May 29th, 2019

Генерал Сахаров о колчаковщине. Часть I

Из книги белого генерала Константина Вячеславовича Сахарова "Белая Сибирь (Внутренняя война 1918-1920 г.г.)". Читая это, я понял, что белые не могли не проиграть, если ими руководили такие люди – недалёкие, зашоренные, совершенно оторванные от реальности.

При проѣздѣ по желѣзной дорогѣ, — а ѣхали мы съ остановками въ нѣкоторыхъ городахъ, — создавалось такое впечатлѣніе, будто ѣдешь не по одной странѣ, а попадаешь изъ одного удѣльнаго княжества въ другое. Центральной власти, какого-либо объединенія и единаго управленія на общее государственное благо, на общее дѣло не было. Мѣстная власть дѣйствовала всюду на свой образецъ, преслѣдуя только тѣ задачи, которыя ей казались нужными и важными.

Всѣ эсъ-эры сгруппировались теперь около Виктора Чернова, ихъ вождя и одного изъ самыхъ вредныхъ дѣятелей, который шелъ всю революцію въ перегонки съ Керенскимъ; обладая безграничнымъ личнымъ честолюбіемъ, Черновъ не останавливался ни передъ чѣмъ, чтобы перещеголять своего конкурента и товарища по партіи.

Мнѣ лично говорилъ нѣсколько разъ адмиралъ А. В. Колчакъ:
— «Страшно трудно. При каждомъ важномъ вопросѣ мнѣ приходится сначала мирить Наштаверха съ Военнымъ Министромъ, разбирать личныя обиды послѣдняго.»

Министерства были такъ полны служилымъ народомъ, что изъ нихъ можно было бы сформировать новую армію. Все это не только жило мало дѣятельной жизнью на высокихъ окладахъ, но ухитрялось получать впередъ арміи и паекъ, и одежду, и обувь. Улицы Омска поражали количествомъ здоровыхъ, сильныхъ людей призывного возраста; много держалось здѣсь зря и офицерства, которое сидѣло на табуретахъ центральныхъ управленій и учрежденій. Переизбытокъ ненужныхъ людей, такъ необходимыхъ фронту, былъ и въ другихъ городахъ Сибири. Противъ этого Военное Министерство мѣръ не принимало, и почти каждый, кто хотѣлъ укрыться отъ военной службы, дѣлалъ это безпрепятственно.
[Читать далее]
Стали прибывать партіи офицеровъ. Рѣдкіе изъ нихъ пріѣзжали въ военной формѣ; большинство въ самыхъ разнообразныхъ штатскихъ костюмахъ, иные почти въ лохмотьяхъ, длинноволосые, небритые, съ враждебнымъ недовѣрчивымъ взглядомъ изподлобья. Они слушали слова о необходимости работы и дисциплины, хмуро и недовольно глядя изъ подъ сдвинутыхъ бровей.

Одно изъ коренныхъ заблужденій нашихъ заключается въ томъ, что дѣло можно дѣлать, сидя у себя въ кабинетѣ и управляя съ помощью бумагъ и телеграфа. И въ обычное-то время, при прочномъ и стройномъ государственномъ аппаратѣ, этотъ способъ даетъ плохіе результаты, а въ наши дни послѣреволюціоннаго развала результатовъ не получается никакихъ. Такъ было и здѣсь во всѣхъ вѣдомствахъ; писались вылощенные доклады-проекты, по нимъ составлялись бумажныя распоряженія и разсылались по почтѣ и телеграфу; послѣ этого составлялся новый докладъ о проведенныхъ мѣрахъ, и дѣло считалось сдѣланнымъ. Центральные и подчиненные имъ окружные или губернскіе органы успокаивались на сознаніи исполненнаго долга, проводя затѣмъ такимъ же способомъ вереницу другихъ вопросовъ.
На мѣстахъ же обыкновенно происходило дѣло такъ: мѣстные агенты военной и гражданской власти получали эти распоряженія, и каждый поступалъ сообразно съ его разумѣніемъ и свойствами. Иногда бумажное распоряженіе клалось въ столъ безо всякаго примѣненія, у другихъ были попытки провести его въ жизнь, третьи, возмущенные непримѣнимостью распоряженія изъ центра къ мѣстнымъ условіямъ, заводили споръ и переписку; въ большинствѣ случаевъ эти распоряженія, казавшіеся издали такъ законченными и полезными, не оказывали никакого дѣйствія, будучи безжизненными. Послѣдствія такой системы были тѣ, что центръ успокаивался на самообманѣ исполненнаго дѣла, — мѣстные же органы привыкали къ мысли, что центръ неспособенъ и не желаетъ вести настоящей, согласованной, руководящей системы. Все сводилось къ бумажному управленію и бумажнымъ отчетамъ.

Картина была во всѣхъ городахъ почти одна и та же. Русскіе люди хотѣли работать, начинали дѣло, но вскорѣ натыкались на препятствія, неясности, несогласованность; возникали тренія, изъ-за пустяковъ дѣло тормозилось. Писалось въ центръ, но оттуда разъясненія и руководство или сильно запаздывали, или же получались совершенно неправильныя, еще болѣе затрудняющія дѣло.
Оказалось, что работа по формированію частей для посылки на фронтъ заглохла и была почти безъ движенія; такая же участь постигла и школы подготовки младшаго команднаго состава. Офицеры, бившіеся надъ попытками начать дѣло и вести его, не хитрое, простое, привычное имъ дѣло, получали вмѣсто руководства рядъ бумажныхъ распоряженій, иногда противорѣчащихъ одно другому, не могли даже начать его; или же начинали, натыкались на затрудненія, не могли ихъ разрѣшить, бились надъ этимъ, и долго бились, но безуспѣшно. Дѣло не шло.

Въ Томскѣ, этомъ большомъ университетскомъ городѣ, поражало и бросалось въ глаза чрезвычайно большое число молодыхъ и здоровыхъ штатскихъ людей, слонявшихся здѣсь безъ дѣла, въ то время, когда на фронтѣ былъ дорогъ каждый человѣкъ, армія испытывала острый недостатокъ въ младшихъ офицерахъ. А здѣсь какъ разъ было много подходящаго матеріала, учащейся молодежи. Ихъ можно было завербовать всѣхъ безъ вреда, такъ какъ наступали лѣтнія вакаціи, да кромѣ того всѣ зданія учебныхъ заведеній были реквизированы, какъ необходимыя подъ постой нашихъ и чешскихъ войскъ.

…въ Сибирской арміи, сильно подпавшей пропагандѣ соціалиетовъ-революціонеровъ, происходили массовыя возстанія войскъ и измѣна.
Гайда использовалъ эти затрудненія по своему. Онъ прислалъ въ Омскъ, минуя Верховнаго Правителя, прямо въ кабинетъ министровъ ноту, гдѣ излагалъ, что причина всѣхъ неудачъ лежитъ въ неумѣломъ руководствѣ арміями, что такъ дѣло погибнетъ, если не передадутъ командованія всѣми вооруженными силами Россіи ему, Гайдѣ. Особенно онъ нападалъ на начальника штаба Верховнаго Правителя, на генерала Лебедева. Тонъ ноты былъ угрожающій, — что-де, если не подчинятъ всѣ арміи Гайдѣ, то онъ или уѣдетъ совсѣмъ, или повернетъ штыки своей арміи на Омскъ.
Тамъ поднялась большая тревога. Адмиралу Колчаку пришлось ѣхать самому въ Екатеринбургъ на свиданіе съ Гайдой; оттуда они оба вернулись въ Омскъ. Здѣсь шли долгія колебанія, переговоры, а Сибирская армія въ это время отходила все дальше. Верховный Правитель хотѣлъ прогнать Гайду, такъ какъ выяснились уже почти всѣ закулисные замыслы его и окружавшихъ его эсъ-эровъ. Но не рѣшился на этотъ, какъ тогда казалось, крайній шагъ и пошелъ на уступки.

