уже смог возвратиться в Омск, получив за это «искреннюю благодарность русского народа».
Но в столице сибирского народоправства дела атаманов становились с каждым днем все хуже и хуже.
Красная армия методически и не задерживаясь двигалась вперед. Не помогали иностранные друзья, не было поддержки и со стороны «тыла». И беря пример с себя, омское правительство делает попытки соблазнить армию и городской тыл деньгами, наградами и обещаниями.
Постановлением от 17 июля омское правительство обещает наделить землею и прожиточной пенсией всех отличившихся в борьбе за «возрождение России».
Своим приказом от 27 июля, за 606, адмирал Колчак предписывает всем начальникам войсковых частей выдать, в виде награды, «отличившимся бойцам по сто рублей каждому».
В ход вновь пускается: «Учредительное. Собрание», «земля и воля» и т. д.
Помимо воззваний Колчака, его совета министров, торгово-промышленников, «Союза возрождения России» и др., 28 июля широко распространяется воззвание генерала Пепеляева, слывшего за «настоящего демократа и революционера»:
«Граждане! Настал грозный час военных событий.
Большевистские деятели, во главе с Лениным и Троцким, напрягают последние усилия и поставили все на карту, чтобы прорвать железное кольцо народных армий, окруживших Россию.
Красными использовано все, что можно. Они усиленно развили агитацию, разбрасывая миллионами листы с самыми льстивыми, гнусными обещаниями.
В армии у них введен суровый террор, и каждому комиссару дано право убивать солдат за малейший проступок.
В занимаемых ими местах они немедленно мобилизуют все мужское население, ставя его под ружье, забирают все припасы, лошадей, коров, хлеб.
В самой Советской России стоит страшнейший голод, грабежи, своеволие, убийства.
Отдельные отряды мадьяр, китайцев и латышей служат главное опорой большевиков как в тылу, так и на фронте.
Наша армия, ведя неустанно и бессменно войну, не выдержала и отошла, отдав снова в руки врага сотни тысяч граждан на грабеж и разорение.
От имени умирающих за святое дело свободы и равенства я обращаюсь к населению:
Все на борьбу с врагом.
Без всяких различий веры, положения, состояния, — каждый должен помочь всем, чем может.
Идите добровольцами, кто может.
Я обращаюсь к земству:
Призовите население к борьбе с врагом, попирающим все права народа.
Я обращаюсь к духовенству:
Призовите народ к борьбе за веру, за святыни русские.
Я обращаюсь к крестьянам:
Встаньте на борьбу за разграбленные села ваши, за Учредительное Собрание, за землю и волю.
Я обращаюсь к рабочим:
Не верьте темным слухам, которые злоумышленники распускают среди вас и встаньте на борьбу с красным злом, по примеру героев воткинцев и ижевцев.
Я обращаюсь ко всем партиям:
Отбросьте партийные споры и разногласия; единая родина, великая и нераздельная свободная Россия — вот лозунг, который должен объединить всех.
Мы, сибиряки, не можем допустить и никогда не допустим гибели родины. Враг будет разбит, но мы ждем помощи от всего народа...
За свободный труд, за землю и волю, за Учредительное Собрание вперед!
Командующий северной группой войск сибирской армии генерал-лейтенант Пепеляев».
Но не помогает уже теперь омским атаманам и клятва в преданности Учредительному Собранию. Уж слишком большой иронией и злостной насмешкой звучит она.
И, как будто в ответ на этот народоправческий вопль, рабоче-крестьянская Сибирь расширяет свои позиции в тылу омского правительства.
Партизанскими отрядами занимаются г. Минусинск, станция Тайшет, г. Камень, г. Усть-Каменогорск.
Еще более сильным аллюром бегут сибирские «добровольческие» части. К началу августа от них остаются только штабы да генералы. Удается выбраться в омский район только некоторым полкам каппелевского корпуса, бывшим на сибирской жел.-дор. магистрали.
Местности, где, по уверениям Рта, «сибирские войска встречались хлебом и солью», накануне прихода советских войск захватывались почти всегда восставшим трудовым населением.
К 10 августа вся Сибирь до реки Тобол освобождается от влияния омского правительства. Красная армия, занявшая в несколько недель несколько областей и губерний, приостанавливает свое наступление только по линии Курган—Акмолинск—Ишим.
Воспользовавшись наступившей «передышкой», омское правительство начинает создавать «оборону Сибири от нашествия красных банд».
18 августа объявляется всеобщая мобилизация городского населения до 43-летнего возраста включительно.
22 августа объявляется мобилизация всех карпато-руссов, 24-го — всех казаков и т. д. Приказом штаверха от 28 августа, за №181, предписывается соответствующим начальникам награждать георгиевскими крестами и всех «отличившихся в тыловой борьбе с большевиками частных лиц».
Атаман Иванов-Ринов назначается помощником главнокомандующего всем фронтом; генералу Голицыну поручается приступить «к организации добровольческих дружин из крестьян и рабочих».
Высший церковный совет вновь вынимает из жандармского архива понадобившиеся ему «революционные реликвии» и широко призывает «православных людей на борьбу с поработителями трудового народа во имя Учредительного Собрания, всеобщего равенства и свободы».
Ему вторят «самые старые социалисты-революционеры и демократы» Сибири — Потанин и Сазонов. Последний выступает от имени всесибирского кооперативного съезда с «призывом к кооператорам и трудовому крестьянству».
