May 26th, 2019

Маннергейм, Великая Отечественная и Ленинград. Часть I

Из книги Николая Ивановича Барышникова "Маннергейм без ретуши".

Нет, очевидно, особой необходимости останавливаться на мифологии, существующей все еще в официальной финской историографии о том, что якобы Советский Союз начал 25 июня 1941 г. войну против Финляндии. Это утверждение уже обстоятельно рассматривалось неоднократно ранее. Внимательно проанализируем отданные маршалом Маннергеймом приказы: о начале военных действий совместно с германскими войсками против СССР (25 июня) и о переходе в наступление специально образованной Карельской армии (10 июля).
Эти приказы были характерны, прежде всего, своей направленностью, захватнической ориентацией в отношении Советского Союза и подтверждением факта участия Финляндии в «крестовом походе» совместно с германскими «братьями по оружию».
В приказе №1 говорилось об отношении Финляндии к мирному договору с Советским Союзом, который был заключен 12 марта 1940 г. «Заключенный мир, - указывалось там, - был лишь перемирием, которое теперь закончилось». Такая формулировка главнокомандующего стала основанием для того, чтобы определить в финской историографии период с 13 марта 1940 г. по 25 июня 1941 г., когда Финляндия находилась в состоянии мира в соответствии с подписанным ею договором, всего на всего лишь «перемирием». Тем самым фактически раскрывалось, какой курс во внешней политике и дальнейшем развитии страны был взят ее государственно-политическим руководством сразу после подписания мирного договора. Вводилось также в финляндскую пропаганду понятие отношений с Германией, как с «братом по оружию». В приказе довольно четко это было сформулировано: «Мы вместе с мощными военными силами Германии как братья по оружию с решительностью отправляемся в крестовый поход против врага...».
[Читать далее]Затем был подготовлен 2-й важный для понятия сути происходившего приказ Маннергейма, оглашавшийся в день перехода Карельской армии в наступление, которое началось 10 июля. В нем предусматривалось, что наступление будет идти вдоль восточного побережья Ладожского озера навстречу немецкой группе армий «Север» под командованием фельдмаршала В. Лееба, продвигавшейся из Восточной Пруссии. Текст приказа был отправлен в типографию заранее. Естественно, в него могли быть внесены поправки, если бы у руководства государством имелись возражения против его содержания. В этом приказе звучал весьма откровенный призыв к захвату территории Советского Союза и к созданию великой Финляндии. Обращение к финским солдатам было выдержано нарочито в духе призывно-пафосной фразеологии: «Свободная Карелия и Великая Финляндия озаряются перед нами в огромном водовороте всемирно-исторических событий». При этом маршал в самом начале приказа напомнил о том, как он обещал еще в 1918 г., что не вложит «меч в ножны до тех пор, пока Финляндия и Восточная Карелия не будут свободными».
По всему было видно, что главнокомандующий не сомневался в скором успехе германской армии, за короткое время наступления далеко продвинувшейся в глубь советской территории. Что касается группы армий «Север», то она, прорываясь к Ленинграду через Прибалтику, выходила к городам Остров и Псков. Уверенность политического и военного руководства Финляндии в достижении победы над Советским Союзом молниеносно проявилась в том, что сами боевые действия финской армии стали именоваться «Летней войной», т. е. короткой по времени кампанией.
Как сам Маннергейм объяснил свою уверенность в скорой победе? Военный историк В. Тервасмяки приводит в качестве подтверждения этому запись беседы финского политического деятеля Ирье Рууту с маршалом 3 ноября 1944 г. «Маннергейм разъяснил, — сообщил И. Рууту, — почему верил в победу Германии. Германия победила в молниеносной войне Францию, овладела Критом, высадив десант, и т. д. У Германии были лучшие в мире армия и военное руководство».
По мере продвижения группы армий «Север» к Ленинграду иллюзии в Финляндии относительно скорой победы все более усиливались. Это отражалось в высказываниях многих политических и военных деятелей, в самой атмосфере, которую создавали в стране печать и радио. На финской территории разместилась прибывшая из Германии команда под названием «Хела» во главе с капитаном 2-го ранга Бартхольдом, в функции которой входило решение военно-хозяйственных задач (точнее — разграбления) в Ленинграде после предполагавшегося его захвата.