…была получена телеграмма изъ ставки о подчиненіи Западной арміи Гайдѣ на правахъ главнокомандующаго, а черезъ нѣсколько часовъ пришелъ и его первый и единственный приказъ.
Грубо и цинично онъ писалъ, что обвиняетъ въ неудачахъ на фронтѣ русскихъ офицеровъ, главнымъ образомъ высшихъ начальниковъ, которые будто бы слишкомъ далеко держатся отъ боевой линіи, что Западная армія отступала изъ за недостатка стойкости и мужества. Дальше шло приказаніе никому не отступать ни шагу назадъ, и опять обвиненіе офицеровъ и начальниковъ, угроза имъ разстрѣломъ. А затѣмъ добавлялось, что онъ, Гайда, сумѣетъ въ нѣсколько дней поправить положеніе и дать побѣду. Чувствовалось въ этомъ приказѣ та же нота и та же скрытая рука, что и въ знаменитомъ приказѣ 1917 года № 1; какъ тогда, такъ и теперь, было стремленіе натравить массы на офицеровъ, раздѣлить ихъ, лишить спайки. Но на этотъ разъ дѣло не выгорѣло. Наученъ нашъ русскій народъ, прозрѣлъ онъ и умѣетъ разбираться въ коварныхъ замыслахъ соціалистовъ всѣхъ ранговъ и нарѣчій.
Вся армія была оскорблена этимъ приказомъ. Отъ многихъ начальниковъ поступили рапорты съ просьбой оградить армію отъ пріемовъ натравливанія на офицеровъ и отъ незаслуженныхъ оскорбительныхъ обвиненій. Генералъ Ханжинъ вновь послалъ Верховному Правителю телеграмму съ просьбой уволить его въ отпускъ для поправленія здоровья.
Гайда, надо сказать правду, пытался остановить развалъ и отступленіе своей арміи; онъ даже выѣхалъ тамъ на фронтъ со своимъ «безсмертнымъ» батальономъ, но за нимъ потянулись туда же и эсъ-эры, окружавшіе его къ этому времени тѣснымъ кольцомъ. И ихъ преступная работа пошла уже въ открытую. Результаты не заставили себя ждать. «Безсмертный батальонъ имени Гайды» перешелъ на сторону большевиковъ однимъ изъ первыхъ; вслѣдъ за тѣмъ это печальное явленіе повторялось почти ежедневно на различныхъ участкахъ всего фронта Сибирской арміи. Неудача ея вмѣсто обѣщанныхъ легкихъ успѣховъ подѣйствовала удручающе на населеніе и войска; а усилившаяся пропаганда соціалистовъ, эсъ-эровъ и большевиковъ, ввергла массы снова въ нервное состояніе, полное волненій и броженія. Этимъ и объясняются всѣ измѣны воинскихъ частей и переходъ нѣкоторыхъ изъ нихъ на сторону красныхъ. И все это происходило какъ разъ въ то время, когда внутреннее положеніе въ сосѣдней Западной арміи становилось все прочнѣе, чисто народное движеніе противъ большевиковъ увеличивалось тамъ съ каждымъ днемъ.
Сибирская армія, такъ недавно еще сильная и многочисленная, таяла и исчезала. Кромѣ указанныхъ выше причинъ, много способствовало этому безостановочное отступленіе, почти безъ попытокъ образовать резервы и переходомъ въ наступленіе остановить натискъ красныхъ.

Ропотъ среди арміи все усиливался. Тяжелое отступленіе полураздѣтыхъ частей продолжалось безъ надежды остановить его, чтобы дать краснымъ сильный отпоръ и снова перейти въ наступленіе. Вмѣстѣ съ тѣмъ развилась до небывалыхъ предѣловъ и пропаганда въ тылу. Въ результатѣ всего падала самая вѣра въ успѣхъ дѣла, исчезала надежда на скорую конечную побѣду, терялся смыслъ дальнѣйшихъ жертвъ.
Въ такой обстановкѣ тылъ началъ теперь спѣшно подавать на фронтъ пополненія. Густыми массами шли маршевые роты, безо всякой системы, съ нарушеніемъ самыхъ примитивныхъ требованій порядка: такъ зачастую поѣзда съ пополненіемъ простаивали сутками на станціяхъ или разъѣздахъ, не получая ни пищи, нн кипятка для чая; люди волновались, вѣрили самымъ вздорнымъ слухамъ, легко поддавались обману и агитаціи. Наконецъ эти голодныя и распрапогандированныя маршевыя роты высаживали и передавали ближайшему строевому начальнику.
Вначалѣ пробовали ихъ вливать въ полки, которые таяли съ каждымъ днемъ, пробовали и горько раскаивались, ибо произошли массовыя предательства. Только что прибывшее пополненіе, получивъ приказъ идти въ наступленіе, выбѣгало поднявъ вверхъ винтовки, обращенныя прикладами въ небо, передавалось на сторону красныхъ и открывало огонь по своимъ. Почти всѣ офицеры въ такихъ полкахъ гибли…

Преступнымъ представлялось то, что сдѣлали съ арміей, съ этими сотнями тысячъ лучшихъ русскихъ людей, беззавѣтно шедшихъ на смерть, чтобы добиться жизни для своей страны. Невольно мысль возвращалась къ тѣмъ минутамъ, когда въ этомъ же залѣ адмиралъ напутствовалъ меня въ армію послѣдними словами: «Идите на боевое дѣло, о тылѣ не безпокойтесь, я самъ справлюсь съ нимъ...»

Адмиралъ Колчакъ просилъ сдѣлать все возіѵіожное, чтобы попытаться спасти Омскъ и сейчасъ же отдалъ приказъ о возвращеніи 1-й Сибирской арміи на фронтъ. Когда на другой день по прибытіи въ эту сибирскую столицу я пріѣхалъ вечером въ особнякъ Верховнаго Правителя для обсужденія плана дѣйствіи, въ кабинетѣ адмирала я засталъ командующаго 1-й арміей, генерала Пепеляева. Въ первый разъ я видѣлъ этого печальнаго героя контръ-революціи. Широкій въ плечахъ, выше средняго роста, съ круглымъ, простымъ лицомъ, упрямыми, сѣрыми глазами, смотрѣвшими безъ особо яркой мысли изъ-подъ низкаго лба; коротко стриженные волосы, грубый, низкій, сдавленный голосъ и умышленно неряшливая одежда, — вотъ обликъ этого офицера, который былъ природой предназначенъ командовать батальономъ, въ лучшемъ случаѣ полкомъ, но котораго капризъ судьбы и опека соціалистовъ выдвинули на одно изъ первыхъ мѣстъ.
Адмиралъ встрѣтилъ меня словами:
— «Вотъ, генералъ Пепеляевъ убѣждаетъ не останавливать его армію, дать ей возможность сосредоточиться по желѣзной дорогѣ въ тылу.»
Я отвѣчалъ, что это невозможно, такъ какъ желѣзная дорога нужна для эвакуаціи, а армія генерала Пепеляева необходима для операцій на фронтѣ. Генералъ получитъ приказъ и инструкціи сегодня же вечеромъ въ моемъ штабѣ.
Пепеляевъ поднялся во весь ростъ, посмотрѣлъ въ упоръ изъ подъ нависшаго сморщеннаго складками лба на адмирала:
— «Вы мнѣ вѣрите, Ваше Высокопревосходительство?» спросилъ онъ какимъ то надломленнымъ голосомъ.
— «Вѣрю, но въ чемъ же дѣло?»
Пепеляевъ тогда перекрестился на стоявшій въ углу образъ, рѣзко и отрывисто, ударяя себя въ грудь и плечи.
— «Такъ вотъ Вамъ крестное знаменіе, что это невозможно, — если мои войска остановить теперь, то они взбунтуются.»
Около двухъ часовъ шелъ споръ. Пепеляевъ пускалъ всѣ способы не доводовъ и убѣжденія, а прямо устрашенія. Въ концѣ концовъ адмиралъ махнулъ рукой и согласился не останавливать арміи Пепеляева, а направить ее въ раіоны, указанные еще генераломъ Дитерихсомъ, т. е. въ города Томскъ, Новониколаевскъ и на востокъ до Иркутска.
Этимъ рѣшеніемъ выводилось изъ строя на менѣе четверти бойцовъ, правый флангъ обнажался и на двѣ остальныя арміи возлагалась задача непосильная.