Но как бы в ответ на эти новые подложные революционные призывы, вспыхивает поголовное восстание в самом богатом маслодельном и хлебном районе: в Татарском, Барнаульском, Петропавловском, Павлодарском и Мариинском уездах. Происходит восстание в Красноярске и Семипалатинске.
Рабоче-крестьянскими партизанскими отрядами занимаются большая станция Алтайской жел. дороги — Черепанове и Рубцево. И вся Семипалатинская область и Алтайская губерния отрезаются от омского центра.
В рабоче-крестьянские отряды уходит и подавляющее большинство мобилизуемого омским правительством городского населения.
Наученные жестоким опытом борьбы, партизанские отряды умелой рукой своих вождей перестраиваются и реорганизуются из отдельных, разрозненных отрядов в мощные полки, бригады, дивизии, корпуса и армии. При штабах партизанских армий начинают издаваться газеты и даже журналы (армия Щетинкина): в их ряды добровольно вливаются все новые и новые крестьянские силы. К сентябрю Алтайская армия — Мамонтова — имеет около 30.000 бойцов, Енисейская — Щетинкина — 15.000, Томская — Лукова — 10.000, Иркутская, — Карандашвили и Кравченко — 25.000. Амурская — Шилова —15.000, Уссурийская — Шевченко —15.000, Забайкальская — Якимова—10.000.
В Омске наступает паника... Генералы, начинают наперебой придумывать себе «командировки» на восток.
Правительство вновь еще более усиленно начинает взывать и к «русской общественности, и к союзникам, и к братьям-чехам, и к полякам».
Генерал Жанен отдает приказ по иностранным войскам и предписывает чехо-словацким, польским, итальянским и румынским войскам «ни в коем случае не допускать большевиков на линию железной дороги».
Иностранным карательным отрядам омское правительство предоставляет право оставлять у себя в качестве «боевого приза все захваченное у восставших имущество»...
Соблазненные перспективой «широкой наживы», польские и румынские карательные отряды начинают усиленно помогать омскому народоправчеству; и вскоре Каменский, Ново-Николаевский, Красноярский и Каннский крестьянские районы не только «освобождаются от большевиков», но прежде всего от мертвого и живого имущества, которое привозится и сгоняется в города.

… чувствуя, что наступает момент агонии, омское правительство, в лице вновь назначенного министра финансов, директора Русско-Азиатского банка, фон-Гойера, устраивает аукционную распродажу естественных богатств Сибири, начинает «предлагать Россию союзникам» и продолжает втихомолку топить, расстреливать рабоче-крестьянское население.
28 сентября по линии железной дороги секретно отдается телеграфный приказ военного министра, за №773, которым предписывается освободить из-под эвакуируемых политических заключенных и пленных красноармейцев вагоны... Распоряжение об «освобождении» исполняется на местах с жестокой свирепостью. Глухие станции Сибирской железной дороги становятся местом новых тысяч могил...
В то же время все политические заключенные, в количестве больше тысячи человек, эвакуируемые из Тобольска в трюмах баржей, умирают голодной смертью: в течение месяца им не дают ни одного куска хлеба.
А как «результат помощи» иностранных войск, одна река Обь, между Барнаулом и Ново-Николаевском, выбрасывает на свои песчаные отмели несколько тысяч крестьянских трупов.
Тюрьмы и гауптвахты Барнаула, Омска, Камня, Ново-Николаевска, Томска, Красноярская, Ачинска, Канска, Мариинска спешно «освобождаются» от политических заключенных.
Но это уже была последняя отрыжка омского народоправчества.
В начале ноябри Красная армия, пополненная рабоче-крестьянскими партизанскими отрядами, вновь переходит в наступление. Омские атаманы начинают заботиться уже не об обороне, а о своем благополучном бегстве на восток.
Из Омска спешат уехать иностранные послы и омские капиталисты; министерства начинают отправлять себя на восток. В половине октября эвакуируется из Омска даже штаб омского военного округа, во главе с генералом Матковским.
14 ноября советскими войсками занимается столица сибирского народоправчества, г. Омск.
Рабоче-крестьянская Сибирь поголовно восстает, и до самого Иркутска линию сибирского железнодорожного пути окружают стальные ряды партизанских повстанческих отрядов.
Омские генералы, в своем паническом бегстве, начинают воевать уже между собою за право первенства отступления.
Один за одним они отказываются уже и от высокого звания главнокомандующего: не хотят быть им ни Дидерикс, ни Пепеляев, ни Иванов-Ринов... и Колчак предписывает стать главнокомандующим весьма нелюбимому омским штабом полковнику Каппелю, делая его генерал-лейтенантом.
16 ноября омские министры, после весьма не министерски продолжительного пути, прибывают в Иркутск, и через несколько дней после этого Рта шумно оповещает:
«Иркутск, 2 декабря. Всероссийская власть радикально реорганизована на новых демократических началах. Новый состав кабинета министров следующий: председатель совета министров и министр внутренних дел — Пепеляев, вице-председатель и министр иностранных дел —Третьяков, министр финансов — Бурышкнн, торговли и промышленности — Окороков, земледелия — Петров, труда — Шумиловекий, путей сообщения —Устругов, военный министр — Ханжин, министр юстиции — Морозов, контролер — Краснов, управляющий министерством внутренних дел — Червень-Водали, главноуправляющий делами совета министров и верховного правителя — Гинс.
