May 25th, 2019

Устрялов о колчаковщине

Из дневников Николая Васильевича Устрялова.

1919 год
Омск, 9 февраля
Общее политическое положение смутно, тревожно, неустойчиво. "Радости нет" -- это уже во всяком случае. На глазах ухудшаются отношения с союзниками, шевелится внутренний большевизм, с другой стороны нарастает самая черная и бессмысленная военная реакция. Жизнь все время, как на вулкане. Мало у кого есть надежда победить большевиков.
...нет, увы, это не новая Россия, это не будущее. Это - отживший старый мир, и ему не торжествовать победу. Грустно.
Это не авангард обновленной государственности, это арьегард уходящего в вечность прошлого.
Омск, 14 февраля
Вчера читал доклад о Советской России в заседании "Восточного Отдела Центрального Комитета Партии Народной Свободы". Говорил о мудрости Ленина и о силе большевиков. В общем, тревожные перспективы...
Омск, 20 февраля
Все усилия напрягает власть ради создания действительной, настоящей, а не игрушечной власти. Выйдет ли что?..
Омск, 4 марта
По-видимому, фатально назревает японская "ориентация" -- последняя ставка.
Омск, 6--7 марта
Кругом иностранцы -- слетелись на развалины...
Омск, 7--8 марта
Большевики, видимо, держатся крепко. Молодцы!
...
Vive la Russie revolutionnaire! Пусть мы боремся с нею, -- не признавать ее величия было бы близоруко и... непатриотично. Мы должны "до полной победы" продолжить нашу борьбу с большевизмом, но мы обязаны воздать ему должное.
[Читать далее]
Омск, 8--9 марта
Уже третье заседание обсуждается "ориентационная" проблема, или, конкретнее, японский вопрос (японцы -- варяги).
...
У большевиков более многочисленная и более совершенная (!) армия, чем у нас.
...
Войска наши посредственны, офицеров совсем мало, мобилизация проводится ставкой бессистемно и бессмысленно.
...у большевиков много офицеров и даже офицеров Генерального штаба, которые, впрочем, иногда "играют в поддавки".
Омск, 26 мая
Большевики -- как затравленные звери, умирают, но не сдаются. Честь им и слава! Возможно, что они попробуют и им удастся ближе сойтись с Германией и тем подбросить хвороста в угасающий очаг всемирной революции. Во всяком случае, жить все интереснее и интереснее становится. И за Россию все спокойнее. Откровенно говоря, ее будущее обеспечено -- вне зависимости от того, кто победит -- Колчак или Ленин...
Омск, 10--11 июля
В общем, тревожно. Начинаются там и сям "панические" разговоры, обыватели готовят чемоданы, "беднота" открыто радуется и поджидает большевиков. Говорят, и в сибирских деревнях настроение большевистское.
Омск, 14 июля
В тылу -- гнусная грызня генералов, обывательская паника, рост общественного недовольства -- верный спутник неудач.
Омск, 15--16 июля
Заседание "блока" -- о политическом положении. Отвратительное, гнусное впечатление. Сброд невежд, шумящий, ищущий "виновника" и, конечно, находящий его в Правительстве, Правителе, власти... Суждения "чем я хуже Сукина?", "отчего не выслушивают наших мнений о международной политике?", "мы должны им прямо сказать", и т.д.. и т. д. ... Какие-то казацкие полковники, едва ли не впервые попавшие в "высокое собрание", делающие "большую политику"... И вот -- общественное мнение...
Одни (Белорусов) хотят использовать чехов для фронта, другие (промышленники, казаки) мечтают о японцах -- и все это примитивно, наивно...
Омск, 20 июля
Сейчас вместе с делегацией омского "блока" был у Верхового Правителя... Говорил очень искренно, откровенно. Об "отсутствии порядочных людей", "трудном положении армии ("развал")", о союзниках. "Мое мнение -- они не заинтересованы в создании сильной России... Она им не нужна". О Японии, о наивности тех, кто думает, что стоит лишь ее попросить, и она пришлет дивизии... Об отвратительных злоупотреблениях агентов власти на фронте и в тылу. "Худшие враги правительства -- его собственные агенты". То же и у Деникина, то же и у большевиков -- "это общее явление, нет людей"...
Омск, 21 июля
Говоря о том, что союзники не хотят помочь России стать снова великой, он прибавил вчера: "Это мое мнение... Но ведь иногда приходится руководствоваться не внутренними убеждениями, а интересами государства... Политика в смысле попыток привлечения помощи союзников будет продолжаться...". Чувствовалось, что он лично считал бы нужным более независимый, самостоятельный тон в разговорах с союзниками. Но... он поддается доводам советников. То же в вопросе с Семеновым. "Разве я держал бы себя так во всей этой истории с Семеновым?"...
Омск, 25 июля
Все более и более заманчивою представляется Москва, хотя бы даже и большевистская.
Омск, 7--8 августа
Сейчас вернулся с заседания блока. Горячо обсуждался вопрос "реконструкции" власти. Глупо, гнусно, противно... Трещим...
Омск, 12--13 августа
Объявлен указ (или закон?) о мобилизации городского населения до 43 лет. Отсрочки и освобождения недействительны. Значит, призываться. Куда? Как?
...
Ну, а интриги не затихают, льются обильно во всех направлениях помои, душно, гадко... В народе повсюду большевизм, везде враждебная атмосфера, радостное ожидание. Тяжко.
Омск, 25 августа
Открылись агитационные курсы при Осведверхе. Читал вступительные лекции, потом беседовал со слушателями. Ощущается в них -- даже у них! - состояние недовольства властью, полуоппозиции. Ужасно санитарное состояние армии, до 70% тифозных, полное отчуждение от начальства, бурбонство. Нет доверия к власти даже у тех, кто заведомо -- враг большевиков. Армия голодна, гола, мужики перепороты -- трудно агитировать при таких условиях.
