May 30th, 2019

Генерал Сахаров о колчаковщине. Часть III

Из книги белого генерала Константина Вячеславовича Сахарова "Белая Сибирь (Внутренняя война 1918-1920 г.г.)".

Гнѣзда въ тылу, гдѣ зараза тлѣла мѣсяцами, скрываясь подъ личиной покорности и даже содружества на общей почвѣ ненависти къ большевикамъ, зашевелились во всю; вылѣзли изъ подполья эсъ-эры и меньшевики, всюду устраивали открытыя собранія, объявляли о переходѣ власти снова «въ руки народа». Очевидно подразумѣвалось — «избраннаго» народа, такъ какъ и теперь среди соціалистовъ подавляющій процентъ были іудеи, а остальные послушные прислужники ихъ.

Чехи, эти полки разъѣвшихся вооруженныхъ до зубовъ тунеядцевъ, подавляли въ тылу своей численностью, и они отдали свои штыки въ распоряженіе и на поддержку соціалистовъ; боевая армія находилась далеко, да и была занята своимъ дѣломъ, держала боевой фронтъ и все время вела оборонительные бои, чтобы дать возможность вытянуть на востокъ всѣ эшелоны. Въ тылу же не было силъ, чтобы справиться съ чехами, такъ какъ главная часть находившихся тамъ русскихъ войскъ, выведенныя въ глубокій резервъ части арміи генерала Пепеляева, были вовлечены, противъ ихъ желанія, въ гнусное дѣло политическаго и военнаго предательства.

Чтобы поколебать ихъ ряды, кромѣ выступленій въ Новониколаевскѣ и на станціи Тайга, былъ брошенъ испытанный уже въ 1917 году Ленинымъ и Бронштейномъ кличъ: «Довольно войны!» Этотъ кличъ, какъ по командѣ, раздался изъ соціалистическаго лагеря одновременно во Владивостокѣ, Иркутскѣ, Красноярскѣ и Томскѣ. Вотъ гдѣ былъ истинно поцѣлуй Іуды: соціалисты, зажегшіе пожаръ гражданской войны, кричали теперь объ ужасахъ ея, о моряхъ братской крови, о необходимости немедленнаго прекращенія; кричали для того, чтобы предать бѣлую армію, а съ нею и всю Россію на новое, долгое и безконечное мученіе, на новое крестное распятіе. /От себя: социалисты зажгли пожар гражданской войны? А ведь в ругом месте своей замечательной и полной открытий книги его благородие проговаривается: "Для возрожденія Россіи было необходимо прежде всего сбросить всѣхъ этихъ вампировъ, присосавшихся къ власти и выпускающихъ кровь изъ Русскаго народа. Это сознавалось всѣми слоями его, всѣми племенами, и оттого-то такъ могуче и откликнулась народная масса на призывъ вождей и шла сотнями тысячъ подъ русскія національныя знамена. Такъ началась гражданская война"./

[Читать далее]

Тылъ забурлилъ. Наполненный до насыщенія разнузданными и развращенными чехо-словацкими «легіонерами», сбитый съ толку преступной пропагандой соціалистовъ, неполучающій, — вслѣдствіи разрухи министерскихъ аппаратовъ, правильнаго освѣщенія событій, — тылъ считалъ, что все дѣло борьбы противъ красныхъ потеряно, пропало; это впечатлѣніе усиливалось еще и тѣмъ, какъ поспѣшно неслись на востокъ въ своихъ отличныхъ поѣздахъ «иностранцы-союзники». И англійскій генералъ Ноксъ со своимъ большимъ штатомъ офицеровъ, и предатель Жанэнъ, глава французской миссіи, главнокомандующій русскими военноплѣнными, американцы, и разныхъ странъ, націй и нарѣчій высокіе комиссары при Россійскомъ правительствѣ, желѣзнодорожныя и другія комиссіи, — все рвалось на востокъ, къ Тихому океану.