Программа нового правительства следующая: 1) внутреннее управление страной совершенно независимо от военной власти, и всякое беззаконие и злоупотребление, кем бы оно ни производилось, будет преследоваться самым беспощадным образом; 2) привлечение к законодательной работе национального земского собрания и сближение власти с населением и чехо-словаками.
Председатель Совмина Пепеляев выехал на фронт для доклада адмиралу Колчаку о принятых кабинетом решениях...
«Иркутск, 3 декабря. Совет министров постановил увеличить количество членов в земское собрание от крестьян, казаков и других общественных групп, а также реорганизовать всю правительственную систему на основе децентрализации...»

Но не спасает уже сибирских атаманов и их новая «демократическая» подкладка.
Еще 13 ноября чехо-словацкие военные и дипломатические представители особым меморандумом к другим иностранным дипломатам и командованию заявляют, что они в дальнейшем не только отказываются от какой бы то ни было поддержки омского правительства, но даже считают бесчеловечным и преступным сочувствовать ему в его порках, расстрелах, реквизициях, грабежах и разбоях.
В меморандуме своем, поданном ген. Жанену, Ноксу, Оой и др., уполномоченные чехо-словацкого правительства пишут:
«Невыносимое состояние, в котором находится чехо-словацкая армия, заставляет нас обратиться к союзным державам с просьбой о совете, каким образом чехо-словацкая армия могла бы обеспечить себе собственную безопасность и свободный возврат на родину, вопрос о котором был решен при согласии всех союзных держав.
Чехо-словацкая армия была готова охранять железную дорогу и сообщение на вверенном ей участке и эту задачу добросовестно исполняла.
Но ныне пребывание чехо-словацкого войска на магистрали и ее охрана становятся невозможными ввиду совершенной бесцельности и на основании примитивнейших требований справедливости и человечности. Охраняя железную дорогу и поддерживая порядок в стране, чехословацкая армия вынуждена против своего убеждения содействовать и поддерживать то состояние полного произвола и беззаконности, которое здесь воцарилось.
Под защитой чехо-словацких штыков местные военные русские органы позволяют себе такие дела, от которых весь цивилизованный мир придет в ужас. Выжигание деревень, убийства русских мирных граждан целыми сотнями, расстрел без суда людей исключительно только по подозрению в политической нелояльности — составляют обычное явление, а ответственность за все это перед судом народов целого света падает на нас за то, что мы, располагая военною силою, не воспрепятствовали этому бесправию.
Эта наша пассивность является прямым следствием принципа нашего нейтралитета и невмешательства в русские внутренние дела, и она же является причиной того, что мы, соблюдая безусловную лояльность, становимся против своей воли участниками преступлении. Сообщая это представителям союзнических держав, которым чехо-словацкий народ и войско были, есть и будут всегда верными союзниками, считаем необходимым постараться всеми средствами поставить народы всего мира в известность, в сколь морально трагическом положении очутилась чехо-словацкая армия, и каковы причины этого.
Мы сами не видим иного выхода из этого положения, как немедленное возвращение домой из этой области, которая нам была вверена для охраны, и чтобы до осуществления возврата нам была дана возможность прекратить бесправия и преступления, с какой бы стороны они ни происходили.
Подписали Павлу и доктор Гирса».
А вслед за ними, 17 ноября, во Владивостоке выступают против своих недавних союзников, с оружием в руках, отряд генерала Гайды и офицеры и солдаты местных колчаковских частей, руководимые Гайдой, Краковецким, Моравским, Якушевым, Гусариком, Поповым, Саковичем и Павловским. Правда, при участии японских войск «восстание Гайды» было ликвидировано Розановым, но оно более чем выпукло разделило на враждебные лагери и самих сибирских атаманов.




Чуковский о творческой интеллигенции. Часть II

Из дневников Корнея Ивановича Чуковского.

6 мая 1924 г.
Здесь в Питере Макс Волошин. Он приехал — прочитать свои стихи возможно большему количеству людей. Но успех он имеет только у пожилых, далеких от поэзии. Молодежь фыркает. Тынянов и Эйхенбаум говорят о нем с зевотой. Коля говорит: мертво, фальшиво. Коля Тихонов: «Черт знает что!» Но Кустодиев и проф. Платонов в восторге. Он по-прежнему производит на меня впечатление ловкого человека, себе на уме, который разыгрывает из себя — поэта не от мира сего. Но это выходит у него очень неплохо и никому не мешает. Вид у него очень живописный: синий костюм, желтые длинные с проседью волосы, чистые и свежие молодые глаза — дородность протодиакона.
14 мая 1924 г.
Сегодня в Госиздате встретился с Демьяном Бедным впервые — и беседовал с ним около часу. Умен. И, кажется, много читает.
16 декабря 1924 г.
Вчера Тихонов был у Ионова и прямо в лоб:
— Хотите со мной работать?
— Да. Но вы мой враг. Вы Луначарскому писали на меня доносы, жаловались, что «Ионов хочет вас слопать».
— Да, писал. Но и вы писали бы. Вы действительно хотели меня слопать, и я защищался.
— Это так.
[Читать далее]Январь 1925 г.