Омск, 7 сентября
Чтобы понять многое в союзной политике, надо знать, что Клемансо, Вильсон и Ллойд-Джордж, все трое, не любят России и боятся нашего усиления.
Омск, 14 сентября
Мы взяли порядочно пленных. Офицеров и комиссаров расстреливают, вешают...
Внутри -- усиливающееся злое чувство к союзникам за их политику расчленения России...
...антипатия ко всем союзникам (кроме Японии) растет в самых различных кругах -- от солдатских до ультра-политических -- и пропорционально усиливается интерес к Германии.
...
Несомненно, для "германской ориентации" почва становится все благоприятнее.
Омск, 29 сентября
...брошены бомбы на собрании коммунистов, есть убитые, раненые -- все второй и третий сорт.
Омск, 14 октября
...трудно здесь уберечься от налета провинциализма: везде ведь здесь третий сорт...
1919 год
Иркутск, 4 января
Окончательно рушится привычная идеология, отвергнутая, разбитая жизнью. Уже давно сомнение закрадывалось в душу, но теперь уже ясно: большевизм побеждает и вооруженная борьба против него не удалась. Скрывать от себя дальше эту истину просто бессмысленно, глупо.
И острый личный вопрос: что же делать, если сегодня окончательно завершится капитуляция правительства? Допустим, что можно будет уехать на Восток -- согласно условиям, которые удастся выклянчить при помощи союзников. Но зачем ехать? Служить делу, в которое не веришь, которое считаешь вредным, уже безвозвратно проигранным? Мириться с Семеновым, когда в душе -- ни грана симпатий к нему, особенно после последних дней, когда так беспощадно обнажилось его полное бессилие? Защищать гражданскую войну, когда ясна ее пагубность для страны?
Иркутск, 7 января
Ночевал эти две ночи у председателя местного армянского комитета -- по протекции. "Под защитою независимой Армении". Ужас, ужас...
...
Все мои предчувствия сбываются. Мы стояли на ложном пути. Большевизм победил. И нет основания об этом печалиться. Жаль только, что не понял, не разгадал вовремя.
Иркутск, 10 января
Каменев, главнокомандующий большевистским фронтом, будто бы здесь уже и договаривается с политическим центром. Возможно, что большевики признают на время политический центр. Словом, все устраивается прекрасно, на глазах объединяется, возрождается страна.
...
Помню, как-то в беседе с Ключниковым перед его отъездом обсуждали эту проблему. Он еще говорил -- "ну, если увидим, что ошибались -- придет время и встретимся с большевиками".. Он, быть может, прав, я соглашался. Теперь вот осуществилось...
Уехать на Восток, оттуда кругом -- на юг России, оттуда -- в Москву! Вот бы счастье, даже не верится... А потом -- да здравствует Советская Россия!
Поезд Чита--Харбин, 26-го января
Проехали знаменитую Даурию, где, как Соловей-Разбойник, сидит барон Унгерн и грабит проезжающих -- под именем реквизиции вещей и денег, запрещенных к провозу за границу...

Чуковский о творческой интеллигенции. Часть IV

Из дневников Корнея Ивановича Чуковского.

12 февраля 1965 г.
…с негодованием вчера читал любимую Лидой и Люшей Марину Цветаеву. Сплошной моветон, словоблудие, претенциозность, кокетливость: «Я люблю Брюсова и потому ненавижу его, и как он был туп, что не догадался, как я люблю его и только потому ненавижу».
2 июля 1965 г.
Кома же предложил мне подписаться под телеграммой к Микояну о судьбе Бродского. Я с удовольствием подписал — и дал Коме десять рублей на посылку телеграммы. Там сказано, будто Бродский замечательный поэт. Этого я не думаю. Он развязный.
6 января 1966 г.
Был Иосиф Бродский. Производит впечатление очень самоуверенного и даже самодовольного человека, пишущего сумбурные, но не бездарные стихи. Меня за мои хлопоты о нем он не поблагодарил. Его любовь к английской поэзии напускная, ибо язык он знает еле-еле.
16 октября 1967 г.
Был чудесный Митя. Рассказал об Олеше. Тот пьяный вышел в вестибюль «Астории» и говорит человеку с золотыми галунами:
— Швейцар! Позовите такси!
— Я не швейцар. Я адмирал!
— Ну так подайте катер.
[Читать далее]
29 января 1968 г.
В гостях у меня был гений: Костя Райкин. Когда я расстался с ним, он был мальчуганом, играл вместе с Костей Смирновым в сыщики, а теперь это феноменально стройный, изящный юноша с необыкновенно вдумчивым, выразительным лицом, занят — мимикой, создает этюды своим телом: «Я, ветер и зонтик», «Индеец и ягуар», «На Арбате», «В автобусе». Удивительная наблюдательность, каждый дюйм его гибкого, прелестного, сильного тела подчинен тому или иному замыслу — жаль, не было музыки — я сидел очарованный, чувствовал, что в комнате у меня драгоценность. При нем невозможны никакие пошлости, он поднимает в доме духовную атмосферу — и глядя на его движения, я впервые (пора!) понял, насколько красивее, ладнее, умнее тело юноши, чем тело девицы.
Верно сказал Ал. Н. Толстой:
Девка голая страшна:
Живородная мошна.
Март 1968 г.
Читаю 5-ое издание Хрестоматии по детской литературе. Сколько принудительного ассортимента: например, родоначальником детской литературы считается по распоряжению начальства Маяковский. Я прочитал его вирши «Кем быть». Все это написано левой ногой, и как неутомима была его левая нога! Какое глубокое неуважение к ребенку. Дело дошло до такого неряшества — о самолете —
В небеса, мотор, лети,
Чтоб взамен низин
Рядом птички пели.