Съ каждымъ днемъ положеніе ухудшалось, такъ какъ число эвакуируемыхъ эшелоновъ постепенно все возростало; вскорѣ желѣзно-дорожный вопросъ принялъ размѣры катастрофы. Дѣло въ томъ, что чехо-словаковъ, это главное воинство интервенціи въ Сибири, охватила паника, и они произвели въ тылу страшное дѣло.

Какъ испуганное стадо, при первыхъ извѣстіяхъ о неудачахъ на фронтѣ, бросились они на востокъ, чтобы удрать туда подъ прикрытіемъ Русской арміи. Разнузданные солдаты ихъ, доведенные чешскимъ комитетомъ и представителями Антанты почти до степени большевизма, силой отбирали паровозы у всѣхъ нечешскихъ эшелоновъ; не останавливались ни передъ чѣмъ.
Въ силу этого наиболѣе труднымъ участкомъ желѣзной дороги сдѣлался узелъ станціи Тайга, такъ какъ здѣсь выходила на магистраль Томская вѣтка, по которой теперь двигалась самая худшая изъ трехъ чешскихъ дивизій — вторая. Ни одинъ поѣздъ не могъ пройти восточнѣе ст. Тайга; на востокъ же отъ нея двигались безконечной лентой чешскіе эшелоны, увозящіе не только откормленныхъ на русскихъ хлѣбахъ нашихъ же военноплѣнныхъ, но и награбленное ими, подъ покровительствомъ Антанты, русское добро. Число чешскихъ эшелоновъ было непомѣрно велико, — вѣдь на пятьдесятъ тысячъ чеховъ, какъ уже упоминалось выше, было захвачено ими болѣе двадцати тысячъ русскихъ вагоновъ.
Западнѣе станціи Тайга образовалась желѣзнодорожная пробка, которая съ каждымъ днемъ увеличивалась. Въ то же время красная армія, подбодренная успѣхами, продолжала наступленіе, а наши войска, сильно порѣдѣвшія и утомленныя, не могли остановить большевиковъ. Отходъ бѣлой арміи продолжался въ среднемъ по десять верстъ въ сутки.
Изъ эшелоновъ, стоявшихъ западнѣе Новониколаевска, раздавались мольбы, а затѣмъ понеслись вопли о помощи, о присылкѣ паровозовъ. Помимо риска попасть въ лапы красныхъ, вставала и угроза смерти отъ мороза и голода. Завывала свирѣпая сибирская пурга, усиливая и безъ того крѣпкій морозъ. На маленькихъ разъѣздахъ и на перегонахъ между станціями стояли десятки эшелоновъ съ ранеными и больными, съ женщинами, дѣтьми и стариками. И не могли двинуть ихъ впередъ, не было даже возможности подать имъ хотя бы продовольствіе и топливо. Положеніе становилось поистинѣ трагическимъ: тысячи страдальцевъ русскихъ, обреченныхъ на смерть, — а съ другой стороны десятки тысячъ здоровыхъ откормленныхъ чеховъ, стремящихся цѣною жизни русскихъ спасти свою шкуру.
Командиръ чешскаго корпуса Янъ Сыровой уѣхалъ въ Красноярскъ, ихъ главнокомандующій, глава французской миссіи, генералъ-лейтенантъ Жанэнъ сидѣлъ уже въ Иркутскѣ; на всѣ телеграммы съ требованіемъ прекратить преступныя безобразія чешскаго воинства оба они отвѣчали, что безсильны остановить «стихійное» движеніе. Вскорѣ Янъ Сыровой принялъ вдобавокъ недопустимо наглый тонъ въ его отвѣтахъ, взваливая всю вину на русское правительство и командованіе, обвиняя ихъ въ «реакціонности и недемократичности».
Невольно возникаетъ мысль о томъ, что многое здѣсь не являлось одною лишь случайностью, а было преднамѣреннымъ преступленіемъ. Какъ уже указывалось въ главѣ І-й, руководители чехо-словаковъ снюхались съ самаго начала съ эсъ-эрами; они поддержали учредиловцевъ, безславный Комучъ, спасли отъ офицерскаго суда «селянскаго министра» Виктора Чернова и принесли много другого вреда Россіи. Политическій же чешскій комитетъ провелъ большую работу также и въ подпольной подготовкѣ эсъ-эрами взрыва русскаго дѣла въ Сибири. Есть полное основаніе предполагать, что всѣ эти «доктора» Клофачи, Павлу, Гирсы, Благоши и др. являлись даже одними изъ заправилъ эсъ-эровскаго комплота въ нашемъ тылу. Поэтому та разруха и ломка транспорта, которую внесли стада чешскихъ легіонеровъ, были, надо думать, однимъ изъ дѣйствій, проведенныхъ по программѣ эсъ-эровъ, этихъ вѣрныхъ союзниковъ-товарищей большевиковъ. По крайней мѣрѣ факты говорятъ за то.
Въ эти дни ноября 1919 года наступило самое тяжелое время для русскихъ людей и арміи; всѣ ея усилія и подвиги за весну, лѣто и осень 1919 года были сведены преступленіями тыла на нѣтъ. Заколебались уже и самыя основанія зданія, именовавшагося Омскимъ Правительствомъ. Выступила наружу тайная, темная сила, начали выходить изъ подполья дѣятели соціалистическаго заговора. Сняли маски и тѣ изъ нихъ, которые до сей поры прикидывались друзьями Россіи.
Среди послѣднихъ оказались, кромѣ руководителей чехословацкаго воинства, также въ большинствѣ и представители нашихъ «союзниковъ». Къ концу ноября все это объединилось къ востоку отъ Красноярска, образовало свой центръ въ Иркутскѣ и начало переходить къ открытымъ враждебнымъ дѣйствіямъ, ожидая лишь удобнаго момента, чтобы ударить сзади и раздавить бѣлое освободительное движеніе, — совмѣстно съ большевиками, съ ихъ красной арміей, наступавшей съ запада.
Мы были поставлены между двумя вражескими силами: съ фронта большевики, съ тыла родственные имъ эсъ-эры со всей своей организаціей, съ чехо-словаками, съ могучей поддержкой Антанты. И эта вторая опасность была значительно больше первой, она сильнѣе угрожала жизни Россіи. Необходимо было всѣ усилія обратить на ликвидацію эсъ-эровъ, съ корнемъ уничтожить заговоръ, образовавшійся въ тылу.
Въ это время Верховный Правитель и штабъ находились въ Новониколаевскѣ. Былъ намѣченъ слѣдующій планъ дѣйствій: армія будетъ медленно и планомѣрно, прикрывая эвакуацію, отходить въ треугольникъ Томскъ-Тайга-Новониколаевскъ, гдѣ къ серединѣ декабря должны были сосредоточиться резервы; отсюда наша армія перейдетъ въ наступленіе, чтобы сильнымъ ударомъ отбросить силы большевиковъ на югъ, отрѣзая ихъ отъ желѣзной дороги. Въ то же время предполагалось произвести основательную чистку тыла: секретными приказами былъ намѣченъ одновременный арестъ и преданіе военно-полевому суду всѣхъ руководителей заговора въ тылу, всѣхъ партійныхъ эсъ-эровъ въ Томскѣ, Красноярскѣ, Иркутскѣ и Владивостокѣ.
Были приняты рѣзкія мѣры къ привлеченію всѣхъ здоровыхъ офицеровъ и солдатъ въ строй, для усиленія фронта, а также для созданія въ тылу надежныхъ воинскихъ частей.
Чехамъ и ихъ главарю Сыровому было заявлено, что, если они не перестанутъ мѣшаться въ русскія дѣла и своевольничать, то русское командованіе готово идти на все, включительно до примѣненія вооруженной силы. Одновременно командующему Забайкальскимъ военнымъ округомъ генералу атаману Семенову былъ посланъ шифрованной телеграммой приказъ занять всѣ тонели на Кругобайкальской желѣзной дорогѣ; а въ случаѣ, если чехи не измѣнятъ своего безпардоннаго отношенія, не прекратятъ безобразій, будутъ также нагло рваться на востокъ и поддерживать эсъ-эровъ, — то приказывалось одинъ изъ этихъ тонелей взорвать. На такую крайнюю мѣру Верховный Главнокомандующій пошелъ потому, что чаша терпѣнія переполнилась: чехословацкіе полки, пуская въ ходъ оружіе, продолжали отнимать всѣ паровозы, задерживали всѣ поѣзда; въ своемъ стремленіи удрать къ Тихому Океану они оставляли на страшныя муки и смерть тысячи русскихъ раненыхъ, больныхъ, женщинъ и дѣтей. А Жанэнъ и Янъ Сыровой занимались легкимъ уговариваніемъ этого безславнаго воинства развращенныхъ, откормленныхъ чешскихъ легіонеровъ, и на всѣ требованія русскихъ властей отвѣчали уклончивыми канцелярскими отписками.