Николай Александрович Перевертанный-Черный. Окончил Петербургский университет вместе с Блоком. Юрист. Красавец, с удивительным пробором. Раньше чем познакомиться с ним, я знал его лицо по портрету его жены, известной и талантливой художницы. Там он изображен с двумя породистыми французскими бульдогами — и имел вид норвежского посла или английского романиста. Чувствовалась культура, «порода», и проч. Когда я познакомился с ним, это оказался лентяй, паразит, ничего не читающий, равнодушный ко всему на свете, — кроме своего автомобиля, ногтей и пробора— живущий на средства своей жены — человек самовлюбленный, неинтересный, тупой, но как будто добродушный. Когда наступила война, я, благодаря своим связям с Ермаковым, освободил его от воинской повинности. Помню, как горячо благодарил он меня за это. Во время революции он все копил какие-то запасы, прятал между дверьми рис, муку и т. д., ругал большевиков, продавал чью-то (не свою) мебель и собирался к отъезду. Наконец собрался, захватил ½ пуда (не своего) серебра и тронулся в путь. Серебро у него пропало в дороге, его облапошил провожатый, которому он доверился, но зашитые деньги у него сохранились, и, прибыв в Куоккала, он зажил великосветскою жизнью: дамы, вино, увеселительные поездки. Своим новым знакомым он говорил, что он — граф. У него была в ту пору собака — сука Тора — та самая, с которой он красуется на портрете своей жены. Этой суке этот сукин сын посвятил всю свою жизнь. В то время, как в Питере умирали от голоду люди (я, напр., упал на улице, и меня поднял Гумилев), в то самое время Перевертанный готовил для своей Торы завтраки и обеды из яиц и телятины. «Возьмет яйцо, разобьет и понюхает и только тогда выльет его на сковороду», — рассказывала мне Мария Вас. Колляри, у сестры которой он жил, — белок вон, а желток для Торы, и через день ездил в Териоки покупать для Торы телятину. Нарежет тонкими ломтиками — и на сковороду — никому другому не позволит готовить для Торы обед. В свободное от этих занятий время — кутежи. Но вот Торушка захворала. Он отвез ее в Выборг к доктору, заплатил 500 марок — «и право, — говорила Марья Вас., — мне хотелось бы дать этой собаке какого-нибудь яду, чтобы спасти человека от дохлятины. Но Тора увядала с каждым днем... и наконец околела». Он устроил роскошный поминальный обед, заказал гроб и на могиле поставил памятник, причем каждый день клал на эту могилу свежие цветы! Эти похороны стоили ему 1½ тысячи марок. «Если бы у него было 50 000, он истратил бы все пятьдесят», — говорит Марья Васильевна. Но денег у него уже не было. Тогда он выманул у меня доверенность на право распоряжения моими вещами и продал всю мою обстановку за 11 тысяч марок, чем и покрыл свои расходы на лечение и похороны обожаемой суки. Не знал священник Григорий Петров, когда помогал мне покупать в Выборге эту мебель, что мы покупаем ее для украшения собачьей могилы, для расходов на траур Перевертанного-Черного!
когда Перевертанный-Черный похищал у Бартнера пианино — он вызвал Евсея Вайтинена доставить пианино в Териоки. Вайтинен говорит: — У нас воровать нельзя, я это пианино не повезу. — Вези.— Не повезу.— Вези, я продам пианино, а деньги пошлю Бартнеру.— Нет, Бартнер не такой человек, он скажет: мне деньги не нужны, отдавай пианино.— И не повез пианино Евсей.— Тогда, пожалуйста, увези его отсюда назад. (Пианино было довольно далеко от дачи Бартнера.) — Нет, не повезу. — Перевертанному-Черному стало дурно. У него отнялся язык. Он весь почернел. <...>
«Когда он украл пианино и его поймали, он стал говорить, что кончит жизнь самоубийством. Со старухой Гёц они ловко устроили торговлю краденых вещей».
21 февраля 1925 г.
Бедная Анна Ивановна Ходасевич с голоду пустилась писать рецензии о кино. Была на интереснейшей американской фильме, но рецензию пишет так:
«Опять никчемная америк. фильма, где гнусная буржуазная мораль и пр.» — Иначе не напечатают, — говорит она, — и не дадут трех рублей!
Из Госиздата к Замятину. И он и она упоены триумфами во «Втором Художественном». Триумфы были большие, вполне заслуженные. Он рассказывает, что 6 ночей подряд пьянствовал с актерами после этого. На представление приезжала его мать. О жене Тихонова говорят не хорошо. Он арестован, а она по театрам. Норовит продать его мебель. Денег он оставил ей 90 червонцев, а она жалуется, что у нее ни копейки и пр.
Есть слухи, что Щеголева привлекают за систематическое хищение из архива, во главе которого он был поставлен. У меня много обновок.
1 апреля 1925 г.
Читал Добролюбова: какие плохие писал он стихи. И умело пользовался их бездарностью: предлагал их читателю в виде пародии на другие плохие стихи. Напр., на стихи Розенгейма. Говорили: как ловко обличил он плохого поэта. А он и в самом деле лучше не мог. Это очень самоотверженно с его стороны.
6 апреля 1925 г.