Почему птички поют взамен низин? Разве низины поют? И потом, разве самолеты для того поднимаются ввысь, чтобы слушать пение птиц? И если бы даже нашелся такой летчик, что захотел бы взлететь в небеса, чтобы послушать птиц, их голос будет заглушен пропеллером. Между тем именно в низинах огромное большинство певчих птиц. И какая безграмотная фразеология. И как устарело! Этот фимиам рабочему, этот рассказ о постройке многоэтажного дома при помощи строительных лесов.
14 апреля 1968 г.
Федору Кузьмичу Сологубу даже в старости была свойственна игривость. Почему-то он всегда носил туфли с очень несолидными бантиками и, сидя, очень легкомысленно подрыгивал ножкой.
Анастасия Чеботаревскал — маленькая женщина с огромным честолюбием. Когда она сошлась с Сологубом, она стала внушать ему, что он гениальный поэт и что Горький ему в подметки не годится. Началось соревнование с Горьким. Она стала издавать (крошечный) журнальчик — специально для возвеличения Сологуба и посрамления Горького. С Васильевского острова молодожены переехали на Разъезжую. Здесь Чеботаревская создала салон, украсила комнаты с претенциозною пышностью. Помню какие-то несуразные вышивки, развешанные по стенам. Чтобы жить на широкую ногу, Сологуб превратился в графомана-халтурщика. Количество своей литературной продукции он увеличил раз в десять. Чуть ли не во все газеты и журналы он рассылал свои скороспелые рассказы и стихи. Порою доходил до плагиата. Его талант стал проявляться в его произведениях все реже. В салоне бывали Блок, Судейкин, Судейкина, Кузмин, Тэффи, Ал. Толстой, Ал. Бенуа и др.— Сологуб встречал их гораздо приветливее, чем это было на Васильевском, — и вообще стал куда говорливее, чаще улыбался, открыто радуясь, что у него есть подруга. На всех вернисажах, премьерах, литературных сборищах он являлся вместе с Анастасией Николаевной — иногда даже взявшись за руки. В его лице появилось что-то наивное. Через несколько лет они оба переехали на Петроградскую сторону — и вдруг обнаружилась ужасная вещь: Анастасия Николаевна влюбилась в NN и совершенно охладела к Сологубу. В доме начался ад. Любовь Анастасии Николаевны была без взаимности. Несчастная находила острую отраду — приходить к знакомым и говорить им о своей безнадежной любви. Наконец не выдержала, выбежала из дому и тут же в двух шагах от квартиры бросилась в реку — утонула…
Я только что сказал, что Сологуб одно время стал опускаться до плагиата. Критики Редько в «Русском богатстве» напечатали статью, где указали на его литературные хищения. Оказалось, что он позаимствовал для своей повести чуть ли не целую главу из какого-то французского романа. Вскоре после этого я встретил Сологуба у Замятиных. Он по обыкновению игриво подрыгивал ножкой (в туфельке с бантиком).
— Видали, — спросил он у меня, — как в «Русском богатстве» осрамились ваши друзья Редьки?
— Осрамились?!
— Еще бы! Уличили меня в том, что я похитил четыре страницы у бульварного французского писателя... А того не заметили, что следующие четыре страницы я списал у Шарлотты Бронте. Не позор ли: знают назубок вульгарного писаку и не имеют понятия о классическом авторе.
Маяковский, тоскуя по биллиарду, часто приходил в Куоккале на дачу к Татьяне Александровне Богданович — играть с ее детьми в крокет. Я как сейчас слышу уверенный и веселый стук его молотка по шару. Он почти никогда не проигрывал. Ему было 23 года, гибкий, ловкий, он не давал своим партнерам ни одного шанса выиграть. Татьяна Александровна ждала гостей — Евгения Викторовича Тарле, Редьков. Она приготовила большой пирог с капустой. Разрезала его пополам и одну половину на восемь частей.
Поставила пирог на террасе и сказала:
— В. В., возьмите себе на террасе пирожок.
В. В. вскочил на террасу и взял цельную половину пирога, ту, что была не разрезана.
Горький был слабохарактерен, легко поддавался чужим влияниям. У Чехова был железный характер, несокрушимая воля. Не потому ли Горький воспевал сильных, волевых, могучих людей, а Чехов — слабовольных, беспомощных?
Был единственный русский поэт, которого после 1917 года называли «господин», а не «товарищ». Это — Юргис Бальтрушайтис, литовский подданный, писавший русские символические стихи. В первые годы революции он стал литовским послом, кажется, получил даже автомобиль, о котором прежде не смел и мечтать. Это был очень молчаливый господин, высокого роста, редко расстававшийся с бутылкой. Он любил пить в одиночестве, прихлебывая вино небольшими глотками. Фамилия его была похожа на русское повелительное наклонение множест. числа. Поэтому, когда он знакомился с Куприным и сказал ему свою фамилию: — Бальтрушайтис, — пьяный Куприн ответил: — Я уже набальтрушался.
28 сентября 1968 г.
Ася Берзер… провожала на самолет Виктора Некрасова. Тот напился. И, увидев портрет Ленина, сказал громко:
— Ненавижу этого человека.
22 ноября 1968 г.
Евтушенко... Читал стихи — лучшие о «ползучих березках» —то есть о себе, о своей литературной судьбе. К этому сводятся все его стихи.
3 декабря 1968 г.
Я увидел в «Times» статью Харти о неизбрании Евтушенко в Оксфорд и решил отвезти ему вырезку. Мимо проезжал милиционер в мотоцикле, подвез. «Евтушенко болен» — сказала нянька. Оказалось, он три дня был в Москве и три дня пил без конца. «Пропил деньги на магнитофон», — сокрушается он. Стыдно показать глаза женé.