Август 1941 г. явился пиком нарастания уверенности Маннергейма в достижении успеха в наступлении на Ленинград и в осуществлении соединения продвигавшихся навстречу друг другу немецких и финских войск. В то время дивизии группы армий «Север» вышли на рубеж реки Луги, а финские части продвигались в обход Ладожского озера к Олонцу и развернули наступление на Карельском перешейке. Известный финский военный историк полковник К. Микола, рецензировавший воспоминания П. Талвела, особо отмечал, что у этого мемуариста сложилось убеждение, согласно которому осуществление наступления на Ленинград «могло привести к повороту во всей мировой истории». Будучи «любимчиком Маннергейма», как назвал его академик Мери, Талвела, возможно, выражал и мнение маршала.
Главнокомандующий финской армии размышлял тогда именно над тем, как действовать конкретно по отношению к Ленинграду уже по взятию его. Генерал В. Э. Туомпо, стараясь зафиксировать в своем дневнике максимально все то, что говорил ему в ставке Маннергейм, записал 27 августа сказанное ему маршалом: «Ленинград мы, все-таки, не сможем в мирное время удерживать. Если опять-таки граница пройдет по Неве, Ленинград окажется совсем прямо перед нами» и продолжил: «Я сказал, что нам следовало бы прояснить намерения немцев. Если они овладеют Ленинградом, двигаясь с юга, то нам бесполезно прорываться к Ленинграду сквозь укрепленный район у старой границы, когда Ленинград будет находиться, во всяком случае, в "котле"».
В это время советским политическим и военным руководством оценивались согласованные действия немецких и финских войск как серьезнейшая опасность для Ленинграда, а также страны в целом. Генеральный штаб и ставка Верховного главнокомандования, анализируя складывавшуюся на этом участке обстановку, видели в результате «смертельную опасность» - совершенно четко вырисовывалось устремление армий двух государств. В этом отношении показательна неиспользовавшаяся фактически историками направленная 17 августа Военному совету Северо-Западного направления директива ставки ВГК, в которой было предписано, принять решительные меры по предотвращению окружения Ленинграда. Подписана она была И. В. Сталиным и Б. М. Шапошниковым. «Ставка считает, - говорилось в ней, - что наиболее опасным направлением продвижения противника является восточное направление в сторону Новгорода, Чудова, Малой Вишеры и дальше через реку Волхов. Если немцы будут иметь успех в этом направлении, это будет означать перерыв связи между Ленинградом и Москвой и критическое положение Северного и Северо-Западного фронтов. При этом, вероятно, что немцы сомкнут здесь свой фронт с фронтом финнов в районе Олонца. Нам кажется, что главком Сев.-Зап. не видит этой смертельной опасности и потому не предпринимает никаких особых мер для ликвидации этой опасности…»
В указанной директиве предлагались конкретные меры, направленные на предотвращение соединения немецких и финских войск поблизости от Ленинграда, в дополнение к тому, что уже был создан новый участок фронта большой протяженностью к югу от города и использован имевшийся резерв войск и ополчения. При этом пришлось отвлечь часть сил, противостоявших финским войскам. К тому же Сталин пытался использовать дипломатические каналы, чтобы при посредничестве США «замирить» Финляндию, пойдя ей на территориальные уступки, путем пересмотра мирного договора 1940 г. и заключения нового. Об этом речь шла в его письме Ф. Рузвельту 4 августа 1941 г.
В это время позиция Маннергейма продолжала оставаться неизменной. Ожидалось взятие Ленинграда, и средства информации в стране создавали атмосферу неотвратимости такого исхода боевых действий. Ответ президента Рюти на переданное ему советское предложение был отрицательным.
Посланнику США в Хельсинки Г. Ф. Шоенфельду было заявлено: «Ожидаемое взятие Ленинграда прояснит положение Финляндии на фронте».
31 августа 1941 г., в канун выхода финских войск к старой государственной границе на Карельском перешейке, в ставку Маннергейма в г. Миккели прибыли Рюти и министр обороны Вальден для переговоров с главнокомандующим.
Генерал В. Туомпо записал в своем дневнике так: «Стоял вопрос о том, останавливать ли продвижение на Перешейке у старой границы или переходить ее».
В итоге состоявшегося обсуждения Маннергейм отдал в тот день войскам приказ продолжать наступление. «Старая государственная граница на Перешейке достигнута... нам надо вести борьбу до конца, установив границы, обеспечивающие мир…»
На этой основе финские войска стали форсировать реку Сестру, пытаясь продвигаться дальше на ленинградском направлении, пока не были остановлены в тяжелых боях 9 сентября 1941 г. Приказ из ставки последовал им именно тогда. Требовалось закрепиться на достигнутом рубеже и перейти к обороне.