Къ концу же ноября мы имѣли противъ себя уже окрѣпшую вражескую организацію, упорство и увѣренность руководителей (семитовъ по преимуществу) эсъ-эровско-союзническаго комплота.

А. Пепеляевъ попался въ сѣти и тайно состоялъ въ партіи.
…А. Пепеляевъ, говоря съ глазу на глазъ со своими начальниками, увѣрялъ ихъ дрожащимъ голосомъ, что самъ онъ, по своимъ убѣжденіямъ, монархистъ.


Иван Ильин: фашист, введенный в моду

Взято отсюда.

Недавно Марлен Ларюэль в своей статье «В поисках философа, вдохновившего Путина» подняла важную тему необходимости адекватно оценивать любую информацию, касающуюся утверждений о влиянии тех или иных философов или идеологов на Владимира Путина и его политическую программу. С момента прихода Путина к власти многие исследователи, журналисты и политики пытались найти ответ на вопрос: как мыслит Путин? Очевидно, что полученные ответы далеко не всегда соответствовали действительности. Назвать Путина политиком, который на практике реализует какую-либо идеологическую или философскую концепцию, равносильно утверждению, что Трамп – подлинный республиканец-консерватор. Другими словами, просто смешно. Однако это не исключает того, что у Путина могут быть симпатии к определенным идеологическим парадигмам, в частности – к работам Ивана Ильина.

Ильина цитирует или упоминает не только президент России, но и премьер-министр Медведев, министр иностранных дел Сергей Лавров, ряд российских губернаторов, патриарх Кирилл, лидеры Единой России и многие другие. Его книги в качестве обязательных к прочтению рекомендовали два «серых кардинала» Кремля – Сурков и Володин. Михаил Зыгарь в своей книге «Вся кремлевская рать» пишет, что именно под влиянием Ильина Путин сформулировал основные «традиционные ценности». Можно долго спорить, означает ли это, что Ильин – это нечто большее, чем просто один из «одобренных философов», или нет. Но я бы хотел обратить внимание на куда более простой факт. Все усилия последних почти 15 лет по популяризации Ильина были направлены на то, чтобы из крайне спорной исторической фигуры создать образ «подлинно русского философа», правильного государственника и настоящего русского патриота. На деле же Ильин – сторонник фашисткой идеологии, который не отказался от своих симпатий даже после конца Второй мировой войны.

[Читать далее]

Тексты Ильина принято разделять на «работы о русской государственности и духовности», которые считаются приемлемыми и вполне достойными цитирования первым лицом, и спорные тексты о фашизме, к которым Путин публично не обращается. В действительности, Ильин довольно последователен в своих работах, и его тезисы о духовности  и русском государстве напрямую связаны с его оценками режимов Гитлера, Муссолини, Салазара и Франко.

Рассуждая о подлинной национальной идее, Ильин в 1934 году пишет (при этом практически повторяя по стилю и смыслу итальянского фашистского поэта и политика Габриеле Д’Аннунцио): «Эта идея должна быть государственно-историческая, государственно-национальная, государственно-патриотическая, государственно-религиозная. Эта идея должна исходить из самой ткани русской души и русской истории, из их духовного голода. Эта идея должна говорить о главном в русских — и прошлого, и будущего – она должна светить целым поколениям русских людей, осмысливая их жизнь и вливая в них бодрость... Что же это за идея? Это есть идея воспитания в русском народе национального духовного характера. Это — главное. Это — творческое. Это — на века. Без этого России не быть».

Под «духовным характером» Ильин понимает исключительную особенность русских «любить и верить». Он откровенно призывает подавлять любые проявления рационального и воспитывать новых людей посредством «нового отбора». Те, кто этот «отбор» не пройдет, отправятся в «последний ранг в обществе», а «люди, неспособные к автономному самообладанию, будут обуздываться и клеймиться». Ильин требует от новых людей «беззаветно любить и беззаветно верить», а объектов любви всего три: «Бог, родина и национальный вождь». Безусловно, вера по Ильину у русских «своя, особая», превосходящая веру и католиков, и протестантов, которые вообще верят неправильно.  Родина по версии Ильина – это сплошные вызовы и бремя, обрушенное на самый многострадальный народ в истории: «Ни один народ в мире не имел такого бремени и такого задания, как русский народ. И ни один народ не вынес из таких испытаний и из таких мук – такой силы, такой самобытности, такой духовной глубины. Тяжек наш крест». Бремя, обрушившееся на русский народ, – это бремя земли, бремя сурового климата и бремя сотен народов, которым русские по провидению должны были «дать жизнь, дыхание и великую родину».

Особый интерес представляет видение Ильиным истории как многовековой «обороны и борьбы». Россия в его прочтении выполняет важную миссию, веками защищаясь от вторгающихся соседей: «не мы “взяли” это пространство: равнинное, открытое, беззащитное — оно само навязалось нам; оно заставило нас овладеть им, из века в век насылая на нас вторгающиеся отовсюду орды кочевников и армии оседлых соседей».

Трактовка Ильиным истории, безусловно, перетекает в его политическую программу. Огромное внимание Ильин уделяет религиозно-патриотическим военизированным структурам, которые должны стать основой нового режима: «спасение России – в воспитании и укреплении русского национального рыцарства. В этом все: идея, программа и путь борьбы. Это единственно верное и единственно нужное. Все остальное есть проявление, развитие и последствие этого». Ильин не забывает и об армии: «Армия представляет собою единство народа; его мужественное начало; его волю; его силу; его рыцарственную честь. Так она должна восприниматься и самим народом». При этом Ильин строго определяет степень взаимоотношений народа и армии – «народ не должен и не смеет противопоставлять себя своей армии». Это и неудивительно, ведь по Ильину народ должен только любить и верить, но никак не участвовать в управлении государством: «масса может иметь великие заслуги в драке, но сила ее суждения остается жалкою».

Отсюда вытекает ненависть Ильина к либеральной демократии и народовластию как таковому, и его преклонение перед идеей «национального вождя» или даже «национального диктатора», который не может быть объектом критики со стороны «любящих его» русских людей: «И кто не любит беззаветно своего национального вождя, и не верит ему, и не верит в него, – тот не посылает ему своего сердечно-волевого луча верности, силы и вдохновения, тот не «аккумулирует» к нему или в него, и потому жизненно и творчески теряет его; именно потому персону вождя и Государя враги всегда пытаются обессилить и подорвать подозрениями, насмешкой, очернением и клеветою».