2 августа 1969 г.
Был Евтушенко... Стихи такие убедительные, что было бы хорошо напечатать их на листовках и распространять их в тюрьмах, больницах и других учреждениях, где мучают и угнетают людей. /От себя: мало кто знает, что в тоталитарном СССР в больницах мучили людей так же, как в лагерях. Например, как Солженицына, лечили от рака./ Одно стихотворение, где он пишет, как прекрасно раннее утро в Москве, как хороша в Москве ночь — ему запретили оттого, что — значит, вы предпочитаете те часы, когда начальство спит? /От себя: так и сказали, можно ли этому не поверить?/




Н. И. Барышников о сотрудничестве Маннергейма с нацистами

Из книги Николая Ивановича Барышникова "Маннергейм без ретуши".

Установление Маннергеймом сотрудничества с Герингом берет свое начало с первых поездок маршала в 30-е годы в Германию после прихода Гитлера к власти. Академик Мери свидетельствует: «В 1934 г. в Берлине Маннергейм довольно близко сошелся с Герингом, ближайшим соратником Гитлера. Отношения эти он поддерживал долго. Ездил в Восточную Пруссию охотиться в угодьях Геринга. Геринг во время своего длительного пребывания в Швеции завязал знакомства в высших кругах страны, а в замке графа фон А. Русена нашел свою возлюбленную и будущую жену.
Этот самый Русен в 1918 г. подарил белой армии Маннергейма свой первый самолет со свастикой на борту, и эта эмблема по приказу Маннергейма вошла в символику и нагрудные знаки молодой республики. У Маннергейма и Геринга были общие шведские друзья и знакомые. Их отношения нельзя назвать поверхностными и формальными».
Хотя процесс происходившего сближения и сотрудничества Маннергейма с Герингом охватывает несколько этапов важно обратить внимание на события, происходившие на рубеже начала 1940-х годов, т. е. времени выхода Финляндии из «Зимней войны» с Советским Союзом.
Первые контакты с Германией состоялись в ходе поездок маршала в эту страну с целью решения вопроса, касавшегося закупок вооружения для финской армии. Являясь председателем Совета обороны страны, Маннергейм придавал особое значение приобретению за рубежом современной авиационной техники. При нахождении в Германии в этой связи он, по словам Стига Ягершельда, «стремился сохранить и расширить отношения, которые у него там были».
Первый контакт с Герингом состоялся в декабре 1934 г.
[Читать далее]Финский маршал намеревался развить отношения в следующем году, воспользовавшись приглашением того вновь встретиться и поохотиться в Восточной Пруссии. Когда же в сентябре 1935 г. состоялась, как выразился С. Ягершельд, «дипломатическая охота», Маннергейм явно беспокоился, чтобы об этом не узнали в Советском Союзе.
Возвратившись в Хельсинки, Маннергейм докладывал о поездке руководству страны, что не могло не иметь влияния при определении правительством дальнейшей внешней политики. Характерно в этом отношении заключение, сделанное в 1935 г. секретарем английского посольства в Финляндии H. Т. Гендерсоном, о том, что финские руководители «...с радостью наблюдают, как Германия расширяет экспансию в направлении России…».
В следующем году Маннергейм вновь появился в Германии, чтобы «провести время» на курорте и заняться охотой.
Под видом отдыха легко можно было продолжить такие «политические контакты». Неизвестно, однако, состоялись ли тогда непосредственно встречи с Герингом. Умалчивает об этом в своих воспоминаниях и сам маршал. Зато о поездке Маннергейма в Германию в 1937 г. информации гораздо больше и свидетельствовала она не только о прогрессировавшем развитии личных контактов с Герингом, но и о существовании весьма важных шагов с финской стороны в военно-политическом сближении с Германией.
Обращает на себя внимание тот факт, что Маннергейм, находясь осенью 1937 г. в Германии, содействовал организации встречи командующего финской армии Хуго Эстермана с Гитлером. Известный в Финляндии историк Кари Селён отметил по данному случаю: «Маннергейм писал из Германии в сентябре 1937 г. Эстерману, что ему следует приехать. Это имело бы значение для поддержания прогерманских отношений».
Характерно, что, приехав в Германию в марте 1938 г., Эстерман был принят Гитлером, который продолжительное время излагал ему, как надо вести себя по отношению восточного соседа. «Россия является колоссом, — сказал Гитлер, - который... всегда будет представлять опасность, угрозу для всех северных соседей... Россию нужно разгромить, прежде чем она приобретет такую силу, что ее уже нельзя будет разбить». Показательно, что беседа с Эстерманом происходила вскоре после насильственного присоединения Австрии к Германии. Уже тогда финские дипломаты хорошо понимали направленность, определенную Гитлером командующему финской армии относительно Советского Союза.
Посланник Финляндии в Берлине, возвращаясь к оценке высказывания Гитлера, докладывал своему руководству в Хельсинки 7 октября 1938 г.: «Вне всякого сомнения, сделанное заявление указывает на то, что все силы необходимо напрячь для ослабления этого монстра (СССР - Н. Б.) и тогда, совершенно естественно, приблизилось бы время процесса его ликвидации».
В Советском Союзе с пристальным вниманием отнеслись к визиту Эстермана в Германию. Биограф Эстермана историк Пертги Хартикайнен писал: «Визит командующего вооруженными силами Эстермана в Германию в марте 1936 г. был трудной проблемой для внешнеполитического руководства Финляндии. В Советском Союзе придавали значение такому военному сотрудничеству Финляндии с Германией...»
Действительно, советские дипломаты и разведка информировали высшее государственное и политическое руководство страны о происходившем сближении между Германией и Финляндией, акцентируя, в частности, внимание на встрече Гитлера с Эстерманом. Свидетельством тому является запись, сделанная И. В. Сталиным на одном из представленных ему документов: «А как с поездкой финского главкома к Гитлеру?».