Мих. Кристи, председ. Главнауки здешней, во всех своих спичах садится в лужу. Недавно на юбилее Ив. Вас. Ершова в театре сказал: «Правда, вам пора сойти со сцены, п. ч., действительно, вы потеряли голос». А на юбилее Кони: «Вы сделали уже все, что могли, пожелаем же вам мирной и безболезненной кончины». …Салтыков был ужасный ругатель — и про всех отсутствующих, хотя бы и так наз. друзей, всегда отзывался дурно. Напр., о Лихачеве: Лихач, устраивал в течение многих лет все денежные дела Салтыкова, покупал акции и проч. Предан он был Салтыкову, как собака. И вот однажды Салт. говорит: Экой мерзавец этот Лихачев. — Отчего? — с испугом спросил Кони. — Да вот уже 3 часа, а он до сих пор не приходит из банка. Должно быть, протранжирил мои деньги, спустил, убежал...
Или об Унковском. Тот приезжал к Салт. гостить в деревню. «Зачем приезжал? Дурак! Проиграл мне 300 р. Стóило приезжать!» и т. д. <...>
8 апреля 1925 г.
Вчера в час дня у Сологуба: Калицкая, Бекетова, я. Ждем Маршака. Заседание учредительного бюро секции детской литературы при Союзе Писателей. У Сологуба сильно поредели волосы, но он кажется не таким дряхлым. Солнце. Даже душно. Сначала говорил о Шевченко. Сологуб: «Шевченко был хам и невежда. Грубый человек. Все его сатиры тусклы, не язвительны, длинны. Человеческой души он не знал. Не понимал ни себя, ни людей, ни природы. Сравните его с Мистралем. У Мистраля сколько, напр., растений, цветов и т. д. У Шевченко одна только роза да еще две-три. Шевченко не умел смотреть, ничего не видел, но — он умел петь. Невежда, хам, но — дивный, музыкальный инструмент...» Потом пришел Маршак навеселе.
13 апреля 1925 г.
В воскресение был у меня И. Бабель. Когда я виделся с ним в последний раз, это был краснощекий студент, удачно имитирующий восторженность и наивность. Теперь имитация удается хуже, но я и теперь, как прежде, верю ему и люблю его. Я спросил его:
— У вас имя-отчество осталось то же?
— Да, но я ими не пользуюсь.
Очень забавно рассказывал о своих приключениях в Кисловодске, где его поместили вместе с Рыковым, Каменевым, Зиновьевым и Троцким. Славу свою несет весело. «Вот какой анекдот со мною случился». Жалуется на цензуру: выбросила у него такую фразу: «Он смотрел на нее так, как смотрит на популярного профессора девушка, жаждущая неудобств зачатия».
13 мая 1925 г.
Был вчера на панихиде — душно и странно. Прежде на панихидах интеллигенция не крестилась — из протеста. Теперь она крестится — тоже из протеста. Когда же вы жить-то будете для себя — а не для протестов?
25 марта 1926 г.
Таня Чижова на днях показала мне по секрету письмо от Кустодиева. Любовное. На четырех страницах он пишет о ее «загадочных глазах», «хрупкой фигуре» и «тонких изящных руках». Бедный инвалид. Прикованный к креслу — выдумал себе идеал и влюбился. А руки у Тани — широкие, и пальцы короткие. Потом, идя по Фонтанке из «Красной», мы встретили жену Кустодиева. Милая, замученная, отдавшая ему всю себя. Голубые глаза, со слезой: «Б. М. заболел инфлуэнцей». Она через минуту — старушечка.
15 марта 1935 г.
Меня пишет Игорь Грабарь. С трудом сижу ему каждый день по 3, по 4 часа. Портрет выходит поверхностный и неумный, да и сам Грабарь, трудолюбивая посредственность с огромным талантом к карьеризму, чрезвычайно разочаровал меня. Мы читали во время сеансов «Историю одного города» — и он механически восклицает:
— Это чорт знает как здóрово!
И все больше рассказывает, сколько ему стоил обед, сколько ему стоил ужин…
29 марта 1935 г.
Была Барто: проведала, что у меня есть статейка для «Правды» о Венгрове, и пришла уговаривать, чтобы я не печатал ее. Говорит она всегда дельные вещи, держится корректно и умно — но почему-то очень для меня противна.
26 апреля 1935 г.
Тынянов… Очень зол на Мирского. Чудесно показывал, как Мирский прямо из Лондона приехал к нему и задавал ему вопросы: — Вы в университете? — Нет. — Вы в Институте Истории Искусств? — Нет. — Где же вы читаете лекции? — Нигде... и т. д. А потом оказалось, что он поместил за границей злейшую статью о Тынянове, где между прочим писал: «Отношение Т. к Советской власти отрицательно» или что-то в этом роде.
19 декабря 1935 г.
Тынянов…
О Маршаке. «Ну что это за талмуд:
Что мы сажаем,
Сажая леса?
Так в хедерах объясняют детям:
«Сажая леса, мы на самом деле сажаем...»
И как неграмотно:
Мачты и реи — держать паруса.
Почему держать? И откуда это неопределенное наклонение? Когда читаешь Маршака, кажется, что читаешь исключения в латинской грамматике
А е с
I n t
ar ur us
Суть nertrius».