В такой обстановке в Миккели требовалось решить вопрос и относительно дальнейших действий малочисленной финской авиации. Возможно, уже было столкновение ее с немецкими самолетами, предпринимавшими налеты на Ленинград, корабли Балтийского флота и войска, оборонявшие город. В силу этого 5 сентября ставкой Маннергейма по согласованию с германским командованием устанавливалась разграничительная линия действий ВВС Финляндии на Карельском перешейке не далее 10 км от линии фронта. Так с этого времени финская авиация стала летать в этой ограничительной зоне.
Как нетрудно понять, произошедшее было отнюдь не связано с «гуманными» чувствами финского главнокомандующего, о чем можно подумать, встречая объяснения некоторых биографов маршала, пишущих, что по его велению бомбардировщики ВВС Финляндии не пытались совершать полеты в сторону Ленинграда. Заметим при этом, что их имелось вообще небольшое количество. Попытка же группового проникновения самолетов с финской территории в воздушное пространство города все же была. Но это произошло уже в 1944 г., после того как немецкие войска оказались отброшенными от города на весьма значительное расстояние, чего коснемся ниже.
Когда в исторической литературе, прежде всего в Финляндии, описывается приостановление продвижения финских войск к Ленинграду осенью 1941 г., часто подчеркивается, что сделал это финский главнокомандующий вопреки настоятельному желанию германского командования, чтобы наступление на город с севера продолжалось. При этом даются ссылки на письмо фельдмаршала Кейтеля от 23 августа, адресованное Маннергейму, и на переговоры ближайшего помощника Кейтеля генерал-полковника Йодля, состоявшиеся 4 сентября в Миккели, когда с немецкой стороны приостановилось нанесение лобового удара по Ленинграду, проводимого с целью взять город сходу. Оба они, льстя финскому маршалу за его заслуги в осуществлении совместных с Германией оперативных военных планов, настаивали на наступлении финских войск на Карельском перешейке и восточнее Ладожского озера.
В данном случае следует конкретизировать то, как повел себя Маннергейм. В своем ответе Кейтелю он не стал обнадеживать германское командование, что финские войска будут наступать. При этом такая позиция мотивировалась следующим образом: во-первых, армия понесла неисчислимые потери в условиях, когда 16% населения страны под ружьем; во-вторых, русские имеют у старой границы сильные укрепления, для прорыва которых финская армия не располагает необходимым количеством танков, а также пикирующими бомбардировщиками и тяжелыми орудиями.
Маннергейм в беседе с Йодлем, пытаясь успокоить германское командование, был менее категоричен и обнадежил его.
По словам генерала Туомпо, Йодлю было сказано так: «Мы уже пересекли старую границу на Перешейке. Продолжаем продвижение к укрепленному району». Этим Йодль был «исключительно доволен». Заканчивая сделанную запись, Туомпо отметил: «Сегодня объявлен приказ главнокомандующего №13 ... о сражении до победного конца».
Карельская армия, куда этот приказ главнокомандующего сразу же поступил, захватила 6 сентября Олонец, а через два дня вышла к Свири. 8 сентября Талвела, не оставлявший мысли о приближающемся захвате Ленинграда после «рукопожатия с немецкими братьями по оружию», продиктовал «исторические», как ему очевидно казалось, строки: «Я прибыл на Свирь и почувствовал могучее ее течение. По ней спокойно пройдет теперь новая граница Финляндии, о которой я грезил во сне».
Финская печать писала в эти дни, что еще один согласованный удар с двух сторон - и судьба Ленинграда будет окончательно решена. «Когда немецкие войска захватили восточнее Петрограда Мгу, а финские войска достигли Свири, - оповещала читателей газета «Ууси Суоми», — судьба Петрограда была решена».
Но для финского командования возникла довольно существенная проблема: многие солдаты отказывались дальше наступать в глубь территории Советского Союза, за пределы старой границы. На Карельском перешейке маршал Маннергейм, прибывший в район боевых действий у реки Сестры, был в 18-й пехотной дивизии, где 200 солдат отказались наступать. Аналогичная картина наблюдалась и в войсках, стоящих на реке Свирь, особенно в 51-м полку 17-й пехотной дивизии, где сотни человек отказались выполнять приказ о форсировании реки Свирь. Обо всем этом срочно докладывалось главнокомандующему. Офицер ставки К. Лехмус - автор книги «Неизвестный Маннергейм» — свидетельствовал: «Некоторые лица обращали внимание Маннергейма на это дело, надеясь на его вмешательство в данном случае. Он все же назначил небольшую комиссию с задачей изучить положение в некоторых соединениях, прибегнув, в крайнем случае, к использованию в срочном порядке и полевых судов, а также предложил изыскать на будущее другие меры воздействия». Лично Лехмус вошел в эту комиссию. Известно, что достаточно много солдат было предано полевому суду, а в командном составе последовали кадровые изменения. Характерно, что генерал Туомпо, который возглавил эту комиссию, ничего не пишет в своем дневнике относительно применявшихся ставкой мер в связи с многочисленными фактами отказа финских солдат наступать и царившими настроениями в войсках в это время.