Судя по всему, советское руководство не связывало тогда встречу Гитлера и Эстермана с предшествовавшим этому визитом Маннергейма в Германию. Лишь впоследствии финские исследователи тех событий стали указывать на то обстоятельство, что именно Маннергейм побуждал к поездке в Берлин командующего финской армии после состоявшейся у него до этого беседы с Герингом. В тот момент в отношениях между СССР и Финляндией в ходе визита в Москву в первой половине февраля 1937 г. финского министра иностранных дел Р. Холсти произошло заметное потепление. Такая перемена вызвала крайне негативную реакцию в Берлине. Как писал профессор Юхани Суоми в своей книге «Фон зимней войны», тогда «в Германии возникло подозрение о скрывающемся за визитом Холсти в Москву стремлении Финляндии поменять внешнюю политику, сделав ее враждебной Германии». Геринг при встрече с Маннергеймом «осудил совершенную Холсти поездку в Москву». Чтобы устранить подозрения Третьего рейха, маршал отреагировал сразу.
Беспокойство в Хельсинки реакцией высшего германского руководства на поездку Холсти в Советский Союз было настолько явным, что того было решено направить его без промедления в Берлин, чтобы «извиниться» за допущенное «прегрешение». Это и было сделано Холсти во время поездки в Германию (без приглашения) 22—24 октября 1937 г. Он заверил там министра иностранных дел Германии К. Нейрата, что «полностью сознает угрозу Финляндии, исходящую от России».
Прибывший также в октябре в Берлин экс-президент Финляндии П. Э. Свинхувуд, известный своими прогерманскими настроениями, заявил, как отмечалось Ю. Суоми, что «противник Советского Союза всегда будет другом Финляндии» и, если возникнет война в Восточной Европе, Финляндия «не сможет оставаться нейтральной». Понятно, что это была позиция неофициального лица, но, имевшего большой вес в стране.
Складывавшаяся в целом ситуация в Германии в ее отношениях с Хельсинки выглядела так, что среди приближенных Гитлера явно стала проявляться «кураторская» роль Геринга в связях с Финляндией. При этом акцент делался на взаимодействии его с Маннергеймом, от которого многое зависело в решении ключевых вопросов военно-политического характера. Такой подход проявился довольно отчетливо в последующие годы, причем Герингу явно льстило выступать в роли «знатока» североевропейских стран и проводника политики протекций в отношении Финляндии.
В условиях советско-финляндского кризиса 1939—1940 гг. и наличия августовских (1939 г.) договоров между СССР и Германией Геринг стал давать рекомендации, как следует поступать финскому руководству в начавшихся переговорах в Москве. Через немецкого сотрудника посольства в Швеции графа К. Армфельта он советовал Маннергейму, а также и министру иностранных дел Э. Эркко не доводить дело до конфликта с СССР в решении проблемы о предоставлении ему базы в узкой части Финского залива. Мотивировалось это тем, что если СССР начнет войну, то Германия не сможет оказать помощи Финляндии.
Затем в ходе возникшей советско-финляндской войны Геринг стал пытаться внушить финскому руководству мысль о необходимости заключить мир даже при утрате Финляндией части территории. Давалось им прямо понять, что потери будут лишь кратковременными. Беседуя 15 февраля 1940 г. с бывшим финским премьер-министром Т. Кивимяки, Геринг сказал ему, что мир надо заключать даже на тяжелых условиях, а потери можно будет возвратить в будущем. Кивимяки в своих мемуарах рассказывал об этом так: «...Геринг получил информацию о моем прибытии (в Берлин — Н. Б.) и направил машину, чтобы привезти меня на охотничью виллу. Это роскошно обставленное здание, где Геринг находился со своей женой, шведкой, располагалось в нескольких километрах к северу от Берлина. Геринг принял меня дружественно... Побуждал финнов побыстрее достигнуть мира. Геринг добавил лишь, что с победой Германии в войне мы получим с лихвой обратно то, что потеряли». Об этом же было передано им за шесть дней до подписания Московского мирного договора одному из представителей Швеции (Свену Хейдену). Естественно, Маннергейм был тем, кого требовалось в первую очередь уведомить о позиции германского руководства.
Спустя пять месяцев после окончания советско-финляндской войны, в сотрудничестве между Герингом и Маннергеймом наступил новый этап. Он был судьбоносным для Финляндии, поскольку положил начало вовлечению страны в осуществление Германией подготовки агрессии против Советского Союза.
Этому финские историки и мемуаристы уделили особое внимание, указав, прежде всего, на важный исходный момент — речь шла о конфиденциальном обращении Геринга к Маннергейму летом 1940 г. Сам Маннергейм рассказывал об этом в своих мемуарах так: «Контакты между Германией и Финляндией начались с того, что я 17 августа 1940 г. получил телеграмму от финского посланника в Берлине, в которой меня просили лично встретить на следующее утро на аэродроме «Мальме» важного подателя письма... Когда я прибыл на аэродром вместе с министром обороны К. Р. Вальденом и генерал-лейтенантом А. Хейнриксом, оказалось, что также был приглашен для встречи и министр иностранных дел Витгинг.
Прочитав письмо, я изложил его содержание обоим министрам: меня просили принять в тот же день немецкого подполковника И. Вельтьенса, который получил задание передать послание рейхсмаршала Геринга...».
В тот же вечер подполковник Вельтьенс появился у меня дома и передал привет от Геринга. Тот хотел узнать, может ли Финляндия подобно Швеции разрешить транспортировку через свою территорию снабженцев, а также отпускников и больных, следующих в Киркенес (в Норвегию - Н. Б.) и оттуда. К тому же Вельтьенс информировал, что у нас имеется теперь возможность получить военное оборудование из Германии».
