May 24th, 2019

П. С. Парфёнов об интервентах, атаманщине и белом терроре

Из книги Петра Семёновича Парфёнова "Гражданская война в Сибири, 1918-1920".

Японское правительство уже с давних пор было убеждено в своем праве требовать от будущего (фактического) всероссийского правительства соответствующих компенсаций за «помощь, оказанную ему японскими штыками», а японские купцы уже успели скупить почти все промышленные предприятия русского Дальнего Востока или влезть «компаньонами» в эти предприятия, а местами даже самую территорию они привыкли уже считать своею колонией.
И теперь наступило неожиданное крушение всех их планов.
Ведь если, по примеру Европы и Америки, отозвать японские войска, — для токийских капиталистов это было равносильно лишиться возможностей получить «долг за помощь», расписаться в безрезультатности миллионных расходов, истраченных на сибирскую экспедицию, лишиться своего влияния на русском Дальнем Востоке и даже, может быть, в северной Манчжурии, Корее и у себя, в Японии.
И не решая окончательно вопроса о своей дальнейшей линии поведения в Восточной Сибири, японское правительство решает «пока что» теперь же усилить свои войска в Забайкалье еще одной дивизией с «целью задержать большевиков в их движении вперед».
А 15 января, когда советские войска, при участии американских и активной помощи чехо-словацких войск, разоружают семеновскую дивизию, занимают забайкальские тоннели и вскоре Верхнеудинск, — японский военный министр Танака отдает срочное распоряжение 13-й дивизии, расположенной в городах Таката и Матсумото, отправиться на помощь семеновским и японским войскам, находящимся в Забайкалье.
И с первых чисел февраля японские войска устраивают вооруженный барьер советскому движению на Дальний Восток.
Но с этих же пор японцы остаются совершенно одинокими, и соотношение сил резко меняется: чехо-словацкие и американские войска встают, хотя и пассивно, на сторону рабоче-крестьянской Сибири; японские — на сторону остатков колчаковщины, активно выражая им свою помощь.
[Читать далее]
Бессильные в своей ненависти к русской революции, японские и русские жандармы сделали все для того, чтобы все разрушить, умертвить, уничтожить...
Не стало в живых еще нескольких тысяч лучших, сильных и молодых русских людей: они сделались жертвами нового белого террора; только в Никольске, Хабаровске и Шкотово японцами было заколото, изрублено и расстреляно больше двух тысяч русских солдат и офицеров.
Вместе с ними погибли и лучшие их вожди, самоотверженные русские офицеры — члены военного совета — Луцкий, Лазо, Сибирцев: всех их сожгли в паровозной топке.

Почти одновременно с выступлением японцев в Приморской области англо-французский штаб натравливает на Советскую Россию польских помещиков. Но и на Западе замыслы капиталистов терпят полную неудачу: польская армия, после неожиданного выступления и захвата нескольких русских городов, вскоре ударом красных войск повертывается обратно и бежит. Война с Польшей только укрепляет Советскую власть, популяризируя ее даже в среде правых групп.
Победа Советской России на западе предрешает вопрос об окончании гражданской войны и на Дальнем Востоке.
Атамановские отряды, получив возможность после японского выступления пытать и расстреливать, спешат в бессильной злобе удовлетворить свои инстинкты из-за угла.
28 мая группой казачьих офицеров схватывается на ст. Иман и бросается в топку паровоза уполномоченный временного правительства по Иманскому уезду Кустовинов.
14 июня та же группа офицеров, во главе с есаулом Бочкаревым, предательски уводит со станции Уссури командующего Никольск-Уссурийским военным районом поручика Андреева и зверски его убивает.
19 июня сотник Коренев, во время своего визита, убивает уполномоченного временного правительства по Хабаровскому району П. Уткина и его секретаря Граженского.