Между тем генерал А. Айро, ведавший в ставке оперативным планированием, работал над проектом будущей границы Финляндии. В результате наступления финских войск она должна была быть продвинута на рубеж Невы, южного берега Ладожского озера, реки Свирь, восточного побережья Онежского озера и далее пошла бы к Белому морю с включением Кольского полуострова. Как пишет профессор Охто Маннинен, «маршал Маннергейм поддерживал с военной точки зрения соображения о границах». Вообще же в ставке выражали восторг выработанными планами наступления к Неве, на Ленинград. Главнокомандующий в действительности не мог тогда не иметь к этому отношения.




Чуковский об Ахматовой

Из дневников Корнея Ивановича Чуковского.

23 декабря 1922 г.
Бедная женщина, раздавленная славой.
26 августа 1940 г.
Была Анна Ахматова: … я храню газетную вырезку из «Театра и Искусства» за 1925 год: «Кому нужны любовные вздохи этой стареющей женщины, к-рая забыла умереть».
8 октября 1965 г.
Рассказывают Солдатовы, что Ахматова заявила им, что не любит Чехова, так как он был антисемит, из всех писателей выше всех ставит Достоевского.
6 октября 1967 г.
Был у меня Семен Липкин — очень умно говорил об Ахматовой. Как-то поздно вечером она позвала его к себе— «по очень важному делу», — сказала в телефон. Он, встревоженный, поспешил приехать. «Вот» и она показала ему статью во фр. газете. Липкин читает: статья восторженная. Ахматова негодует: «Какая мерзость». Оказывается, в статье сказано, будто Гумилев разошелся с нею. — «Нет, это я кинула Гумилева. А в этой подлой статье...»

Маннергейм, Великая Отечественная и Ленинград. Часть II

Из книги Николая Ивановича Барышникова "Маннергейм без ретуши".

Осенью 1941 г. финские войска прекратили... попытки продвигаться дальше на ленинградском направлении. Сначала это произошло, когда они, форсировав реку Сестру, подошли к оборонительному рубежу Карельского укрепленного района Ленинградского фронта. На пути к Ленинграду здесь был один лишь крупный населенный пункт - город Сестрорецк. После ожесточенных боев, когда финские войска на некоторое время овладели Старым Белоостровом, продвинуться им вперед не удавалось.
В финской исторической литературе появилось такое объяснение этому факту: маршал Маннергейм, проявив нежелание дальше наступать на Ленинград, спас его. Даже весьма объективный историк Сеппяля совершенно определенно высказался в этом отношении. «Можно утверждать все же, — писал он в 1984 г., — что Маннергейм, в самом деле, заслужил, возможно, орден за спасение Ленинграда. В своем роде он и получил за это признательность Сталина».
Правда, в более поздних работах автор не повторяет сказанного и не объясняет смысла фразы о «признательности» Сталина. Сама же мысль о «спасительной» для Ленинграда роли маршала с начала 1990-х гг. получила распространение и в российской публицистике.
[Читать далее]Так ли все просто можно объяснить тем, что главнокомандующий Маннергейм приостановил осуществление заблаговременно подготовленного совместно с германским командованием оперативного плана о наступлении с двух сторон на Ленинград из-за давних «добрых чувств» к городу, как об этом нередко уверяют некоторые его биографы и публицисты? Также вызывает удивление то, что пишет в мемуарах сам маршал - он говорит, будто бы, изначально заверял президента и правительство страны в том, что отказывается «руководить наступлением против города на Неве». Характерно, что это же уверение доводят до сведения читателей России известные финские историки О. Юссила, С. Хентиля, и Ю. Невакиви в книге «Политическая история Финляндии», в которой они говорят, что Маннергейм «возложил на себя обязанности главнокомандующего на том условии, что ему не придется "иметь дело с Петербургом"».
Это не соответствует действительности, поскольку маршал Маннергейм осуществлял руководство наступлением финских войск на Ленинград летом и осенью 1941 г. Он вынужден был, в конечном счете, отдать приказ перейти к позиционным боям с войсками Ленинградского фронта, после чего стала осуществляться длительная блокада Ленинграда с севера финской армией.