Далее Маннергейм утверждает, что он не давал положительного ответа на решение вопроса о впуске немецких войск на территорию Финляндии, сославшись на отсутствие у него необходимых полномочий. Но премьер-министр Р. Рюти на послевоенном судебном процессе в Хельсинки над виновниками войны (1945—1946 гг.) перекладывал всю ответственность на Маннергейма за передачу в Германию утвердительного ответа Герингу.
Здесь целесообразно обратиться именно к документам судебного процесса, зафиксировавшим опрос самого Маннергейма, являвшегося в то время президентом страны. На вопрос, касавшийся встречи маршала с Вельтьенсом, последовал такой ответ: «Подполковник Вельтьенс, прибывший в Хельсинки в один из воскресных вечеров августа, представился мне и сказал, что он уполномочен рейхсмаршалом Германии сообщить разрешение на покупки Финляндией оружия из Германии и выяснить, даю ли я согласие на переброску немецких демобилизованных и больных солдат через Финляндию в Норвегию. Я ответил, что не в силах разрешить этот вопрос, так как он не входит в мою компетенцию. Вельтьенс пожелал вновь встретиться со мной, подчеркнув при этом, что указанный вопрос необходимо обсудить в строго секретном порядке и что на просьбу о переброске немецких войск нужно ответить лишь двумя словами - да или нет. После его ухода я позвонил премьер-министру Рюти и доложил ему о визите Вельтьенса. Я не помню подробного ответа Рюти на вопрос о переброске немецких войск, но он сам просил меня ответить «да». Об этом деле я так и доложил генералу Вальдену. Насколько помню, я не имел личной беседы по этому вопросу с президентом Каллио. Также не помню, чтобы Рюти и Вальден имели беседу с ним. Впрочем, чувствовалось, что Рюти услышал об этом деле впервые от меня».
Из сказанного представляется удивительной забывчивость маршала по такому серьезному вопросу, каким являлось решение о впуске немецких войск на территорию страны. Среди финских же историков, как свидетельствовал профессор Мауно Ёкипии, продолжалась вестись дискуссия о том, кто сказал окончательное «да».
Тем не менее, Вельтьенс, посетивший вторично главнокомандующего финской армии маршала Маннергейма 19 августа, получил от него ответ о согласии на впуск войск Германии в Финляндию, причем уведомлялось об этом с благодарностью.
Такого рода решение, конечно же, не должно было быть принято за спиной парламента, а также президента и государственною совета Таким оно могло только стать по закону. Пошло же все иным путем. Дело это решалось тайно по просьбе, исходившей из Берлина. Явно также и Рюти лукавил перед судом. Мери пишет, что «после войны в Берлине нашли рапорт Вельтьенса, где он информировал, что обсуждал вопрос о переброске войск, в том числе и с Рюти».
При докладе Герингу после возвращения в Берлин Вельтьенс сообщил об очевидной заинтересованности финского руководства в том, что ему предлагалось, - имелось в виду возможное в перспективе участие Финляндии в войне против Советского Союза на стороне Германии. Финский историк Хейкки Яланти пишет: «Согласно устному докладу Вельтьенса, Маннергейм и Рюти сказали ему, что с возникновением войны с Советским Союзом Финляндия будет сражаться до последнего человека».
Как видно из всего произошедшего, Геринг не ошибся в своих расчетах, адресовав Вельтьенса именно к Маннергейму, видя в нем ключевую фигуру в решении проблемы с Финляндией, которая рассматривалась как важный северо-восточный фланг в войне против СССР. В последующем Маннергейм совершенно определенно взял на себя руководящие функции по осуществлению обещанного Герингу.
Теперь перед Маннергеймом стала задача выделить круг лиц, которые должны были включиться в решение вопросов, ставших определяющими в новой ситуации. В качестве ответственного за подготовку конкретного соглашения с Германией и практической реализации его маршал привлек находившегося в отставке генерал-майора Пааво Талвела, который был известен весьма враждебным отношением к Советскому Союзу (это особенно проявилось в боях в Карелии в 1921-1922 гг. и затем во время «зимней войны» 1939-1940 гг.). Назначение П. Талвела состоялось 21 августа в довольно необычной ситуации. Маннергейм пригласил его на обед, в ходе которого обсуждалась сложившаяся обстановка. Талвела записал в своем дневнике о произошедшем так: «Эта неделя была судьбоносной для Финляндии. Тогда мы сделали поворот, перейдя на сторону Германии».
Талвела получил распоряжение - приступить к скрытному взаимодействию с немецкими представителями. В его задачу входило обеспечение переброски из Германии в порты Вааса и Оулу более 5,5 тыс. солдат вермахта, прибывающих тремя группами, и транспортировки их дальше в Лапландию соответствующими наземными средствами. Договоренность об этом была оформлена техническим протоколом, который подписали немецкий майор и финский подполковник. Так, по словам М. Ёкипии, германское руководство, действуя сугубо «через военных (Геринг-Вельтьенс-Маннергейм)», проводило столь важные решения. Лишь 22 сентября 1940 г. было официально подписано германо-финляндское соглашение о мнимом транзите немецких войск. Роль Талвела как эмиссара Маннергейма в связях с Герингом не завершилась на выполнении этого задания маршала. Наступал этап налаживания взаимодействия в военно-оперативной области. Для этого требовалось установить соответствующие контакты между генеральными штабами Германии и Финляндии. Расчет делался на то, что удастся в данном случае получить необходимую поддержку непосредственно от Геринга, направив в Берлин для встречи с ним и некоторыми представителями руководства вермахта опять-таки генерала Талвела.