Ихъ поѣзда проскакивали черезъ массу чехо-словацкаго воинства, которое ползло туда же, на востокъ, руководимое однимъ животнымъ желаніемъ: спасти отъ опасности свои разжирѣвшія отъ сытаго бездѣлья тѣла и вывезти награбленное въ Россіи добро!

Только въ Забайкальѣ была сохранена русская національная сила. Но когда атаманъ Семеновъ двинулъ свои части на западъ, чтобы занять Иркутскъ и выгнать оттуда захватчиковъ власти — эсъ-эровъ (среди которыхъ опять три четверти были изъ племени обрѣзанныхъ), то въ тылъ русскимъ войскамъ выступили чехо-словаки, поддержанные 30-мъ американскимъ полкомъ, и разоружили Семеновскіе отряды.

Отъ эадуманнаго плана дать большевицкой арміи генеральное сраженіе на линіи Томскъ-Тайга пришлось отказаться, такъ какъ 1-я Сибирская армія Пепеляева почти цѣликомъ снималась со счета. Части ея находившіяся въ Томскѣ, теперь съ приближеніемъ красныхъ выступили противъ бѣлыхъ въ открытую по приказу своихъ новыхъ вождей съ лозунгомъ: «Долой междоусобную войну!» Новыми вождями явились тѣ же подпольные комитеты эсъ-эровъ съ присоединившимися къ нимъ старшими офицерами сорта А. Пепеляева, генерала Зиневича, полковника Ивакина. Строевое офицерство и солдаты въ большинствѣ были обмануты и шли за новымъ лозунгомъ, потому что не видѣли другого выхода. Но тѣ части 1-й Сибирской арміи, которыя присоединились къ боевому фронту, вошли въ него въ раіонѣ Барнаулъ-Новониколаевскъ, остались до конца вѣрными долгу.

Когда фронтъ нашей арміи приблизился къ Томску, то тамъ произошло вооруженное выступленіе частей 1-й Сибирской арміи съ арестомъ и убійствомъ лучшихъ офицеровъ, съ передачей на сторону красныхъ. Самъ командармъ (какъ его называли) Пепеляевъ принужденъ былъ одиночнымъ порядкомъ въ троечныхъ саняхъ скрытно пробираться изъ Томска на востокъ.

Въ то же время въ Красноярскѣ его достойный помощникъ, командиръ 1-го Сибирскаго корпуса генералъ Зиневичъ все атаковалъ по прямому проводу штабъ главнокомандующаго, добиваясь опредѣленнаго отвѣта, какого курса будетъ держаться армія и согласна ли она подчиниться новой власти, присоединиться къ нимъ для прекращенія войны. Подъ конецъ Зиневичъ въ компаніи со своимъ политическимъ руководителемъ эсъ-эромъ Колосовымъ взяли угрожающій тонъ, заявляя, что, если бѣлая армія не присоединится къ нимъ, то весь Красноярскій гарнизонъ выступитъ противъ нее съ оружіемъ въ рукахъ и не пропуститъ на востокъ.

Прямого отвѣта Зиневичу не давали, чтобы выиграть время. Въ то же время спѣшно стягивали къ Красноярску части 2-й и 3-й армій, имѣя цѣлью съ боемъ занять городъ и разсѣять бунтовщиковъ. Части наши двигались ускоренными маршами черезъ первую густую тайгу Сибири, по непролазнымъ, глубокимъ снѣгамъ, совершая труднѣйшіе въ военной исторіи марши, теряя много конскаго состава и оставляя ежедневно часть обоза и артиллеріи. Отъ какой-либо обороны и задержки большевицкой красной арміи, наступавшей съ запада по пятамъ за нами, пришлось отказаться совершенно. Необходимо было спѣшить во-всю къ Красноярску: тамъ силы бунтовщиковъ увеличивались съ каждымъ днемъ; были получены свѣдѣнія, что и Щетинкинъ съ одиннадцатью полками спускается внизъ по Енисею изъ Минусинска, на поддержку Зиневичу.