По сути, Иван Ильин ратовал за создание в России национальной диктатуры, которая должна опираться на исключительную роль церкви, армии и военизированных структур, и заниматься постоянным перевоспитанием общества – все ради выполнения святой миссии по «обороне» обширного евразийского пространства от массы врагов и ради воспитания младших народов, проживающих на этой территории. Его философия базируется на культе «бремени и мук» русского народа, его исключительности и превосходстве. Такое видение требует национального духовного обновления, селекции и гомогенизации общества по критерию «духовного достоинства» со всеми вытекающими последствиями для «неправильных» людей.

Все вышесказанное указывает на прямую схожесть философии Ильина с философией европейских фашистов 1930-х годов. И Ильин этого не скрывает. В работе 1933 года («Национал-социализм. Новый дух») Ильин рассуждает о «духе» национал-социализма и описывает его следующим образом: «патриотизм, вера в самобытность германского народа и силу германского гения, чувство чести, готовность к жертвенному служению (фашистское «sacrificio»), дисциплина, социальная справедливость и внеклассовое, братски-всенародное единение». Он прямо сравнивает его с белым движением: «Словом - этот дух, роднящий немецкий национал-социализм с итальянским фашизмом. Однако не только с ним, а еще и с духом русского белого движения». Действительно, Ильин сам выступает за те «ценности», которые ему импонируют в итальянском фашизме и немецком национал-социализме.

Защитники Ильина традиционно указывают на то, что его симпатии к нацистам были связаны с его антикоммунистическими взглядами и уверенностью, что коммунизм нужно было остановить любой ценой. «Что сделал Гитлер? Он остановил процесс большевизации в Германии и оказал этим величайшую услугу всей Европе… Пока Муссолини ведет Италию, а Гитлер ведет Германию - европейской культуре дается отсрочка». Но Ильин идет дальше и фактически дает прямое обоснование фашисткой модели государства: «Германцам удалось выйти из демократического тупика… То, что совершается, есть великое социальное переслоение; но не имущественное, а государственно-политическое и культурно-водительское… Ведущий слой обновляется последовательно и радикально… По признаку нового умонастроения… Удаляются те, кому явно неприемлем «новый дух»… Этот дух составляет как бы субстанцию всего движения; у всякого искреннего национал-социалиста он горит в сердце, напрягает его мускулы, звучит в его словах и сверкает в глазах… Несправедливое очернение и оклеветание его мешает верному пониманию, грешит против истины и вредит всему человечеству».

В 1937 году Ильин заявляет: «Итальянский фашизм, выдвигая идеи «солдато» и «сакрифичио»  как основные гражданственные идеи, выговорил по-своему, по-римски то, чем искони стояла и строилась Русь: идею Мономаха и Сергия Радонежского, идею русского миссионерства и русской колонизации, идею Минина и Пожарского, идею закрепощения сословий, идею Петра Великого и Суворова, идею русской армии и белого движения». И «фашизм не дает нам новой идеи, но лишь новые попытки по-своему осуществить эту христианскую, русскую, национальную идею применительно к своим условиям».

И даже после войны, в 1948 году, Ильин в статье «О фашизме» пишет: «Фашизм есть явление сложное, многостороннее и, исторически говоря, далеко еще не изжитое. В нем есть здоровое и больное, старое и новое, государственно-охранительное и разрушительное. Поэтому в оценке его нужны спокойствие и справедливость». Ильин перечисляет ошибки, которые допустили Гитлер и Муссолини, и заканчивает предостережением для своих будущих последователей: «Франко и Салазар поняли это и стараются избежать указанных ошибок. Они не называют своего режима «фашистским». Будем надеяться, что и русские патриоты продумают ошибки фашизма и национал-социализма до конца и не повторят их». Именно эта статья вошла в сборник «Наши Задачи», цитаты из которого берет Путин.

Несмотря на все ужасы войны, Холокост и небывалое разрушение Европы, Иван Ильин не отказался от идей фашизма. Вместо этого он предложил, как их можно улучшить, не совершая ошибок, допущенных его современниками. Сегодня в России за подобное могут осудить по статье 354.1 УК РФ («Реабилитация нацизма»). Тот факт, что руководство России, Дума, Церковь и телевидение отбеливают образ Ильина, легитимируя его как подлинно русского философа, не может не вызывать тотального отторжения и неприятия. Более того, в стране, где больше всего гордятся «победой над фашизмом», восхваление Ильина – это вопиющий оксюморон.



Чуковский о женщинах

Из дневников Корнея Ивановича Чуковского.

20 июня 1910 г.
Все женщины прозаичны, но они это скрывают…
20 июля 1924 г.
У нас по соседству обнаружились знаменитости г-да Лор, владельцы нескольких кондитерских в Питере. Елисавета Ив. Некрасова, пошлячка изумительно законченная, стала говорить за обедом:
— Ах, как бы я хотела быть мадам Лор!
— Почему?
— Очень богатая. Хочу быть богатой. Только в богатстве счастье. Мне уже давно хочется иметь палантин — из куницы.
Говорит — и не стыдится. Прежние женщины тоже мечтали о деньгах и тряпках, но стеснялись этого, маскировали это, конфузились, а ныне пошли наивные и первозданные пошлячки, которые даже и не подозревают, что надо стыдиться, и они замещают собою прежних — Жорж Занд, Башкирцевых и проч. Нужно еще пять поколений, чтобы вот этакая Елисавета Ивановна дошла до человеческого облика. Вдруг на тех самых местах, где вчера еще сидели интеллигентные женщины, — курносая мещанка в завитушках — с душою болонки и куриным умом!



Генерал Сахаров о колчаковщине. Часть II

Из книги белого генерала Константина Вячеславовича Сахарова "Белая Сибирь (Внутренняя война 1918-1920 г.г.)".

Откуда былъ данъ сигналъ къ возстаніямъ, пока покрыто неизвѣстностью. Но видимо изъ Иркутска, гдѣ къ этому времени сосредоточилось все тыловое: совѣтъ министровъ, всѣ иностранныя миссіи Антанты, политиканы чехо-словацкаго національнаго комитета и ихъ высшее командованіе, а также масса дѣльцовъ разныхъ политическихъ толковъ, отъ кадетъ и лѣвѣе.
Первое возстаніе разразилось во Владивостокѣ. Гайда, герой былыхъ побѣдъ и новыхъ интригъ, жившій въ отдѣльномъ вагонѣ, сформировалъ штабъ, собралъ банды чеховъ и русскихъ портовыхъ рабочихъ и 17 ноября поднялъ бунтъ, открытое вооруженное выступленіе. Самъ Гайда появился въ генеральской шинели, безъ погонъ, призывая всѣхъ къ оружію за новый лозунгъ: «Довольно гражданской войны. Хотимъ мира!»
Старое испытанное средство соціалистовъ, примѣненное ими еще въ 1917 году, передъ позорнымъ Брестъ-Литовскимъ миромъ.
Но на другой же день около Гайды появились «товарищи», его оттерли на второй планъ, какъ лишь нужную имъ на время куклу; были выкинуты лозунги: «Вся власть совѣтамъ. Да здравствуетъ Россійская соціалистическая, федеративная, совѣтская республика!»
На третій день бунтъ былъ усмиренъ учебной инструкторской ротой, прибывшей съ Русскаго Острова; банды разсѣяны, а Гайда съ его штабомъ арестованъ. Да и не представлялось труднымъ подавить это возстаніе, такъ какъ оно не встрѣтило ни у кого поддержки, кромѣ чешскаго штаба, да Владивостокской американской миссіи; народныя массы Владивостока были поголовно противъ бунтовщиковъ.
Адмиралъ Колчакъ послалъ телеграмму-приказъ: судить всѣхъ измѣнниковъ военно-полевымъ судомъ, причемъ, въ случаѣ присужденія кого-либо изъ нихъ къ каторжнымъ работамъ, Верховный Правитель въ этой же телеграммѣ повышалъ наказаніе всѣмъ — до разстрѣла.
[Читать далее]Къ сожалѣнію, командовавшій тогда Приморскимъ округомъ генералъ Розановъ проявилъ излишнюю, непонятную мягкость, приказа не исполнилъ и донесъ, что еще до полученія телеграммы онъ долженъ былъ передать Гайду и другихъ съ нимъ арестованныхъ — чехамъ, — вслѣдствіе требованія союзныхъ миссій.
Одновременно съ Владивостокомъ зашевелился Иркутскъ. Тамъ образовалась новая городская дума, въ составъ которой вошло на три четверти «избраннаго племени», — все махровые партійные работники. На первомъ же засѣданіи, этотъ вновь испеченный синедріонъ, вмѣсто того, чтобы заниматься городскими дѣлами, потребовалъ смѣны министровъ, назначенія отвѣтственнаго кабинета, и заговорили о томъ же, что и Владивостокъ, — о прекращеніи гражданской войны.
Но послѣ подавленія Владивостокскаго возстанія, Иркутскіе дѣльцы стихли, снова спрятались въ подполье. Командовавшему войсками, генералу Артемьеву, былъ посланъ приказъ арестовать и предать военно-полевому суду всѣхъ эсъ-эровъ и меньшевиковъ, членовъ этой «городской думы». Неизвѣстно, по какой-то причинѣ и этотъ приказъ не былъ выполненъ; впослѣдствіи генералъ Артемьевъ доносилъ, что преступники попрятались, а производить массовые обыски и аресты помѣшали опять-таки «союзныя» миссіи и чехи.