Во время первого визита в Германию Талвела не смог все же сразу встретиться по заданию Маннергейма с Герингом — он отсутствовал в столице. Не состоялся контакт с Герингом также и в ноябре, хотя предполагалось вручить ему памятную записку, одобренную Маннергеймом. Встречи происходили лишь с некоторыми ответственными военачальниками.
В дальнейшем события развивались так, что Маннергеймом было решено вновь направить 4 ноября Талвела в Германию. Его эмиссар через три дня был уже там, но Геринга опять в Берлине не оказалось и пришлось ожидать его. Между тем тогда же в Берлин прибыл В. М. Молотов для переговоров с Гитлером, в ходе которых одной из обсуждаемых проблем, являлось произошедшее уже вступление немецких войск на финскую территорию.
Талвела тем временем пытался вести соответствующий зондаж, встречаясь с некоторыми из тех лиц, кто соприкасался с приближенными к Гитлеру. Так, 20 ноября, беседуя с советником Гитлера по морским делам адмиралом О. Шниевиндом, Талвела поведал ему, что по поручению Маннергейма должен проинформировать руководящих деятелей Германии о военном положении Финляндии. «После того, — сказал он, — как стали получать уже от Германии оружие и немецкие войска продвигаются через Северную Финляндию, мы обретаем смелость, поскольку судьба Финляндии неотделима от Германии. В силу этого надо, чтобы военные проблемы Финляндии интересовали и Германию, особенно в том, где интересы требуют взаимности». При этом Талвела, сославшись на обдумывание Маннергеймом вопроса о способе защиты Аландских островов, высказал идею, чтобы «немцы оккупировали один из островов Аландского архипелага».
22 ноября Талвела возвратился в Финляндию, чтобы доложить о содержании состоявшейся беседы с германским адмиралом. Это он сделал, встретившись с Маннергеймом, а также с Рюти, Вальденом, Витгангом и Хейнриксом. После второй беседы с маршалом тот распорядился вновь направить Талвела в Берлин. 7 декабря генерал прибыл в Германию с заданием попасть на прием к Геришу. Через два дня он встречался в финляндском посольстве, прежде всего, с представителями вермахта, ведавшими разведкой и непосредственно интересовавшихся в своей деятельности Финляндией. Среди них были: генерал-лейтенант К. Типпельскирх, полковник Э. Кинцель и генерал от инфантерии В. Эрфурт.
В это самое время заканчивалась работа по составлению плана «Барбаросса». За день до подписания Гитлером этого договора (18 декабря) Талвела встретился с начальником генерального штаба сухопутных войск Германии генерал-полковником Ф. Гальдером. В итоге беседы с Талвела Гальдер записал в своем служебном дневнике: «Я просил дать сведения о сроках приведения финской армии в состояние скрытой боевой готовности для наступления в юго-восточном направлении». Уже по одной этой записи нетрудно понять, что предусмотренное планом «Барбаросса» участие Финляндии в агрессии против СССР имелось в виде предварительного согласия с финской стороны.
Наконец, 18 декабря Талвела был принят Герингом в своем рабочем кабинете министерства авиации. Встреча происходила с участием офицера связи между ним и Гитлером генерала К. Боденшантца, а также И. Вельтьенса в течение более часа. Излагая Герингу то, что было согласовано с Маннергеймом до отъезда в Германию, Талвела, в частности, сказал, что «у Германии в конфликте с Россией едва ли есть более естественный союзник, чем Финляндия. Финляндия всегда была противником России, является она им также в настоящее время, и будет всегда оставаться таковым».
В свою очередь Геринг, говоря об акции Вельтьенса, связанной с его поездкой в Хельсинки и начавшимся «транзитом» немецких войск, с удовлетворением констатировал, что финское руководство ответило положительно и «с этого момента решилась судьба Финляндии». Затем он особо подчеркнул: «После этого Финляндия оказалась в сфере интересов Германии. И Вы, генерал, можете сказать маршалу, что Финляндии больше нечего бояться».
Возвратившись 20 декабря в Финляндию, Талвела сперва доложил Маннергейму о результатах поездки, и только через два часа после этого информировал президента. Вечером он же в ресторане «Сеурахуоне», находясь в обществе Маннергейма, Вальдена и Хейнрикса, поведал еще раз о своем пребывании в Германии.
На следующий день в оперативном отделе генштаба Финляндии сочли возможным сделать первые наброски плана участия финских войск в агрессии против Советского Союза, имея ввиду последующие предстоящие контакты с германским военным командованием. Талвела тогда был упоен достигнутым успехом при выполнении тех заданий, которые ему поручил маршал в качестве связного с Герингом. В своем дневнике 1 января 1941 г. он записал: «Надеюсь, что наступивший год принесет возможности вместе с Германией разбить рюсся (презрительная кличка русских - Н. Б.). Тогда может быть осуществится моя давняя мечта о Карелии».
Маннергейм решил уведомить Геринга о своих чувствах признательности ему. Направив 7 января письмо рейхсмаршалу, он выражал благодарность за то, что тот идет навстречу надеждам Финляндии.
В последующие полгода (1941 г.) развертывалась подготовка Финляндии к войне в соответствии с планом «Барбаросса». Существуют различные толкования относительно того, когда финское руководство официально узнало о существовании этого плана. Более определенно известно, что после работы, проделанной Талвела, маршал Маннергейм поручил начальнику генштаба Хейнриксу заниматься непосредственно согласованием оперативных военных планов Финляндии с командованием вермахта. В конце января 1941 г. он начал обсуждать с Гальдером конкретные вопросы подготовки финской армии к согласованным с Германией боевым действиям против Советского Союза. 30 января Гальдер записал в своем военном дневнике, что достигнута договоренность о скрытном проведении мобилизации в Финляндии и нанесении финской армией удара на ленинградском направлении. Произошедшее 30 января было названо финским военным атташе в Берлине полковником В. Хорном «знаменательным днем в истории Финляндии».