«А Ильин! Я ездил вместе с ним, с Маршаком, Фединым и Прокофьевым повидаться с Роменом Ролланом. Нас вызвали от Горького... Очень была любопытная встреча. А потом оказалось, что Маршак в качестве больного человека (это он-то болен!) захватил себе отдельный номер, а мне как здоровому (это я-то здоров) пришлось поселиться вместе с Ильиным. И тут я увидел, что Ильин — это и есть Поручик Киже. Ничего человеческого, никакой индивидуальности, никаких человечьих интересов. Кроме мыслей о карьере — ничего. Не человек, а ворох старых газет. Пришел ко мне бактериолог, брат Вени, замечательный ученый, и тот ему говорит: «Вы бактериолог, я тоже думаю заняться бактериологией». Он делает одолжение бактериологии, что займется ею. Потом оказалось, что он в этом деле совершенный профан — и вообще глубочайший невежда» и т. д., и т. д.
Рассказал Тынянов, как он был у Горького и виделся с Роменом Ролланом...
«Вообще в нем нет никакой пошлости. Он серьезно возражал против того, что у нас делают детей вундеркиндами — портят их всякими газетными хвалами, объявляют «юными дарованиями» и проч. Очень глубокий и подлинный человек.
Жена его жаловалась, что Аросев, пригласивший Ромена Роллана к себе в гости, не позаботился очистить постель от клопов, и первые две ночи бедный Роллан не заснул ни на миг. Сам Роллан не только не жаловался, а сделал попытку прекратить этот разговор. Горький же сказал:
— Аросев — совершенно глупый человек, — таким тоном, будто похвалил».
7 января 1936 г.
…в какой-то кабак в Кисловодске вошел Ал. Толстой, когда там сидела небольшая компания, в том числе Тынянов и Мирский. Тынянов считал Мирского твердокаменным, но Толстой вошел так важно и поглядел на всех таким «графским» оком, что тот вскочил «разрешите представиться». Толстой подал ему два пальца.

Много говорил Тынянов о Горьком, котор. очаровал его сразу. «Горький человек безвольный, поддающийся чужому влиянию, но человек прелестный, поэтический, великолепный (и в жизни) художник».




П. С. Парфёнов о конце колчаковщины. Часть II

Из книги Петра Семёновича Парфёнова "Гражданская война в Сибири, 1918-1920".

В начале декабря партизанские отряды Амурской и Приморской областей, руководимые офицерами старой русской армии: Серышевым, Шиловым, Певзнером, Мельниковым, Владивостоковым, Целищевым, Лазо, Ильюховым и др., вступают в решительные и упорные бои с японцами и прерывают сообщение между Благовещенском — Хабаровском, Никольским — Иманом. Их повсеместно поддерживает крестьянство, несмотря на выжигание японо-карательными отрядами даже только «заподозренных в укрывательстве» сел и деревень...
19 декабря восстают против остатков сибирского народоправчества рабочие Черемховских копей; 21-го поворачивают свои штыки против атаманов и призванные защищать их солдаты нижнеудинского гарнизона; 23 декабря происходит восстание иркутского гарнизона.
Отрезанный восставшим народом от своей новой столицы — Иркутска, Колчак со своим штабом успевает только взвыть о «немедленной помощи» к своему недавнему «врагу и изменнику родины» атаману Семенову и приказом от 23 декабря, за № 240, назначает его главнокомандующим всеми войсками Дальнего Востока и иркутского военного округа, награждая чином генерал-лейтенанта.
[Читать далее]Но еще до этого наступают полное разложение и развал в самом народоправческом правительстве.
Оскорбленный далеко нелестной оценкой действий омского правительства со стороны чехо-словаков и оптимистически настроенный подавлением гайдовского восстания во Владивостоке, имея в виду и в дальнейшем помощь со стороны японских войск, — Колчак, 25 ноября, телеграммой из своего поезда в Иркутск Пепеляеву и Третьякову, приказывает:
«Ознакомившись с чешским меморандумом от 13 ноября за подписями Павлу н Гирса, повелеваю: 1) прекратить всякие сношения с этими лицами, как вступившими на путь политического интриганства и шантажа, и 2) войти со срочным представлением через Сазонова к чешским и союзным правительствам с предложением отозвать названных лиц из России, с заменой их другими, могущими вести себя более прилично. № 216. Адмирал Колчак».
Но только что приехавший в Иркутск Пепеляев, увидевший невыгодность для иркутского правительства конфликта с чехословаками, спешит нервно и растерянно предупредить Колчака:
«Иркутск, 26 ноября. Секретно. Верховному правителю. Полагаю, что ответственное решение, равносильное разрыву сношении, должно было быть мне предварительно сообщено, дабы я мог дать совет.
Я бы высказался за протест, но не в таких выражениях, непринятых в международных сношениях. Может, вам угодно было бы не последовать моему совету, но вы все же не оставили бы ею без внимания.
Здесь мне с большими усилиями удалось было сменить активно-враждебное к правительству отношение чехов — выжидательным. Серьезность бывшей здесь обстановки вы усмотрите из моего доклада. Теперь мне нанесли удар этой телеграммой. Сегодня ко мне явился доктор Благож и официально спросил, ссылаясь на эту телеграмму, заявляю ли я о разрыве сношений. Я ответил, что сделаю дополнительное сношение и тогда отвечу.
Ходатайствую об отмене этой телеграммы, и, если вы признаете существенными мои соображения, не издавать столь важных актов без предоставления мне возможности высказать свое мнение. Предсовмин Пепеляев».
Но Колчак, под влиянием своего японофильствующего штаба, долго не соглашался отменить и извиниться перед чехо-словакамн, и только дальнейшие события вынудили его это сделать.