Въ связи съ этими событіями и другими признаками созрѣвшей въ тылу измѣны — было собрано въ Новониколаевскѣ, въ вагонѣ адмирала, нѣсколько совѣщаній. Искали лучшаго плана, наиболѣе выполнимаго и обезпеченнаго рѣшенія. Выхода намѣчалось два.
Первый — выполненіе намѣченной военной операціи въ раіонѣ Томскъ-Новониколаевскъ, предоставленіе чехо-словакамъ убраться изъ Сибири при условіи фактическаго невмѣшательства въ русскія дѣла и сдачи русскаго казеннаго имущества, полное использованіе для этого Забайкалья и силъ атамана Семенова при поддержкѣ японцевъ; намѣченная отправка золотого запаса въ Читу подъ надежную охрану; затѣмъ планомѣрное, систематическое уничтоженіе эсъ-эровской измѣны и подготовка въ глубинѣ Сибири силъ для повой борьбы весной.
Второй — предоставить всю Сибирь самой себѣ, — пусть испытаетъ большевизмъ, переболѣетъ имъ; пусть всѣ «союзники» съ ихъ войсками, нашими бывшими военноплѣнными, тоже попробуютъ прелестей большевизма и уберутся изъ Сибири. Верховный Правитель съ арміей уходитъ изъ Новониколаевска на югъ, на Барнаулъ-Бійскъ, въ богатый Алтайскій край, гдѣ соединяется съ отрядами атамановъ Дутова и Анненкова и, базируясь на Китай и Монголію, выжидаетъ слѣдующей веспы — для продолженія борьбы, для ея побѣднаго конца.
Адмиралъ Колчакъ отвергъ второй планъ совершенно и остановился на первомъ; но онъ категорически отказался отправить золото въ Читу. Сказалась отрыжка прошлой ссоры, проявилось недовѣріе.

Чтобы легче парализовать политическія интриги генерала Пепеляева и его ближайшихъ помощниковъ, былъ заготовленъ приказъ о превращеніи 1-й Сибирской арміи въ неотдѣльный корпусъ со включеніемъ его во 2-ю армію генерала Войцеховскаго.