Контакты между Герингом и Маннергеймом продолжались через доверенных лиц. Так, зафиксировано, в частности, что в феврале 1941 г., когда главный квартирмейстер германских ВВС генерал-лейтенант X. Г. Зейдель по указанию Геринга находился в Финляндии, он дважды встречался с Маннергеймом, и тогда обсуждался вопрос об использовании немецкой авиацией финских аэродромов. По словам профессора Ёкипии, «внимание Маннергейма к генералу Зейделю было очевидным». Ему церемониально вручил маршал правительственную награду — Большой крест Белой Розы.
Для ведения завершающих переговоров по оперативным вопросам с представителями германского командования Маннергейм сформировал делегацию, которую возглавил начальник генштаба генерал-лейтенант Хейнрике. Переговоры состоялись 15-28 мая в Зальцбурге и Цоссене с В. Кейтелем, А. Йодлем и Ф. Гальдером. В ходе обсуждения планов совместных операций было достигнуто соглашение о том, что финские войска вступят в боевые действия против Советского Союза через две недели после нападения на него Германии.
Уже через день после начала германской агрессии против СССР были отмечены заслуги куратора Финляндии Геринга. 24 июня 1941 г. финский посланник в Берлине вручил ему изящный памятный знак, которым награждались заслуженные авиаторы военно-воздушных сил. Принимая эту награду, Геринг заверил финское руководство, что Финляндия теперь получит с лихвой все то, «что захочет». Было при этом добавлено, что она «может взять и Петербург, хотя его следует полностью уничтожить так же, как и Москву, что и было сообщено телеграммой, направленной посланником в Хельсинки президенту Рюти. Копия ее была адресована и маршалу Маннергейму, а это означало, что ему с самого начала стало известно о чудовищном замысле германского руководства относительно Ленинграда.
Здесь уместно затронуть вопрос о том, повлияло ли в этот момент на Маннергейма известие о намерении германского руководства уничтожить Ленинград, когда уже должны были осуществляться финским командованием оперативные планы, выработанные совместно с германским генштабом сухопутных сил. Известно, что имеет хождение в исторической литературе и в публицистике мнение, что Маннергейм «любил город на Неве» и не был сторонником не только его уничтожения, но и овладения им.
Перемен в подходе маршала относительно намеченных планов не произошло. В канун вступления Финляндии в войну, с мая 1941 г. полным ходом шел процесс создания новой группировки войск - Карельской армии. Командующим ее назначается вернувшийся из Германии с переговоров генерал Хейнрике, а главным ударным ядром в ней определяется VI армейский корпус, во главе которого маршал ставит генерала Талвела.
Весьма впечатляюще описал Талвела саму картину своего нового назначения. Происходило это в отдельном «кабинете №1» хельсинкского ресторана «Савой» в присутствии генералов Вальдена и Хейнрикса. «Когда я пришел, маршал объявил мне, — рассказывает Талвела, — что Германия на днях начнет наступление против Советского Союза... и об этом теперь официально сообщили Финляндии. Маршал добавил, что немцы не просят нас ни о чем другом, как нанести сильнейший удар в направлении Ленинграда. Он объявил о создании специальной группировки для осуществления этого удара и предложил мне ею командовать, спросив, желаю ли я этого. Я поднялся молниеносно со своего стула и заявил: "Да ведь это является величайшим моментом в моей жизни"». Уже после войны, в 80-е годы, бывший в 1939—1944 гг. пресс-атташе Германии в Хельсинки Ханс Метцгер писал: «Обрисованная Талвелой беседа с маршалом согласуется почти дословно с теми сведениями, которые я получил в начале июня 1941 г. от X. Рессинга (немецкого военного атташе в Финляндии — Н. Б.)». Рессинг также уточнил, что у Маннергейма имелось полученное от Гальдера конкретное «соображение относительно участия в овладении Ленинградом» финской армией. В связи с чем X. Метцгер добавляет: «Когда я попытался усомниться, Рессинг сказал: «Я знаю это из таких весьма достоверных источников, как если бы мне сказал об этом лично маршал».
Неудивительно поэтому, что ряд исследователей в Финляндии без сомнений пишет о том, что перед финской армией совершенно определенно выдвигалась главная задача участвовать во взятии Ленинграда. По словам историка А. Руси, «в определении командующим общих оперативных планов в начальной стадии войны вопрос о взятии Ленинграда составлял сущность финско-немецкого сотрудничества». Подобным же образом писал и более известный финляндский историк, автор целого ряда работ, посвященных участию страны во Второй мировой войне, В. Халсти. Он констатирует, что «падение Ленинграда рассматривалось в качестве задачи первостепенной важности как в ходе войны, так и ее конечного результата».
В более поздних работах военного историка Хельге Сеппяля, уделившего большое внимание событиям войны 1941-1944 гг. с Советским Союзом, дается объективная характеристика оперативных планов финской армии и позиции ее главнокомандующего. «Согласно взглядам финской ставки, — писал он в книге «Битва за Ленинград и Финляндия», - в широких немецких планах овладения Ленинградом являлось фактом наше участие в этой операции». Делая дальнейшие выводы в этом отношении в исследовании «Блокада Ленинграда 1941-1944», опубликованном в 2003 г., X. Сеппяля заключает: «Военное руководство Финляндии незаметно оказалось в сфере «Барбаросса» сразу после его утверждения... Деятельность Финляндии хорошо служила оперативным целям Германии... Вопрос о Ленинграде вновь встал в готовившейся войне-продолжении».
Можно предположить, что отдельные биографы Маннергейма, ретуширующие его портрет периода Второй мировой войны под изображение «спасителя Ленинграда», вынуждены будут, в конечном счете, вернуться к исторической реальности, вытекающей из документальных и иных свидетельств объективных источников.