С уходом японских войск из Забайкалья ослабевает и вскоре кончается последняя и самая жестокая страница гражданской войны; приходит конец одному из наиболее ужасных и кровавых садистских разгулов — читинско-нерчинско-даурскому, где больные и тупоголовые атаманы своим бытием практически воскресили древние времена инквизиции и застенков с их раздирающими живую душу и совершенно отуманивающими разум страданиями.
Здесь за долгие годы практики все, даже маленькие, атаманы выработали свои норовы, свою систему пыток и убийств. И если в Западной и Восточной Сибири тюрьмы, застенки, военно-прифронтовые полевые суды и т. д. существовали преимущественно для революционеров и вообще замешанных в «политике», — в Забайкалье это преимущество принадлежало всем, кого можно было ограбить и чья физиономия «не внушала доверия», будь то революционер или харбинский спекулянт — безразлично.
В ночь на 4 февраля в Даурии было расстреляно 65 чел., «заподозренных в большевизме», в числе их не было ни одного коммуниста и были только: один меньшевик и эс-эр и кооператоры Катков и Громов; остальные все были убиты или за «хорошие сапоги», или за «плохую физиономию». Впрочем, семеновский офицер Васильев был расстрелян потому, что его родной брат оказался в крестьянском партизанском отряде. Когда он был взят в плен, офицер попытался взять его на поруки, чем и обнаружил свое «родство с большевиком».
Почти в то же время на ст. Оловянной, в числе l8-ти заподозренных железнодорожных служащих, по распоряжению полковника Степанова был расстрелян местный аптекарь только за то, что он не смог дать нужного ему порошка.
В марте месяце сотником Торчиновым и полковником Сумароковым на ст. Карымская была арестована, а затем брошена в топку паровоза броневика беженка из Советской России, у которой оказалось много денег, а на пальце драгоценный перстень.
14 июня по распоряжению помощника коменданта ст. Даурия поручика Забиякина был избит до смерти шомполами казак Полтавской станицы Чемаков только потому, что он не захотел поступить добровольцем в отряд барона Унгерна.
20 июня с поезда были сняты и, по приказу коменданта поселка Даурии полковника Ловренца, расстреляны студенты Абрам Ольховский и Гилель Кантер лишь за «еврейские физиономии».
Вот краткая иллюстрация тех провинностей, за которые десятки тысяч людей были убиты в народоправческом царстве забайкальских атаманов...
Но над всеми забайкальскими атаманами целою «головой выше» стоял бывший гвардейский офицер, командир роты личного конвоя царя — барон Унгерн-Штернберг, которого атаман Семенов, еще будучи социалистом-революционером и комиссаром Керенского, захватил с собою из Петрограда, в надежде в будущем при его посредстве попасть в придворные царского двора.
Волосы становятся дыбом, и судороги охватывают душу только при одной мысли попасть в «район действий» этого наиболее выродившегося члена русско-немецкого самодержавного абсолютизма.
«Не понравиться барону — значит свиданье с праотцами», — вот, полная кровавого трагизма, отчаяния и безумного кошмара местная поговорка, определяющая нравственный облик и убеждения этого царского аристократа-садиста.




П. С. Парфёнов об итогах гражданской войны в Сибири и на Дальнем Востоке

Из книги Петра Семёновича Парфёнова "Гражданская война в Сибири, 1918-1920".

…только несколько человек: Болдырев, Розанов, Колчак, Хорват и Андогский — являются «настоящими царскими генералами», служившими буржуазии не из-за карьеры, а по убеждению.
По приблизительным статистическим данным, гражданская война в Сибири и на Дальнем Востоке стоила русскому народу около миллиона человеческих жизней; нет почти ни одного села, деревни, поселка, не говоря — города, где бы не было жертв этой войны. Причем с той и другой стороны подавляющее большинство убитых и искалеченных падает на рабоче-крестьянское население.

Разрушено, сожжено, уничтожено даже то, что строилось большими усилиями и, казалось, нужно было всем одинаково: отступая под напором советских сил, войска белогвардейских правительств взорвали за собою все железнодорожные мосты уральских, сибирских и дальне-восточных железных дорог.
Только в Алтайской, Енисейской, Приморской и Амурской губерниях карательными отрядами польских, сербских, чехо-словацких и пр. войск было сожжено около 40.000 крестьянских хозяйств, не говоря уж о том, что гражданская война способствовала всеобщему разрушению даже в районах, отдаленных от ее непосредственного влияния.
...
Но гражданская война, как и всякая война, имеет не только хозяйственные, материальные минусы. Она породила собой сотни тысяч людей без определенных профессий, недоучек, физически и нравственно больных, отвыкших трудиться и мыслить. Сделать вновь их полезными обществу, научить и заставить их работать, убить в них скептицизм, звериные инстинкты, апатию — тоже не легкая задача.
Таковы итоги гражданской войны в Сибири и на Дальнем Востоке...