Когда я пришелъ къ Верховному Правителю съ докладомъ всѣхъ подготовленныхъ распоряженій по выполненію принятаго плана, то нашелъ его крайне подавленнымъ. Пепеляевы сидѣли за столомъ по сторонамъ адмирала. Это были два крѣпко сшитыхъ, но плохо скроенныхъ, плотныхъ сибиряка; лица у обоихъ выражали смущеніе, глаза опущены внизъ, — сразу почувствовалось, что передъ моимъ приходомъ велись какіето непріятные разговоры. Поздоровавшись, я попросилъ адмирала разрѣшеніе сдѣлать докладъ безъ постороннихъ; Пепеляевы насупились еще больше, но сразу же ушли. Верховный Правитель внимательно, какъ всегда, выслушалъ докладъ о всѣхъ принятыхъ мѣрахъ и началъ подписывать заготовленные приказы и телеграммы; послѣднимъ былъ приказъ реорганизаціи 1-й Сибирской арміи въ неотдѣльный корпусъ.
Адмиралъ поморщился и началъ уговаривать меня отложить эту мѣру, такъ какъ она можетъ-де вызвать большое неудовольствіе, даже волненія, а то и открытое выступленіе.
— «Вотъ,» добавилъ онъ, — «и то мнѣ Пепеляевы ужъ говорили, что Сибирская армія въ сильнѣйшей ажитаціи и они не могутъ гарантировать, что меня и Васъ не арестуютъ.»
— «Какая же это армія и какой же это командующій генералъ, если онъ могъ дойти до мысли говорить даже такъ и допустилъ до такого состоянія свою армію. Тѣмъ болѣе необходимо сократить его. И лучшій путь превратить въ неотдѣльный корпусъ и подчинить Войцеховскому.»
Верховный Правитель не соглашался. Тогда я поставилъ вопросъ иначе и спросилъ, находить ли онъ возможнымъ такъ ограничивать права главнокомандующаго, не лишаетъ ли онъ этимъ меня возможности осуществить тотъ планъ, который мною составленъ, а адмираломъ одобренъ.
— «А я не могу допустить генерала, который, хотя и въ скрытой формѣ, но грозитъ арестомъ Верховному Правителю и главнокомандующему, который развратилъ ввѣренныя ему войска,» докладывалъ я: «иначе я не могу оставаться главнокомандующимъ.» Все это сильно меня переволновало, что очевидно было очень замѣтно, такъ какъ адмиралъ Колчакъ сталъ очень мягко уговаривать пойти на компромиссъ; здѣсь онъ, между прочимъ, сказалъ, что оба Пепеляева и такъ уже выставляли ему требованіе смѣнить меня, а назначить главнокомандующимъ опять генерала Дитерихса.
Я считалъ совершенно ненормальнымъ и вреднымъ подобное положеніе и доложилъ окончательно, что компромисса быть не можетъ.
— «Хорошо,» согласился адмиралъ, — «только я предварительно утвержденія этого приказа хочу обсудить его съ Пепеляевыми. Это мое условіе.»
Черезъ нѣсколько минутъ оба брата были позваны адъютантомъ, и двѣ массивныя фигуры вошли, тяжело ступая, въ салонъ-вагонъ.
Приказъ о переформированіи 1-й Сибирской арміи въ неотдѣльный корпусъ произвелъ ошеломляющее впечатлѣніе. Сначала Пепеляевы, видимо, растерялись, но затѣмъ генералъ оправился и заговорилъ повышеннымъ, срывающимся въ тонкій крикъ, голосомъ:
— «Это невозможно, моя армія этого не допуститъ…»
— «Позвольте,» перебилъ я, — «какая же это, съ позволенія сказать, армія, если она способна подумать о неисполненіи приказа. То Вы докладывали, что Ваша армія взбунтуется, если ее заставятъ драться подъ Омскомъ, теперь — новое дѣло.»
— «Думайте, что говорите, генералъ Пепеляевъ,» обратился къ нему рѣзкимъ тономъ, перебивъ меня, адмиралъ. — «Я призвалъ Васъ, чтобы объявить этотъ приказъ и заранѣе устранить все недоговоренное, — главнокомандующій считаетъ, что эта перемѣна вызывается жизненными требованіями, необходима для успѣха плана и безъ этого не можетъ нести отвѣтственности. Я нахожу, что онъ правъ.»
Министръ Пепеляевъ сидѣлъ, навалившись своей тучной фигурой на столъ, насупившись, тяжело дышалъ, съ легкимъ даже сопѣньемъ, и нервно перебиралъ короткими пальцами пухлыхъ рукъ. Сквозь стекла очковъ просвѣчивали его мутные маленькіе глаза, безъ яркаго блеска, безъ выраженія ясной мысли; за этой мутью чувствовалось, что глубоко въ мозгу сидитъ какая-то задняя мысль, — засѣла такъ, что ее не вышибить ничѣмъ, — ни доводами, ни логикой, ни самой силой жизни. Послѣ нѣкотораго молчанія, министръ Пепеляевъ началъ говорить, медленно и тягуче, словно тяжело ворочая языкомъ. Сущность его запутанной рѣчи сводилась къ тому, что онъ считаетъ совершенно недопустимымъ такое отношеніе къ 1-й Сибирской арміи, что и такъ слишкомъ много забралъ власти главнокомандующій, что общественность вся недовольна за ея гоненіе...
— «Такъ точно,» пробасилъ А. Пепеляевъ, генералъ, — «и моя армія считаетъ, что главнокомандующій идетъ противъ общественности и преслѣдуетъ ее. ...»
— «Что Вы подразумѣваете подъ общественностью?» спросилъ я его.
— «Ну вотъ, хотя бы земство, кооперативы, Закупсбытъ, Центросоюзъ, да и другіе.»
— «То есть Вы хототе сказать — эсъ-эровскія организаціи. Да, я считаю ихъ вредными, врагами русскаго дѣла.»
— «Позвольте, это подлежитъ вѣдѣнію министра внутреннихъ дѣлъ,» обратился ко мнѣ, глядя поверхъ очковъ, министръ.
— «Разрѣшите, Ваше Высокопревосходительство, снова выраэить мнѣ,» заговорилъ онъ, грузно повернувшись на стулѣ къ Верховному Правителю: «то, что уже докладывалъ: вся общественность требуетъ ухода съ поста генерала Сахарова и замѣны его снова генераломъ Дитерихсомъ, а я, какъ Вашъ министръ-предсѣдатель, поддерживаю это...
— «Что Вы скажете на это?» тихо спросилъ меня адмиралъ.
Я отвѣтилъ, что не могу позволить, чтобы кто-либо, даже премьеръ-министръ, вмѣшивался въ дѣла арміи, что не допустима сама мысль о какихъ-либо давленіяхъ со стороны такъ называемой общественности; вопросъ же назначенія главнокомандующаго — дѣло исключительно Верховнаго Правителя, его выбора и довѣрія.
— «Тогда, Ваше Высокопревосходительство, освободите меня отъ обязанности министра предсѣдателя. Я не могу оставаться при этихъ условіяхъ,» тяжело, съ разстановкой, но рѣзко проговорилъ старшій Пепеляевъ.
Верховный Правитель вспыхнулъ. Готова была произойти одна изъ тѣхъ гнѣвныхъ сценъ, когда голосъ его гремѣлъ, усиливаясь до крика, и раздраженіе переходило границы; въ такія минуты министры его не знали, куда дѣваться, и дѣлались маленькими, маленькими, какъ провинившіеся школьники. Но черезъ мгновеніе адмиралъ переборолъ себя. Лицо потемнѣло, потухли глаза, и онъ устало опустился на спинку дивана.
Прошло нѣсколько минутъ тягостнаго молчанія, послѣ котораго Верховный Правитель отпустилъ насъ всѣхъ.
— «Идите, господа,» сказалъ онъ утомленнымъ и тихимъ голосомъ, — «я подумаю и приму рѣшеніе. Ваше Превосходительство,» обратился онъ, нѣкоторой даже лаской смягчивъ голосъ, — «этотъ приказъ подождите отдавать, о переформированіи 1-й Сибирской арміи, а остальные можно выпустить.»
Черезъ нѣсколько часовъ было получено извѣстіе о вооруженномъ выступленіи частей Сибирской арміи въ Новониколаевскѣ. Тамъ собралось губернское земское собраніе фабрикаціи періода керенщины, состоявшее поэтому тоже изъ эсъ-эровъ; вызвали они полковника Ивакина и совмѣстно съ нимъ выпустили воззваніе о переходѣ полноты всей государственной власти къ земству и о необходимости кончить гражданскую войну.
Ивакинъ, не объяснивъ дѣла полкамъ, вывелъ ихъ на улицу и отправился на вокзалъ арестовывать командующаго 2-й арміей генерала Войцеховскаго. Оцѣпили его поѣздъ и готовились произвести самый арестъ, но въ это время къ станціи подошелъ, узнавши о безпорядкахъ, полкъ 5-й польской дивизіи подъ командой ея начальника полковника Румши и предъявилъ требованіе прекратить эту авантюру, подъ угрозой открытія огня. Тогда Ивакинъ положилъ оружіе, сдался. Офицеры и солдаты его полковъ, какъ оказалось, дѣйствительно не знали, на какое дѣло ихъ ведетъ Ивакинъ; большинство изъ нихъ думало, что онъ дѣйствуетъ по приказу Верховнаго Правителя. Полковникъ Ивакинъ былъ арестованъ и преданъ военнополевому суду.
На станціи Тайга шли почти всю ночь переговоры изъ за этого инцидента. Генераломъ Пепеляевымъ была выдвинута снова угроза бунта его арміи, если Ивакинъ не будетъ освобожденъ, причемъ весь этотъ Новониколаевскій случай выставлялся имъ, какъ самочинное дѣйствіе войскъ. Черезъ день полковникъ Ивакинъ пытался бѣжать изъ подъ караула и былъ убитъ часовымъ. /От себя: ага, сами белые много писали о таких убийствах «при попытке к бегству»./ — Ни одна часть 1-й Сибирской арміи и не подумала выступать.