Въ это время генералъ Зиневичъ началъ уже переговоры съ большевицкой красной арміей, черезъ голову боевого фронта, использовавъ одинъ неиспорченный желѣзнодорожный проводъ. Зиневичъ велъ переговоръ съ командиромъ бригады 35-й совѣтской дивизіи Грязновымъ, предлагая послѣднему свою помощь противъ бѣлой арміи. Большевикъ, какъ и всегда, оказался цѣльнѣе эсъ-эра; всякое сотрудничество онъ отвергъ и потребовалъ сдачи оружія при подходѣ совѣтской арміи къ Красноярску. Тогда генералъ Зиневичъ сталъ выговаривать «почетныя» условія сдачи.

…все пространство западнаго Забайкалья кишѣло бандами; онѣ организовывались по общей схемѣ, проведенной соціалистами по всей Сибири, т. е. съ привлеченіемъ къ работѣ органовъ коопераціи и, такъ называемыхъ, земствъ выборовъ 1917 года. Всѣ распоряженія шли изъ Иркутска, оттуда же доставлялось оружіе и патроны; военное руководство принялъ на себя товарищъ Калашниковъ, перешедшій теперь отъ эсъ-эровъ на службу къ большевикамъ.

Дитерихсъ сталъ уже горячимъ сторонникомъ и заступникомъ идеи созыва земскаго собора въ Сибири; идеи, съ которой носились Омскіе министры и такъ называемая общественность.

То онъ выпускаетъ во Владивостокѣ, мужественно и открыто, за своей подписью прокламацію о еврейской міровой опасности, о необходимости самой упорной борьбы съ ними, общаго крестоваго похода. А затѣмъ, получивъ власть, чуть ли не потакаетъ эсъ-эрамъ, среди которыхъ больше половины были и есть жиды.

— «Нельзя, надо считаться съ общественностью…»

Войцеховскій разрѣшилъ генералу Пепеляеву вновь формировать дивизію. Пепеляевъ, робкій вначалѣ отъ сознанія свой огромной вины, смѣлѣлъ день ото дня; окруженный своими сторонниками изъ революціонныхъ офицеровъ и партійнихъ дѣльцовъ, онъ началъ скоро выступать уже открыто; печатать аршинныя афиши, призывавшіе каждаго «честнаго сына Родины вступать въ партизанскую дивизію имени народнаго героя генерала Пепеляева». Такъ и печаталось, безъ всякаго стѣсненія, съ присущей демократіи наглостью дурного тона. Самъ Пепеляевъ и его компанія выступали на устраиваемыхъ ими секретныхъ митингахъ, заманивая къ себѣ молодыхъ офицеровъ и солдатъ, то обѣщаніями дать новое обмундированіе, то указаніями на то, что въ «партизанской дивизіи» будетъ установлена «революціонная дисциплина, безъ какихъ-либо признаковъ и отрыжекъ стараго режима».

Въ подтвержденіе этого была принята особая форма присяги. Пепеляевъ приказалъ титуловать себя «гражданинъ-генералъ» или «братъ-генералъ». Изобрѣтательность далеко не шла. Всѣ революціонные герои играли одними пріемами — и товарищъ Калашниковъ въ Иркутскѣ, Янъ Сыровой и другіе коммивояжеры — въ чеховойскѣ, купецъ Гучковъ и Керенскій въ Императорской Русской Арміи; теперь Пепеляевъ шелъ той же избитой тропою въ Забайкальѣ.

Также одинаково были всѣ они трусливы, когда было — къ расчету стройся. Гучковъ убрался заблаговременно, Керенскій дезертировалъ ночью, Пепеляевъ пробирался по Сибири сначала тайкомъ въ саняхъ, а затѣмъ въ чешскомъ вагонѣ.





Чуковский о себе

Из дневников Корнея Ивановича Чуковского.