Правомерно в этой связи поставить вопрос, какие обстоятельства вынудили маршала Маннергейма приостановить дальнейшие попытки осуществить вожделенный прорыв к рубежу реки Невы, где должна была пройти обещанная германским руководством граница Финляндии?
Анализ событий показывает, что причиной срыва задуманного являются серьезные обстоятельства военно-политического характера:
- Во-первых, в результате ожесточенных боев войск Ленинградского фронта с немецкой группой армий «Север», последней не удалось осуществить взятие Ленинграда с юга. В ставке Маннергейма, в Миккели, чутко реагировали на весь процесс замедлившегося наступления немецких войск в августе и делали для себя соответствующие выводы. О позиции маршала ясно сказал начальник генерального штаба генерал Э. Ханель германскому представителю в финской ставке генералу В. Эрфурту. Он сообщил, что Маннергейм нанесет удар с Карельского перешейка в том случае, если немецкая армия, возможно, «громко и ясно постучит в двери Ленинграда».
Такого рода позиция была согласована с президентом Рюти во время его специального приезда в ставку 27 августа для обсуждения вопроса, касавшегося настойчивого призыва германского командования к Финляндии активно участвовать в овладении Ленинградом. В данном случае не вызывало у Маннергейма сильного наступательного порыва и награждение его немецким железным крестом 3-й степени, который был вручен 4 сентября маршалу генералом Йодлем. За награду, а также за сообщение, что после окружения Ленинграда он будет взят еще до наступления зимы, последовала благодарность главнокомандующего. Финские войска на Карельском перешейке наступали еще несколько дней и продвигались к Свири.
— Во-вторых, важным фактором являлось возросшее противостояние финским войскам со стороны защитников Ленинграда, после того, как наступавшие перешли старую государственную границу и стали приближаться к Сестрорецку. Командованием Ленинградского фронта и Балтийского флота использовались максимально возможные резервы, которые вводились в действие на наиболее опасных участках. Свидетельством тому были ожесточенные бои за Старый Белоостров, переходивший из рук в руки. Главнокомандующий финской армией был хорошо осведомлен об увеличивающемся количестве своих потерь, и он высказал германской стороне свою озабоченность таким положением. По некоторым расчетам количество убитых и пропавших без вести в финской армии составляло в среднем до 7 тыс. человек в июле-сентябре 1941 г. ежемесячно.
— В-третьих, в финских войсках стремительно падал моральный дух. Особенно это наблюдалось после перехода ими старой государственной границы. Как уже отмечалось, маршалу Маннергейму докладывали о массовых фактах отказа финских солдат выполнять приказы о форсировании реки Сестры, а также продвижении вперед с целью захвата плацдармов на Свирском участке. В конце лета-начале осени 1941 г. нарастало количество дезертировавших из Карельской армии. Маннергейм явно не хотел, чтобы это получило большую огласку, но о том свидетельствуют суровые приговоры военно-полевых судов.
— В-четвертых, опасение больших потерь при прорыве Карельского укрепленного района, простиравшегося от Финского залива до Ладожского озера. В письме к Кейтелю 27 августа Маннергейм сообщил, что русские имеют у старой границы такие сильные укрепления, что для прорыва их у финнов нет необходимых в данном случае боевых средств, используемых обычно при штурме. К тому же, 4 сентября согласно позиции Маннергейма последовало разъяснение финского военного руководства Министерству иностранных дел: «Наступление на петербургские укрепления, имеющиеся между границей и Петербургом, потребуют, вероятно, много жертв, поскольку сильно защищены, и не лучше ли брать его с юга или же не заставить ли вообще капитулировать жителей города с помощью голода». В этом разъяснении уже было налицо проявление большого «гуманизма» к городу на Неве.
— В-пятых, в высших государственно-политических и военных кругах Финляндии наблюдалась серьезная озабоченность тем обстоятельством, что правительства США и Англии настоятельно требовали от финского руководства прекращения Маннергеймом наступления в глубь территории Советского Союза и возвращения войск за пределы старой государственной границы. В октябре из Вашингтона было направлено три ноты в Хельсинки именно такого содержания. «В противном случае, - говорилось правительством Рузвельта, - Финляндия лишится в будущем, оказавшись в трудном положении, дружественной поддержки Соединенных Штатов». В свою очередь крайне натянутыми становились англо-финляндские дипломатические отношения. 8 сентября 1941г. посольство Англии покинуло Хельсинки. Госсекретарь США К. Хэлл также сделал предупреждение, что, по его мнению, до разрыва дипломатических отношений с Финляндией остается лишь «небольшой шаг». Все это находилось, естественно, в центре внимания Маннергейма, входившего в узкий круг финского руководства, которому требовалось принимать безотлагательные и гибкие решения.