Адмиралъ Колчакъ обратился по прямому проводу къ генералу Дитерихсу съ предложеніемъ снова принять постъ главнокомандующаго. Ночью же Верховный Правитель передалъ мнѣ, что Дитерихсъ поставилъ какія-то невозможныя условія, почему онъ не находитъ допустимымъ дальнѣйшіе разговоры съ нимъ.
Затѣмъ той же ночью эшелоны Верховнаго Правителя были переведены на слѣдующую станцію, чтобы не загромождать, какъ было сказано, путей станціи Тайга. На утро былъ назначенъ отходъ и моего поѣзда.
9-го декабря (по старому стилю 26 ноября), какъ разъ въ праздникъ ордена св. Великомученика Георгія, который Императорская Россія привыкла такъ чтить и отмѣчать въ этотъ день славу своей арміи, я былъ арестованъ Пепеляевыми на станціи Тайга. Дѣло произошло такъ. Утромъ я приказалъ двигать поѣздъ на слѣдующую станцію, чтобъ тамъ выяснить окончательно всѣ вопросы, потому что оставлять дальше армію въ такомъ неопредѣленномъ состояніи было бы преступно. Мнѣ доложили, что разчищаютъ пути, отчего и произошла задержка, но что въ 9 часовъ поѣздъ отправится. Вмѣсто этого около 9 часовъ утра ко мнѣ въ вагонъ вошелъ мой адъютантъ поручикъ Юхновскій и доложилъ, что генералъ Пепелявъ проситъ разрѣшенія придти ко мнѣ. Я передалъ, что буду ожидать 15 минутъ.
А черезъ десять минутъ были приведены егеря 1-й Сибирской арміи, и мой поѣздъ оказался окруженнымъ густой цѣпью Пепеляевскихъ солдатъ съ пулеметами, полкъ стоялъ въ ре­зервѣ у станціи, тамъ же выкатили на позицію батарею. Егеря моего конвоя и казаки, которыхъ всѣхъ вмѣстѣ въ поѣздѣ было около полутораста человѣкъ, приготовились встрѣтить Пепеляевцевъ ручными гранатами и огнемъ, но комендантъ поѣзда лично предупредилъ новое кровопролитіе, которое было бы очень тяжело по своимъ послѣдствіямъ для арміи и сънграло бы только на руку врагамъ Россіи.
Въ вагонъ, гдѣ я находился, вошли три ближайшихъ къ Пепеляеву офицера, всклокоченныя фигуры, такъ похожія на героевъ февральской революціи, съ вытащенными револьверами, и одинъ изъ нихъ, насколько помню, полковникъ Ждановъ, заявилъ, что по приказанію премьеръ-министра Пепеляева я арестованъ.
— «Прежде всего потрудитесь спрятать револьверы, такъ какъ ни бѣжать, ни вести съ Вами боя я не собираюсь.»
Пепеляевскіе офицеры выполнили приказаніе, молча и нѣсколько удивленно переглядываясь между собою.
— «А теперь я самъ пойду разговаривать съ премьеръминистромъ въ сопровожденіи моего помощника генерала Иванова-Ринова и адъютанта. Вы можете также идти, если хотите, сзади.»
Когда я вышелъ изъ вагона, чтобы объясниться съ министромъ, и проходилъ мимо оригинальной воинской охраны, арестовывавшей своего главнокомандующаго, то всѣ солдаты и офицеры вытягивались и брали подъ козырекъ. Отмѣчаю этотъ фактъ, какъ доказывающій, что воинскія части здѣсь были просто игрушкой въ рукахъ политиканствующихъ генерала и его брата-министра, а послѣдніе выполняли волю скрытаго центра. Для меня было ясно уже и тогда, что я арестованъ по приказу эсъ-эровъ.
Оба брата Пепеляевы сидѣли мрачно въ грязномъ салонъ-вагонѣ командующаго 1-й Сибирской арміей, на столѣ, безъ скатерти, валялись окурки, былъ розлитъ чай, разсыпаны обгрызки хлѣба и ветчины; генералъ сидѣлъ, развалясь, безъ пояса, въ рубахѣ съ разстегнутымъ воротомъ, и также съ взлохмаченной шевелюрой. И грязь и небрежность въ одеждѣ и позѣ, — все было декораціей для большей демократичности.
Объясненіе носило полукомическій характеръ. Министръ заявилъ мнѣ, что для блага дѣла онъ рѣшилъ меня арестовать, чтобы отдѣлить отъ Верховнаго Правителя, — «за то, что Вы имѣете на него большое вліяніе», — докончилъ онъ; братъ его, командующій арміей, откровенно признался, что я виноватъ въ оскорбленіи 1-й Сибирской арміи, которую считалъ хуже другихъ.
— «А кромѣ того, Ваше Превосходительство, Вы хорошій и храбрый генералъ, это всѣ признаютъ, но Вы стоите за старый режимъ и… очень строгій. Намъ такого не надо,» добавилъ этотъ парень-генералъ.
— «Кому это намъ?»
— «Да вотъ офицерамъ... А впрочемъ больше толковать нечего,» грубо басилъ онъ дальше, — «арестъ уже сдѣланъ.»
— «Да. Сила на Вашей сторонѣ, но Вы поймите, что Вы совершаете преступленіе, арестовывая главнокомандующаго, оставляя армію безъ управленія.»
— «Вы уже не главнокомандующій. Адмиралъ согласился просить еще разъ генерала Дитерихса, а временно пріѣдетъ и вступитъ въ должность генералъ Каппель.»
Сначала Пепеляевы хотѣли везти меня въ Томскъ, въ свою штабъ-квартиру, но потомъ оставили на ст. Тайга, подъ самымъ строгимъ наблюденіемъ, которое продолжалось до самаго пріѣзда генерала Каппеля, до вечера слѣдующаго дня.
Для него все происшедшее явилось полной неожиданностью. Каппель началъ сейчасъ же переговоры съ Пепеляевыми, затѣмъ по прямому проводу съ Верховнымъ Правителемъ, прилагая всѣ усилія, чтобы разъяснить запутавшееся положеніе. Первая просьба генерала Каппеля къ адмиралу Колчаку была — оставить все безъ ломки, по прежнему: меня главнокомандующимъ, а ему вернуться на свой постъ въ 3-ю армію. Я просилъ настойчиво п опредѣленно вернуть меня на чисто строевую должность къ моимъ войскамъ, также въ 3-ю армію. Адмиралъ въ это время былъ уже въ Красноярскѣ, откуда, за разстояніемъ, всѣ переговоры сильно затруднялись и заняли нѣсколько дней. А въ это время — армія оставалась безъ управленія, у заговорщиковъ оказались развязанными руки, и эсъ-эровскій планъ взрыва въ тылу, сорванный было нами во-время, сталъ снова проводиться ими въ жизнь.
Какъ скоро стало извѣстно, Верховный Правитель пошелъ на уступки братьямъ Пепеляевымъ и обратился къ генералу Дитерихсу съ предложеніемъ вступить снова въ главнокомандованіе Восточнымъ фронтомъ; и получилъ отвѣтъ по прямому проводу, — что Дитерихсъ согласенъ на одномъ только условіи, чтобы адмиралъ Колчакъ выѣхалъ немедленно изъ предѣловъ Сибири за-границу. Это вызвало страшное возмущеніе адмирала, да и Пепеляевы, сконфуженные такимъ афронтомъ, болѣе не настаивали.
Но начатая ими по скрытой указкѣ соціалистовъ-революціонеровъ гнусная интрига стала разворачиваться съ быстротою и силой, остановить которыя было уже невозможно.
Въ Красноярскѣ стоялъ 1-й Сибирскій Корпусъ подъ командой генерала Зиневича, который все время дѣйствовалъ по директивамъ и приказамъ своего командующаго, генерала А. Пепеляева. Зиневичъ, выждавъ время, когда пять литерныхъ поѣздовъ адмирала проѣхали на востокъ, за Красноярскъ, оторвались отъ дѣйствующей арміи, произвелъ предательское выступленіе. Онъ послалъ, какъ это повелось у соціалистовъ съ первыхъ дней несчастія русскаго народа — революціи, — «всѣмъ, всѣмъ, всѣмъ...» телеграмму съ явнымъ вызовомъ; тамъ Зиневичь писалъ, что онъ, самъ сынъ «рабочаго и крестьянина» (тогда это осталось не выясненнымъ, какъ этотъ почтенный дѣятель могъ быть одновременно сыномъ двухъ папашъ), «понялъ, что адмиралъ Колчакъ и его правительство идутъ путемъ контръ-революціи и черной реакціи». Поэтому Зиневичъ обращается къ «гражданской совѣсти» адмирала Колчака, «убѣждаетъ его отказаться отъ власти и передать ее народнымъ избранникамъ — членамъ учредительнаго собранія и самоуправленій городскихъ и земскихъ» (новаго послѣреволюціоннаго выбора, т. е. тѣмъ же эсъ-эрамъ). Въ подкрѣпленіе своего убѣжденія генералъ Знневичъ заявилъ, въ той же прокламаціи, что онъ отнынѣ порываетъ присягу и болѣе не подчиняется Верховному Правителю. Этой измѣной командира корпуса, генерала Зиневича, Верховный Правитель совершенно отрывался отъ арміи, былъ лишенъ возможности опереться на нее и оказывался почти беззащитнымъ среди всѣхъ враждебныхъ силъ. Съ другой стороны и дѣйствующая армія ставилась Красноярскимъ мятежемъ въ невозможно тяжелое положенія, теряя связь съ базой и всѣми органами снабженія.
Что это было, — безконечная ли глупость съ позывомъ къ бонапартизму или предательство, продажное дѣйство. Видимо и то, и другое понемногу, — у Пепеляева бонапартизмъ, у Зиневича глупость, смѣшанная съ предательствомъ. Вскорѣ обнаружилось, что за спиной Зиневича стояла шайка соціалистовъ-революціонеровъ съ Колосовымъ во главѣ.