June 3rd, 2019

Генерал Сахаров о белочехах. Часть III

Из книги белого генерала Константина Вячеславовича Сахарова "Белая Сибирь (Внутренняя война 1918-1920 г.г.)".

Цѣпь злодѣяній, совершенныхъ иностранной интервенціей въ Сибири, дополнилась еще и предательствомъ чехо-словацкими вожаками самого адмирала Колчака — въ руки ихъ политическихъ единомышленниковъ и соучастниковъ, въ руки эсъ-эровъ.
Впослѣдствіи чешскіе политики выпустили обращеніе къ Сибири; въ немъ они заявляли, что, взявъ адмирала Колчака подъ свою охрану, чехи предали его «народному суду не только, какъ реакціонера , но и какъ врага чеховъ, такъ какъ адмиралъ приказалъ атаману Семенову не останавливаться передъ взрывомъ тоннелей для того, чтобы задержать чешское отступленіе на востокъ».
Каждая черточка всѣхъ этихъ дѣйствій, ихъ попытокъ обѣлиться и оправдаться путемъ нотъ и обращеній — перлы самой, беззастѣнчивой подлости смѣшанной съ наивностью, граничащей съ глупостью. Это А. В. Колчакъ-то реакціонеръ! Да если онъ отчего и погибъ, отчего рухнуло и возглавляемое, имъ дѣло, — такъ это главнымъ образомъ, оттого, что онъ дѣлалъ слишкомъ много уступокъ, терпѣлъ соціалистовъ въ своемъ кабинетѣ министровъ, отказывался признать и объявить партію эсъ-эровъ противоправительственной, вредной и врагами народа, неоднократно упоминалъ въ своихъ деклараціяхъ о созывѣ по приходѣ въ Москву «учредительнаго собранія», наконецъ обѣщалъ и издалъ даже указъ о созывѣ въ Сибири «земскаго собора».
[Читать далее]
Кромѣ всего, — чехи постоянно заявляли, и въ послѣдній разъ въ пресловутомъ ноябрьскомъ меморандумѣ Гирса и Павлу, что они не хотятъ и не считаютъ себя въ правѣ вмѣшиваться во внутреннія русскія дѣла. Слѣдовательно, какое имъ могло быть дѣло до реакціонности того или другого изъ русскихъ дѣятелей!
Тотчасъ послѣ ареста Верховнаго Правителя чехами на станціи Нижнеудинскъ, совѣтъ министровъ какъ-то самъ собой распался, и большинство ихъ уѣхало на востокъ; а въ Иркутскѣ тотчасъ же образовался политическій центръ, состоящій изъ трехъ авантюристовъ, харьковскаго спекулянта Фельдмана, Косьминскаго и подпоручика — дезертира; этотъ «политическій центръ» объявилъ себя носителемъ Россійской верховной власти. Первое распоряженіе министра финансовъ этого новаго правительства, жидка-фактора и партійнаго эсъ-эра, Патушинскаго было телеграфное приказаніе управляющему Владивостокской таможней Ковалевскому: «Безпрепятственно и безъ всякаго досмотра пропускать къ погрузкѣ на пароходъ все, что пожелаютъ вывезти чехи, въ виду ихъ засл у гъ передъ Россіей».
Россійское государственное достояніе, двѣсти восемьдесять тысячъ пудовъ золотого запаса, чехи довезли до Иркутска, причемъ было установлено, что по дорогѣ одинъ вагонъ, т. е. тысяча пудовъ, былъ ими разграбленъ («Чехи и С-Ры» статья въ газетѣ «Дѣло Россіи» № 10. 1920 г.). Въ Иркутскѣ золото было сдано своимъ людямъ, тому же политическому центру; на сдаточной вѣдомости были подписи спекулянта Фельдмана и еще какого-то рядового эсъ-эра, бывшаго владѣльца ресторана въ Иркутскѣ.
Эсъ-эры и ихъ политическій центръ продержались въ Иркутскѣ только восемь дней, послѣ чего власть была захвачена большевнцкнмъ совдепомъ во главѣ съ агентомъ Московской совѣтской власти. Чехи сумѣли сговориться и съ ними.
Гдѣ нашли ГІатуішінскіе и компанія заслуги передъ Россіей: теперь ли, въ предательствѣ чеховъ, или въ ихъ выступленіи лѣтомъ 1918 года, когда они, добиваясь личной безопасности, потревожили русскій муравейникъ. Отвѣтъ ясенъ — помощь Московскому интернаціоналу, погубленіе русскаго дѣла — вотъ заслуга передъ Россіей, по мнѣнію Патушннскпхъ.
И вѣдь представить себѣ только, что все это продѣлывалось на глазахъ всѣхъ союзныхъ странъ, — ибо эти глаза существовали тогда еще въ Сибири въ лицѣ высокихъ комиссаровъ и военныхъ миссій; всѣ они внимательно и пытливо слѣдили за разворачивавшимися событіями, ежедневно ставя о нихъ въ извѣстность Парижъ, Лондонъ и Нью-Іоркъ. Знаменитая въ исторіи фигура, достойная быть поставленной на ряду съ Искаріотскимъ Іудой, французской службы генералъ Жанэнъ телеграфировалъ въ Парижъ, что «доблестные» чехо-словаки по его приказанію передали золотой запасъ политическому центру.
Мѣсто не позволяетъ еще подробнѣе развернуть и вырисовать всѣ детали этой картины, какъ военно-плѣнные Россіи подъ командой французскаго генерала топтали въ грязи и крови все, что было въ Россіи національнаго, честнаго, готоваго до конца остаться вѣрнымъ долгу: очевидно, за то, что простецкая наша страна слишкомъ усердно спасала Парижъ; видно, это была расплата за то, что Святая Русь положила за дѣло союзниковъ въ Міровой войнѣ свыше трехъ милліоновъ своихъ лучшихъ сыновъ убитыми въ бояхъ.