Еще совсем недавно клявшийся в мощности и силе омских войск, а теперь окруженный со всей своей армией на ст. Боготол рабоче-крестьянскими отрядами, руководимыми старыми офицерами — Щетинкиным, Кравченко и др., генерал Пепеляев 9 декабря ультимативно взывает к Колчаку:
«Умоляю последний раз о немедленном издании акта о созыве сибирского Учредительного Собрания, в лице которого сам народ возьмет в свои руки устройство Сибири и изберет сибирское правительство... Мы действуем исключительно во имя зашиты родины от большевиков и ждем согласия вашего до 24-го часа сегодняшнего дня... Мы честно, открыто и долго убеждали вас в необходимости этой меры и получили от вас принципиальное согласие. Но время не ждет, и мы говорим вам теперь, что во имя родины мы решились на все...
Нас рассудят бог и народ. Командующий первой армией генерал-лейтенант Пепеляев».
Но Колчаку уже не до разговоров об Учредительном Собрании. Ему приходится подумать и о своей личной безопасности.
12 декабря командующий чехо-словацкими войсками генерал Сыровой заявляет приехавшему в Иркутск генералу Жанену, что, в случае непредоставления чешским эшелонам первенства эвакуации на восток, он... не ручается за последствия. И приказом главнокомандующего иностранными войсками чехо-словакaм предоставляется право первыми двигаться на восток, ввиду чего чешские солдаты на местах начинают отбирать паровозы и выгонять из вагонов даже омских командующих, сенаторов, министров и генералов.
Основываясь на соответствующем распоряжении, чехо-словаки в своем паническом бегстве на восток отбирают паровоз и выселяют из поезда даже самого омского главнокомандующего генерала Каппеля, который за такое поругание над его личностью и «русским оружием» вызывает генерала Сырового на дуэль. Последний отвечает Каппелю, что охотно принимает его вызов... «только после эвакуации чешских войск из Сибири»...
14 декабря Колчак обращается к министру иностранных дел своего правительства Третьякову с настойчивым требованием «повлиять на генерала Жанена, чтобы он сделал распоряжение о беспрепятственном пропуске его поезда в Иркутск».
Но Жанен 15 декабря заявляет, что он бессилен «облегчить участь адмирала».
Тогда Третьяков выезжает в Читу к Семенову на поклонение, и забайкальский атаман спешит на выручку застрявшим на линии жел. дор. омским генералам нижеследующей шумной телеграммой:
«Чехоштаб, генералу Сыровому, копия: верховному правителю, подполковнику Сыробоярскому, генералу Жанен, предсовмину, главнокомандующему генералу Каппелю, комвойсками генералу Артемьеву, генералу Оглоблину, Оой, Розанову, Гревсу, Хорвату, атаману Калмыкову, атаману Кузнецову, войсковому старшине Магомаеву, полковнику Малиновскому.
Братья чехо-словаки! Глубоко ценя вашу героическую, совместную с русским народом, борьбу во имя общеславянских идей, сначала на войне с общим врагом славянства, а затем с врагом русской государственности — большевиками, я всегда с беззаветным и глубоким уважением относился к вам, видел в вас братьев по духу и крови и считал, что ваша историческая помощь России и славянству не имеет себе равной на всем протяжении веков.
Но ныне мною получены данные о том, что, благодаря распоряжениям и действиям чехо-словацкого командования, на линии железной дороги, находящейся под вашей охраной, задерживаются поезда верховного правителя, главнокомандующего армии, предсовмина, нарушается связь между отходящими войсками и высшим командованием, остановлено больше сотни эшелонов с ценным воинским и государственным грузом, а вперед двигаются только чешские эшелоны...
Братья, остановитесь! Опомнитесь!
За что и во имя чего вы, прекрасно вооруженные, снабженные, здоровые, способные к бою, не хотите помочь своей старшей сестре — России, находящейся ныне в тяжелом положении.
Я обращаюсь к вам, как к братьям: остановитесь, помогите в последней борьбе за Россию; станьте с открытой грудью против врагов человечества, беспощадно добивающих в оставляемых, благодаря вам, эшелонах больных и раненых воинов, детей и женщин.
Во имя братства славян, во имя человечества и долга сильных перед слабыми я требую от вас исполнения вами долга сильных и прекрасно вооруженных здоровых людей. Остановите потоки безвинно и беззащитно льющейся крови.
Я требую немедленно и беспрепятственно пропуска вами до Иркутска поездов с высшим русским командованием, ранеными воинами, семьями бойцов и ценностями, составляющими последнее народное достояние государства Российского.
В случае неисполнения вами этого требования, я, с болью в сердце, пойду и всей имеющейся в моем распоряжении вооруженной силой заставлю вас исполнить ваш долг перед человечеством и замученной сестрой — Россией. Атаман Семенов».
Но Сыровой вместо помощи, требуемой от него забайкальским атаманом, отвечает ему: «Попробуйте».
И положение сибирских атаманов делается совершенно безнадежным. А 24 декабря восстают рабочие и войсковые части в г. Иркутске, и само всероссийское иркутское народоправческое правительство перебирается из г. Иркутска в поезд к генералу Жанену...
Начинают трусливо разбегаться по иностранным эшелонам от Колчака даже верные чины его штаба. Генералы: Иностранцев, Антонович, Рябиков, полковники: Гловацкий, Слижиков и др.— оставляют своего верховного главнокомандующего, несмотря на категорическое воспрещение и телеграммы о их задержании.