Рассмотренное исследование причин, повлиявших на поведение главнокомандующего финской армии при определении дальнейшей направленности ее действий, нашло поддержку в ходе современных дискуссий по этому вопросу с участием историков Финляндии. Это видно, в частности, из констатации, делавшейся профессором О. Манниненом.
«Я согласен... — заявил он, — ...относительно формулировки причин остановки наступления».
В плоскости изложенного заслушивает внимания суждение Сеппяля. В книге «Финляндия как агрессор 1941 г.» он высказался так, что нельзя с полной определенностью сказать, как бы развивались события, а также какова бы была судьба Ленинграда, если бы финские войска начали наступление к югу от реки Свири. При этом заслугу, что так не произошло, автор целиком склонен приписать Маннергейму.
Можно, действительно, согласиться с тем, что опасность в случае перехода в наступление финских войск с рубежа реки Свирь была бы для Ленинграда исключительно большой, поскольку складывалась бы угроза соединения их с немецкой группой армий «Север». Однако в силу рассмотренных выше причин финский главнокомандующий не мог этого сделать.
Он пошел лишь на то, чтобы начать дальнейшее наступление в сторону Тихвина, используя подчиненную ему немецкую 163-ю дивизию. Из финских частей предусматривалось привлечь лишь роты саперов и понтонеров. Но что могла сделать в наступлении одна лишь дивизия, готовность которой к вступлению в бой была назначена на 20 октября?
Маннергейм, конечно, понимал все это и откладывал установленный срок, внимательно следя за тем, какая обстановка складывалась на фронте действий соединений и частей немецких войск в районе Тихвина. Как отмечал профессор Туомо Полвинен, «осторожное отношение Маннергейма к тихвинской операции немцев показало скоро его обоснованность». Начавшееся в декабре контрнаступление советских войск под командованием генерала армии К. А. Мерецкова привело к поражению немецких войск под Тихвином и последующему их отступлению. «Вопрос об осуществлении продвижения на этом направлении, - писал Маннергейм, — выпал прочь из повестки дня».
Вместе с тем весь осенний период 1941 г. маршал не отказывался от данного им в июле обещания «не вложить меч в ножны» во имя достижения поставленной цели в войне, имея в виду, прежде всего, установление новой границы Финляндии «в интересах безопасности страны». Об этой своей позиции он четко заявил в своем ответе на письмо к нему У. Черчилля.
Премьер-министр Англии направил личное письмо финскому главнокомандующему 29 ноября 1941 г., в котором содержался призыв к прекращению дальнейшего наступления войск в глубь территории СССР. При этом было сказано, что, если Финляндия не остановит их продвижение, то уже через несколько дней Англия объявит ей войну. «Для многих английских друзей вашей страны, — писал Черчилль, — было бы досадно, если Финляндия окажется на одной скамейке с обвиняемыми и побежденными нацистами».
В ответе Маннергейма, направленном 2 декабря в Лондон через посланника США в Хельсинки Г. Шоенфельда, говорилось: «Я не могу приостановить проведение нынешних военных операций, прежде чем, наши войска не достигнут тех рубежей, которые, по моему мнению, обеспечат нам необходимую безопасность».
Уже в 1945 г., когда Маннергейм опрашивался в связи с судебным процессом над виновниками войны, то по поводу ответа на письмо Черчилля им было уточнено, почему последовал отказ с его стороны приостановить наступление финских войск в глубь советской территории. «Я хотел выразить в своем письме, - сказал он, — что нахожусь на грани достижения своих военных целей и поэтому не могу раньше времени прекратить военные действия».
Где же была та «грань», о которой сказал финский главнокомандующий? Прежде всего, на самом юге она проходила по Неве! Ее не достигли войска, наступавшие с Карельского перешейка. К реке «Свирь» они уже подошли и даже форсировали ее, но до Белого моря было еще далеко. 6 ноября Маннергейм поставил задачу войскам овладеть Маасельским перешейком и Медвежьегорском. На этом участке шли ожесточенные бои. «28.11 был особенно исторический день, - писал X. Сеппяля, - финские войска достигли реально перешейка между Онежским озером и Сегозером». 5 декабря, после овладения Медвежьегорском, дальнейшее наступление там приостановилось. На Маасельском перешейке не было к тому времени у финских войск резервов, чтобы продолжать активные боевые действия.