10 апреля 1913 г.
Я каждую ночь сплю — в течение месяца — без опия, без веронала и брома. Ведь два года я был полуидиотом, и только притворялся, что пишу и выражаю какие-то мысли, а на деле выжимал из вялого, сонного, бескровного мозга какие-то лживые мыслишки!
1 января 1917 г.
Я вчера вечером вернулся из города, Лида читает вслух:
— Клянусь Богом, — сказал евнуху султан, — я владею роскошнейшей женщиной в мире, и все одалиски гарема...
Я ушел из комнаты в ужасе: ай да редактор детского журнала, у к-рого в собств. семье так.
20 марта 1920 г.
О, если бы дали мне месяц — хоть раз за всю мою жизнь — просто сесть и написать то, что мне дорого, то, что я думаю!
29 января 1925 г.
Пришел сегодня очень усталый, хотел задремать, но за стеной ревет какой-то младенец, ревет нагло, безнадежно, с громкими всхлипами, с кашлем, как будто нарочно, чтобы не дать мне заснуть.
7 июля 1925 г.
Надежда Георгиевна дала мне телеграмму из Детского, что у меня родилась внучка. Вот откуда это вчерашнее стеснение в груди. Внучка. Лег на постель и лежу. Как это странно: внучка. Значит, я уже не тот ребенок, у к-рого все впереди, каким я ощущал себя всегда.
[Читать далее]17 февраля 1936 г.
Вчера позвонил Алянский и сообщил, что в «Комсомольской правде» выругали мой стишок «Робин Бобин Барабек». Это так глубоко огорчило меня, что я не заснул всю ночь. Как нарочно, вечером стали звонить доброжелатели (Южин и др.), выражая мне свое соболезнование.
— Прекрасные стихи, мы читаем и восхищаемся, — говорят в телефон — но мне это доставляет не утешение, а бессонницу.
17 марта 1947 г.
Недавно в Литгазете был отчет о собрании детских писателей, на к-ром выступал и я. Газета перечисляла: Маршак, Михалков, Барто, Кассиль и другие. Оказалось, что «и другие» это я.
Замечательнее всего то, что это нисколько не задело меня.
Когда-то писали: «Чуковский, Маршак и друг.». Потом «Маршак, Чуковский и другие». Потом «Маршак, Михалков, Чуковский и друг.». Потом — «Маршак, Михалков, Барто, Кассиль и другие», причем, под этим последним словом разумеют меня, и все это не имеет для меня никакого значения. Но горько, горько, что я уже не чувствую в себе никакого таланта, что та власть над стихом, которая дала мне возможность шутя написать «Муху Цокотуху», «Мойдодыра» и т. д., совершенно покинула меня, и я действительно стал «и другие».
22 апреля 1962 г.
Хотел ли я этого? Ей-богу, нет! Мне вовсе не нужно, чтобы меня, старого, замученного бессонницами, показывали в телевизорах, чтобы ко мне доходили письма всяких никчемных людей с таким адресом: «Москва или Л-д Корнелю Чуйковскому», чтобы меня тормошили репортеры.
21 февраля 1963 г.
Так ясно представляю себе Переделкино — без меня. Кое-кто будет говорить: «Это случилось, когда еще старик Чуковский был жив». …наследники будут говорить:
— Это полотенце куплено еще при Корнее Иваныче.
23 октября 1964 г.
Вчера был у меня Чивер… я так люблю его, что мне было радостно с ним. Уходя, он обнял меня — о если б он знал, какую плохую статейку я написал о нем!
24 июля 1968 г.
Пришла Софа Краснова. Заявила, что мои «Обзоры», предназначенные для VI тома, тоже изъяты. У меня сделался сердечный припадок. Убежал в лес. Руки, ноги дрожат. Чувствую себя стариком, которого топчут ногами.
Очень жаль бедную русскую литературу, которой разрешают только восхвалять начальство — и больше ничего.