В Иркутске ему остаются верны только два юнкерских училища, кадетский корпус и егерский батальон, которые, под руководством генерала Сычева, долго выдерживают натиск на них со стороны восставших частей. Но и они в ночь на 4 января оставляют столицу сибирского народоправчества, несмотря на помощь им трех семеновских броневых поездов, под командованием нового командующего иркутским военным округом генерала Скипетрова.
Они успевают только захватить часть награбленного имущества да тридцать одного «заложника» из арестованных накануне местных общественных деятелей.
Совершенно растерявшемуся, потерявшему надежду и веру как в иностранных друзей, так и в своих ближайших помощников, верховному правителю и главнокомандующему адмиралу Колчаку ничего больше не остается, как «отречься от власти», что он, нервно и решительно, и делает.
Но он остается верным самому себе и своим принципам и даже несуществующую власть «передает в пользу генерала Деникина», уже тоже несуществующего.
На другой день, т.-е. 5 января, примеру своего правителя следуют и остатки его совета министров, которые в иностранном вагоне «отрекаются от власти» в пользу образовавшегося в Иркутске революционного политического центра.
Сибирское всероссийское правительство перестает существовать.
С этого дня с терроризованного населения Сибири снимется даже его официальная народоправческая вывеска...
Иностранные генералы, растерявшиеся перед революционным энтузиазмом рабоче-крестьянской Сибири, предпринимают всяческие меры, лишь бы спасти хоть самого Колчака.
По распоряжению из Парижа, генералы Жанен и Сыровой назначают для поезда адмирала Колчака «надежную охрану чехословаков», которой предписывается «ни в коем случае не выдавать адмирала местным советским властям», и его со свитой и остатками штаба усиленно двигают вперед.
Но 9 января становится известным, что все заложники, взятые Сычевым и переданные семеновцам, несмотря на требования иностранного командования об их освобождении, по распоряжению атамана Семенова, 5-го числа утоплены в Байкале.
Убийство этих заложников настолько било но самолюбию иностранных генералов и дипломатов и настолько было жестоко по своему зверству, что даже чехо-словацкое командование, в своей газете «Чехо-словацкий Дневник» от 10 января, возмущенно заявляет:
«Расследованием союзной следственной комиссией устанавливаются все отвратительные, по своему зверству, подробности инквизиции, произведенной с беспримерной бесчеловечностью и жестокостью на озере Байкал.
Нарисованная союзным следствием картина должна вызвать в каждом чувство отвращения и протеста против варварской мести над политическими противниками, так как оно противоречит всем человеческим понятиям и является насмешкой над международным правом в отношении политических заложников.
Это следствие говорит: 5 января пароход «Ангара» привез на станцию Байкал 30 мужчин и 1 женщину, связанных веревками, в сопровождении 30 офицеров и около 35 солдат. Все арестованные были помещены на ночь в буфете III класса.
Рано утром 6-го заложники вновь были переведены на «Ангару» и увезены в направлении села Лиственичное... Нашлось несколько палачей — один из них контрразведчик Грант, известный по своей деятельности в Омске и Екатеринбурге, который при помощи семеновских солдат и офицеров приступил к «ликвидации» арестованных, согласно методам атамана Семенова и Калмыкова. Несчастных били и убивали нагайками, ломами и палками. Выводили по одному из трюма на палубу и сбрасывали в Байкал...
К вечеру того же дня, в 5 часов, «Ангара» возвратилась на ст. Байкал...
Следственной комиссией из представителей союзных держав установлено, что зверское убийство на Байкале произведено по распоряжению начальника читинской контрразведки Черепанова, а главными исполнителями этого распоряжения являются: зауряд-капитан Грант, войсковой старшина Сыпаев, штабс-капитан Гадлевский, полковник Сипайло, казак Михаил Карапетов, агент контрразведки Гокосов, солдат Гладышев, полковник Понтович и агент контрразведки Молчанов.
В числе убитых были: бывший товарищ министра внутренних дел сибирского временного правительства Михайлов, член Учредительного Собрания Борис Марков, штабс-капитан Петров, Вера Ермолаева и др.».
Этот садический разгул агентов забайкальского атамана предрешил судьбу адмирала Колчака.
После этого Сыровой заявляет Жанену, что чехо-словацкое командование «не может и не в состоянии в дальнейшем охранять Колчака: настойчиво требуют его выдачи не только русские власти, но и наши войсковые части...».
И с молчаливого вынужденного согласия французского генерала, личного друга Колчака и неумолимого агента заграничных капиталистов, — 15 января прибывший на станцию Иркутск поезд бывшего верховного правителя, по распоряжению чехо-словацкого командования и дипломатического представительства, в лице Сырового, Гирса, Павлу и Благожа, был передан иркутским революционным властям. И Колчак, Пепеляев и другие «корифеи омского всероссийского народоправства» в тот же день из поезда были переведены в иркутскую областную тюрьму.
Участь их была уже предрешена не только всею кошмарною кровавою бывшею деятельностью омского народоправчества, но и перед этим совершенным на о. Байкал новым бесчеловечным семеновским зверством.
7 февраля адмирал Колчак и Пепеляев, ввиду попыток их освобождения отступающими отрядами Каппеля, постановлением иркутского революционного трибунала были присуждены к смерти и расстреляны.