Чуковский о творческой интеллигенции. Часть III

Из дневников Корнея Ивановича Чуковского.

10 апреля 1936 г.

Ездил в Сокольники с Янкой Купалой. Тихий, скромный, приятно-бесцветный человек.

4 января 1941 г.

Шолохов говорил о «Саше Фадееве»: «Если бы Саша по-настоящему хотел творить, разве стал бы он так трепаться во всех писательских дрязгах. Нет, ему нравится, что его ожидают в прихожих, что он член ЦК и т. д. Ну, а если бы он был просто Фадеев, какая была бы ему цена?»

11 февраля 1941 г.

Позвонил дней пять назад Шолохов: приходите скорей. Я пришел: номерок в «Национале» крохотный (№ 440) — бешено накуренный, сидят пьяный Лежнев, полупьяная Лида Лежнева и пьяный Ш-в. Ниже — в 217 № мать Ш-ва, которую он привез показать врачам. Был в Кремлевке консилиум. Но больно было видеть Ш-ва пьяным, и я ушел.

[Читать далее]

29 октября 1942 г.

Был в Москве. Вернулся. Третьего дня Толстой сказал мне, что Фадеева зовут «Первый из Убеге». Никита Богословский сказал Погодину:

«Ну что ваши «Кремлевские прейскуранты»?» О Михоэлсе он сказал: «депутат Ветхого Завета».

2 июня 1942 г.

Шолохов завтра утром улетает на Дон. Сидит в «Национали», трезвый, печальный. …

1 января 1944 г.

Был вчера у Михалкова, он всю ночь провел у Иос. Вис. — вернулся домой в несказанном восторге. Он читал Сталину много стихов, прочел даже шуточные, откровенно сказал вождю: «Я, И. В., человек необразованный и часто пишу очень плохие стихи». Про гимн М. говорит: «Ну что ж, все гимны такие. Здесь критерии искусства неприменимы! Но зато другие стихи я буду писать — во!»

29 июня 1944 г.

Горький не верил Книпперше, будто Чехов, умирая, произнес «Ich sterbe» («я умираю»). На самом деле он, по словам Горького, сказал: «Ах ты стерва!»

21 августа 1946 г.

Мережковские, оказывается, были заядлыми гитлеровцами и получали подачки от Муссолини. Эти богоискатели всю жизнь продавались кому-ниб. Я помню их, как они лебезили перед Сытиным, перед Румановым. Помню скандал, когда Суворинцы в «Нов. Вр.» напечатали их заискивающие письма к Суворину…

1 мая 1952 г.

Зашла речь об Алексее Толстом… Толстой слушал скорбные стихи своей брошенной жены Крандиевской — она писала в этих стихах, сколько страданий причинило ей его отношение к ней, а он сказал:

— Туся с каждым годом пишет все лучше и лучше. Ну, Туся, прочти-ка еще.

6 февраля 1954 г.

Говорил Катаев…

«Маяковского втянул в детскую л-ру я, — говорит он. — Я продал свои детские стишки Льву Клячке и получил по рублю за строку. Маяк., узнав об этом, попросил меня свести его с Клячкой. Мы пошли в Петровские линии, — в «Радугу», и Маяк. стал писать для детей».

18 июня 1954 г.

Сегодня был у Федина... Заговорили об Эренбурге. «Я, — говорит он, — был в Кремле на приеме в честь окончания войны. Встал Сталин и произнес свой знаменитый тост за русский народ — и Эр. вдруг заплакал. Что-то показалось ему в этом обидное».

12 ноября 1957 г.

Был у меня сегодня Твардовский… и говорил обо многом вполне откровенно. Об Эренбурге: «бездарно переводит франц. поэтов, и читая его низкопробные вирши, я не верю ни в его романы, ни в его стихи. Вообще по стихам можно сразу узнать человека. Как-то я заболел — пришел врач — у меня было растяжение жил, он прописал лекарство, а потом говорит: рад, что познакомился с вами, я ведь тоже пишу стихи — и прочитал такую галиматью, что я ужаснулся: неужели такой идиот может лечить людей. Сразу увидел, что и врач он никудышный». <...>

О Маяковском: «Прятали отзыв Ленина о «150 миллионах» — и всячески рекламировали его похвалу «Прозаседавшимся». И 25 лет заставляли любить Маяковского. И кто относился к нему не слишком восторженно, тех сажали, да, да, — у меня есть приятель, который именно за это и был арестован — за то, что не считал его величайшим поэтом...»