А какова же была перспектива овладения рубежом по реке Неве? Надежды на это серьезно существовали у высшего руководства Финляндии. В течение всего осеннего периода 1941 г. они широко распространялись в стране средствами официальной пропаганды. Однако совершенно очевидно, что расчет делался главным образом на то, что германская армия осуществит захват Ленинграда, а с финской стороны могут решать вопросы, касающиеся оккупационных функций на первых порах. В руководящих же кругах правительства велись разговоры о возможном использовании 30 тыс. финских полицейских для несения соответствующей «службы в Питере». При этом сомнительно, что Маннергейм не знал о расположившемся уже на территории Финляндии германском военном формировании, имевшем кодовое название «Хэла», которое должно было заниматься хозяйственными проблемами в захваченном Ленинграде, т. е. иными словами разграблением города, всех его ценностей.
Гитлер заявил о необходимости полностью уничтожить Ленинград. В свою очередь, президент Финляндии в сентябре сообщал В. Блюхеру, посланнику Германии в Хельсинки, о том, каким образом, по его мнению, в этом случае должен быть решен вопрос с границей — наилучшим бы было «присоединение к Финляндии территории до Невы». Заметим здесь, что подобного рода серьезные вопросы Рюти тщательно согласовывал с Маннергеймом, приезжая неоднократно к нему в ставку, в Миккели. Несомненно, такое «согласование» касалось и важнейших дипломатических документов, к которым относился, в частности, ответ Рузвельту И ноября 1941 г. на ноты американского правительства, настаивавшего на прекращении продвижения финских войск дальше в глубь территории СССР. В указанной ответной ноте финляндского правительства речь шла о давних своих намерениях занять позиции, лежащие «далее границ 1939 г.».
Затем, 4 декабря, из Хельсинки последовало разъяснение уже английскому правительству, что «вооруженные силы Финляндии почти добились своих стратегических целей». В Лондоне это квалифицировали как продолжение Финляндией наступательных действий и 6 декабря объявили ей войну.
Главнокомандующий финской армии неохотно шел на то, чтобы сократить ее численность, хотя в экономике страны испытывались острые кризисные явления, огромные трудности в связи с нехваткой мужчин в промышленности и сельском хозяйстве. Предельно высокая мобилизация их в армию (под ружьем находилось 16% жителей страны100), проведенная с учетом планов, что война будет всего лишь только «Летней», т. е. продлится не дольше лета, поставила под угрозу сбор и обработку сельскохозяйственной продукции, а также работу важнейших отраслей производства на предприятиях, в том числе и военных.
28 ноября в Хельсинки состоялось совещание на высоком уровне с участием президента, премьер-министра и членов правительства, главнокомандующего, а также представителей руководящего состава армии. Обсуждались важнейшие вопросы: общая военная обстановка и масштабы боевых операций, положение с рабочей силой в стране и снабжением населения, управление захваченными территориями и другие проблемы. Наиболее остро ощущалась нехватка мужчин во всех видах хозяйственного производства. По заявлению членов правительства требовалось возвратить из армии для работы в промышленности и сельском хозяйстве 150-200 тыс. человек. Но Маннергейм и его ближайшие помощники считали, что нельзя этого сделать даже в значительно меньшем количестве, так как «проведение операций невозможно прервать». В итоге в декабре 1941 г. было демобилизовано из армии всего лишь 7 тыс. солдат, находившихся в полевых частях.
Наступательные действия финской армии заключались, по соображению Маннергейма и оперативных работников ставки, в том, чтобы достигнуть Мааселькинского перешейка. Как считает X. Сеппяля, «выдвижение туда являлось как политической, так и военной ошибкой...». Оно дорого стоило — потери наступавших на Медвежьегорск достигли полутора тысяч человек.
5 декабря Маннергейм заявил представителю германского командования в финской ставке генералу Эрфурту, что у него нет уже возможности вести наступление в направлении Мурманской железной дороги, поскольку войска скованы под Ленинградом — на Карельском перешейке и у Свири. По мысли маршала, предпосылкой для участия финской армии в овладении Сорокой (Беломорском) являлось бы «прежде всего овладение Ленинградом».103 В таком случае, считал он, можно бы было перебросить на то направление войска с Карельского перешейка. Таким путем главнокомандующий видел, очевидно, возможность «ликвидации блокады» города.
Вообще же к концу 1941 г. финская армия исчерпала возможности продолжать дальнейшее ведение наступательных боев. Моральный дух солдат упал, а сам главнокомандующий войсками начал уже серьезно сомневаться в реальных возможностях Германии. Профессор Олли Вехвиляйнен, основываясь на ряде источников, писал, что по наблюдениям генералов Хейнрикса и Эрфурта, маршал Маннергейм «в декабре 1941 г. окончательно утратил веру в победу Германии на Востоке». Естественно, настроения главнокомандующего ощущали также в финских правительственных кругах. Это заметно проявилось и в поведении президента Рюти, в высказываниях которого относительно Ленинграда, не стало того, что он говорил прежде по поводу исходившего от Гитлера замысла уничтожить город.
По воспоминаниям генерала Туомпо, маршал Маннергейм с первых дней 1942 г. находился в крайне нервном состоянии, которое усиливалось плохим самочувствием. Его беспокоило весьма успешное наступление в то время советских войск против германской армии, а также опасность прорыва блокады Ленинграда и изменения тем самым ситуации на финском фронте. Он считал неотложным делом детально выяснить у немецкого командования, как оно видит дальнейшие перспективы боевых действий против Советского Союза. «Прежде чем вернуть генерала Хейнрикса на пост начальника генерального штаба, - писал Маннергейм в своих мемуарах, - я направил его в германскую ставку, в Восточную Пруссию для выяснения взглядов по поводу крупных неудач, а также их ближайших планов».
Генерал Хейнрикс, как уже отмечалось, был тем лицом, которому особо доверял маршал и, по данным хорошо осведомленного офицера ставки Лехмуса, рассматривался им наиболее вероятным своим преемником. 8 января Хейнрикс вел в Германии переговоры с Кейтелем и Гитлером, а также с Гальдером и Йодлем, четко выполняя полученное им задание. Сведения, которые он почерпнул, давали возможность Маннергейму определить свою позицию на дальнейший период. Однако, как и прежде, маршал пребывал в состоянии пессимизма. «После возвращения генерал Хейнрикс рассказал, - отмечалось маршалом, - что катастрофа, произошедшая в центральной части восточного фронта, произвела огромное воздействие на германскую ставку. Когда он посетил Гитлера, тот объяснил, что неудачи - здесь ответственность за них возлагалась на ненадежную информацию метеорологической службы - явились грубым преувеличением вражеской пропаганды». По словам Гитлера, «трудности преодолеваются, и путь к победе будет расчищен. Фронты к югу и юго-востоку от Петербурга приведут в дальнейшем в прежнее состояние». Гальдер, производивший впечатление весьма уставшего и подавленного человека, считал «одним из решающих факторов... боевой дух русских, который наряду с превосходством в живой силе принес им успех».
Маннергейм в своих мемуарах не раскрыл все же много весьма важного, что содержалось в докладе, представленном ему Хейнриксом в письменном виде, и о чем теперь известно из этого документа, хранящегося в Военном архиве Финляндии. К нему, конечно, важно обратиться, чтобы понять степень влияния на главнокомандующего финскими войсками полученной информации.
Первоначально у Хейнрикса состоялась встреча с Кейтелем, в ходе которой речь шла об оценке обстановки, сложившейся на ленинградском направлении, в Карелии и на Крайнем Севере. Кейтель при этом пытался обнадежить финского коллегу, намечавшимися якобы активными действиями с немецкой стороны. По словам Кейтеля, командующий группы армий «Север» фельдмаршал В. Лееб намечал предпринять наступление через Неву с учетом блокирования Ленинграда с севера финскими войсками или расширить участок территории, занимавшейся немецкими войсками у Шлиссельбурга, а возможно, и провести сразу обе операции. Для этого имелось в виду сосредоточить к югу от Ленинграда дополнительно значительные танковые, артиллерийские и в целом сухопутные силы. Как видно из сказанного, прежде всего, стремились вселить уверенность на будущее у финского командования относительно дальнейших действий под Ленинградом.
Когда же Хейнрикс выразил сомнение в том, сможет ли и дальше осуществляться план блокирования Ленинграда, Кейтель заверил его, что это будет «при всех обстоятельствах». В ходе последовавшей вскоре за этим беседы во время представления Кейтелем финского генерала Гитлеру продолжилось рассмотрение вопроса, касающегося Ленинграда. Об этом Хейнрикс записал в своем донесении следующее: «Рейхсканцлер сказал, что блокада Петербурга и его уничтожение имеет огромное политическое значение. Это такое дело, которое он считает своим собственным, и его не начать без помощи Финляндии...».
Стало быть, маршал Маннергейм получил четкое определение позиции Гитлера относительно использования в перспективе финской армии для выполнения задачи не только блокирования, но и уничтожения Ленинграда. В этой связи понятно, почему маршал уклонился от изложения в своих мемуарах того, что было сообщено ему Хейнриксом. Продолжая вести войну совместно с Германией, финский главнокомандующий отлично знал и на этом этапе, какая судьба уготовлена Гитлером Ленинграду.