К Барто относится с презрением…

2 декабря 1957 г.

Сегодня юбилей Маршака. Я должен выступить — так хотел Твардовский и так хочет Маршак. Вчера я почувствовал, что и Алянский и Конашевич уверены, будто я участвую в чествовании Маршака из тактических соображений, неискренне. Почему-то они не хотят поверить, что, несмотря на все колоссальные недостатки Маршака, я люблю его талант, люблю его любовь к поэзии, его юмор, то, что он сделал для детей — и совершенно отрешаюсь от тех каверз, кои он устраивал мне. Он насквозь литератор. Ничего другого, кроме литератора, в нем нет. Но ведь это же очень много.

На днях были у меня Казакевич и Алигер. Алигер, замученная свалившейся на нее катастрофой, понемногу выползает из-под бессонниц и слез. Теперь она (и Казакевич) ударились в смех и без конца говорят смешное, от к-рого кошки скребут: изыскивают, например, слова, из к-рых можно сделать имена и фамилии. Пров Акатор, Циля На, Геня Рал, Витя Мин, Злата Уст, Элек Тричка. Я хотел было предложить им Оскар Блять, но постеснялся. Сина Гоголь, Голгофман, Арон Гутанг.

3 декабря 1957 г.

Твардовский подвел меня ужаснейшим образом. Он упросил меня сделать содоклад о Маршаке на 20—25 минут. Я возился с этим содокладом 2 недели, изучал Бернса, Блэйка, сонеты Шекспира — и вдруг у Твардовского начался запой — он даже не пришел на юбилей (который состоялся вчера) — и возглавил все дело Сурков, который сказал мне, что может предоставить мне не больше 8 минут. Я скомкал свою речь на чествовании Маршака самым отвратительным образом, убежал как оплеванный — с ощущением полного провала. А сегодня мне звонили Паперный, Алигер и сам Маршак — и говорили, что речь моя была блистательна. Мне же больше всего понравился Назым Хикмет, который явился на секунду как солнечный луч — и сказал 10 талантливых слов.

25 декабря 1958 г.

Принц Афганский совсем стал домашним. Когда он проигрывает в козла, ему говорят:

— Ваше высочество, вы — козел!

Дегтярь зовет его «товарищ принц».

Беседовал с директором Константином Алексеевичем о Гладкове, и оба сошлись на том, что он скончался, гл. обр., от злобы. Злоба душила его. Он смертельно ненавидел Горького, считал Маяковского жуликом и ненавидел всякого, кто по его мнению коверкал русский язык. «Ужас, ужас! — говорил он. — Подумать только: говорят «тягловая сила» про автомобиль — между тем «тягло» это...» и т. д. И хватался за голову.

5 мая 1959 г.

Дважды был у Федина по делу Литнаследства. Хлопотал, чтобы он, председательствуя в Комиссии, созданной Академией Наук специально для рассмотрения вопроса о Лит. Наследстве («Новое о Маяковском»), сказал бы похвальное слово о Зильберштейне и Макашине. Второй визит нанес ему вместе с Макашиным. М. боится, что «Литнасл.» передадут в Институт Горького, где распоряжается Эльсберг — тот самый Эльсберг, по доносу которого (так утверждает Макашин) он и был сослан. «Из-за этого человека я узнал лагерь, войну, плен, этот человек мерзавец, и работать с ним я не буду». /От себя: то есть в противном случае от войны бы этот замечательный товарищ откосил?/

10 июня 1959 г.

Говорил с Маршаком о поэтах-символистах, почти все их фамилии начинались на б: Брюсов, Бальмонт, Белый, Бальтрушайтис, Блок.

— Да, да, — сказал он. — А Сологуб даже кончался на б. А Кузмин и сам был б.

23 августа 1961 г.

Нас догнал Твардовский... Заговорили о романе Федина «Костер» — «Чистописание». «Внутри пусто, но форма хорошая. Видно, что не знает, кто в деревне бригадир, кто председатель — никогда в жизни с этим не сталкивался. Но очень старателен». Паустовский — мещанин, влюбленный в красивость. Его автобиография ложь. «Волк вбежал в палатку, я схватил винтовку и уложил его на месте». «В Переделкино умирание талантов: Леонов — бывший талант, Фед. — бывший талант, Тихонов, Всев. Иванов. И вот еще Соболев. — Как должно быть ему страшно проснуться ночью — и вспомнить, что он — Соболев». (Рассказал историю с m-me Соболевой — и раком). Очень ругает Серг. Михалкова. «Ведь уже седой, а такой мазурик...» Рад, что отстоял Дороша о деревне, «в печати еще не было отзывов, но писем приходит много». Поезжайте по России — во всех книжных киосках найдешь нераскупленным роман Леонова «Русский лес». А его — о Толстом: жульничество. Ни одной мысли — одни вензеля. А начальство не видит, что это пирог с нетом, и он продал эту чушь за 10000 р.— Она вышла брошюрой. — Ведь читать невозможно — смехота. И т. д., и т. д.

7 марта 1962 г.

…каков Югов! Во время войны он здесь в Переделкине симулировал сумасшествие — и как пресмыкался предо мной! А я долго не знал, что он — симулянт, и очень жалел его.

17 февраля 1963 г.

О Бабеле. Всем врал даже по мелочам. Окружал себя таинственностью. Уезжая в Питер, говорил (даже 10-летней дочери соседей): еду в Калугу.

Когда у отца Бабеля, у которого в Одессе был склад земледельческих машин (Мал Кормика), делали обыск, его жена (мать Бабеля) закрыла мужа в комнате на ключ, чтобы он не проговорился. Обыск прошел благополучно: партийцы ничего не нашли. Но мать Бабеля выпустила своего старика слишком рано, он выскочил и показал партийцам фигу— «ну чтó, взяли! Уходите-ка ни с чем!» Те вернулись, вскрыли подполье и нашли там кучу долларов, золото и т. д.

Вчера черт меня дернул согласиться выступить в 268 школе с докладом о Маяковском. Кроме меня выступала сестра Маяковского, 79-летняя Людмила Маяковская. Ее длинный и нудный доклад заключался весь в саморекламе: напрасно думают, что Володя приобрел какие-нб. качества вне семьи: все дала ему семья.

Остроумию он научился у отца, чистоплотности от матери. Сестра Оля отличалась таким же быстрым умом, «у меня — скромно сказала она — он научился лирике. Я очень лиричная».

Выступала А. И. Кальма. Та прямо начала с саморекламы. «Сегодня у меня праздник. Вышла моя новая книжка». И показала книжку, которая не имеет никакого отношения к Маяковскому. Потом: «Всем, что я сделала в литературе (?!?), я обязана Маяковскому. Вся моя литературная деятельность» и т. д.

Потом рассказала, как Маяк. любил детей. Познакомившись с девочкой Витой, служаночкой, он каждый день встречал ее словами: «Вита немыта, небрита» и т. д. Это вовсе не значит, что он любил детей. Это значит, что он любил рифмы. У Маяк. была эта черта: услыхав чью-нб. фамилию, он немедленно подбирал к ней рифму…

18 марта 1963 г.

Паустовский рассказывал о житье-бытье Рыльского. Позвонишь к нему на квартиру — отзывается свора собак — в квартире их множество. Хозяин отгоняет их и предостерегает гостя: сюда не садитесь: грязно. А этот стул развалился и т. д. В комнатах беспорядок, сумбур. Куча родственников и какие-то приживальщики. Внизу под Рыльским живет Павло Тычина. Он не выносит громких звуков, страдает от каждого стука. Чтобы обезопасить себя от шума, идущего с верхнего этажа, он на свой счет «подковал» всю мебель Рыльского резиной. Но Рыльский, подвыпив, предлагает гостям и домочадцам:

— Давайте дразнить Тычину.

Гости начинают горланить дубинушку:

Англичанин мудрец, чтоб работе помочь,

Изобрел за Тычиной Тычину.

Это выводит Тычину из себя. Он прибегает с проклятиями... и остается, и сам принимает участие в хоре.