Цѣль настоящаго очерка — лишь обрисовать въ общихъ чертахъ тѣ трудныя условія, въ какія было поставлено дѣло бѣлыхъ со стороны пресловутыхъ интервентовъ, какъ были собраны и подготовлены ими силы враждебныя національному возрожденію Россіи, какъ было совершено предательство.
Передавъ въ руки эсъ-эровъ Верховнаго Правителя, сдавъ политическому центру русскій золотой запасъ, чехо-словацкіе эшелоны продолжали свое движеніе на востокъ. По пути они захватили наличную кассу Иркутскаго казначейства и клише экспедиціи заготовленія государственныхъ бумагъ для печатанія денежныхъ знаковъ; купюры ихъ они начали усиленно печатать, преимущественно билеты тысячерублеваго достоинства. («Чехи и С-Ры» статья въ газетѣ «Дѣло Россіи» №10. 1920 г.).
На ихъ пути встрѣтился еще одинъ крѣпкій русскій раіонъ — Забайкалье съ Читой, гдѣ сохранилась русская національная сила подъ начальствомъ атамана Семенова. Чехи знали, что имъ не пройти мимо этой заставы безнаказанно.
Но и здѣсь они находятъ помощь интервентовъ-союзнпковъ. Янъ Сыровой сосредотачиваетъ нѣсколько эшеленовъ къ станціи Мысовой и къ городу Верхнеудинску, высаживаетъ свои части и, при содѣйствіи и вооруженной поддержкѣ 30-го американскаго пѣхотнаго полка, нападаетъ внезапно на русскія части; послѣ короткаго боя чехи и американцы обезоружили эти отряды атамана Семенова. Разоруженіе въ Верхнеудинскѣ сопровождалось похищеніемъ восьми милліоновъ казенныхъ денегъ. («Чехо-Словаки» статья Славянофила въ газетѣ «Дѣло Россіи» № 14. 1920 г.).
То же самое собирались чехи продѣлать и въ Читѣ, главной квартирѣ атамана Семенова, но тамъ былъ уже раіонъ охраны желѣзной дороги японцами; со стороны ихъ командованія чехи встрѣтили серьезный отпоръ, вступать съ ними въ бой не посмѣли, а обратились къ заступничеству своего соучастника и руководителя Жанэна. Союзнымъ концертомъ было оказано на японцевъ давленіе, послѣ чего атаманъ Семеновъ былъ принужденъ разрѣшить чехо-словакамъ проѣзжать черезъ Читу на востокъ, но съ условіемъ, чтобы ни одинъ чехъ-солдатъ не смѣлъ выходить изъ поѣзда на станцію и въ городъ.
Первые чешскіе эшелоны вышли въ полосу отчужденія Восточной-Китайской желѣзной дороги и добрались до Харбина. Вотъ какъ описываетъ это очевидецъ («Чехо-Словаки» статья Славянофила въ газетѣ «Дѣло Россіи» № 14. 1920 г.):
«Интересную картину представлялъ Харбинъ въ дни прохода чешскихъ эшелоновъ. Прежде всего прибытіе чеховъ отмѣчалось рѣзкимъ паденіемъ курса рубля. Китайскіе мѣнялы сразу учитывали, что на рынокъ будетъ выброшенно много рублей и играли на этомъ. Мѣняльныя лавки были полны чехами, мѣнявшими русское золото и фунты кредитокъ на іены и доллары. На барахолкѣ шла бойкая распродажа движимаго имущества, начиная отъ граммофоновъ и швейныхъ машинъ и кончая золотыми брошками и браслетами.
На станціи же желѣзной дороги распродавались рысистыя лошади и всякаго рода экипажи.»
Цѣлые мѣшки сибирскихъ кредитныхъ билетовъ, частью похищенныхъ, частью напечатанныхъ самовольно, были выпущены чехами на Харбинскій денежный рынокъ. Во Владивостокѣ они представили для обмѣна 100 милліоновъ свѣжихъ купюръ тысячнаго достоинства.
То были первые эшелоны. Задніе же въ это время еще находились западнѣе Иркутска. Казалось бы, что для пропуска ихъ на востокъ, чехамъ необходимо было выгнать боемъ большевиковъ, засѣвшихъ въ Иркутскѣ, выхватившихъ тамъ власть изъ рукъ эсъ-эровскаго политическаго центра. Чехи отлично знали, что бѣлая русская арміи окажетъ имъ въ этомъ самую дѣйствительную помощь. Но руководители чехо-словацкаго воинства во главѣ съ Яномъ Сыровымъ остались вѣрны себѣ до конца. Они предпочли пойти съ комиссарами на мировую и заключили форменное условіе, гдѣ было предусмотрѣно, какое разстояніе должно быть между послѣднимъ, заднимъ чешскимъ эшелономъ и авангардомъ совѣтской красной арміи, кого еще чехи должны выдать большевикамъ, въ какихъ условіяхъ они должны обезоруживать отряды нашей, бѣлой арміи; негласно чехи снабжали мѣстныя красноармейскія банды оружіемъ и боевыми припасами.
Больше того — они возили въ своихъ поѣздахъ большевпцкихъ агитаторовъ; доставили во Владивостокъ представителя Московскаго совѣтскаго правительства жида Виленскаго; предоставили въ распоряженіе большевиковъ пользованіе чехословацкой войсковой почтой. Словомъ дошли до предѣла.
Безконечно тяжелое положеніе было многихъ русскихъ офицеровъ, добровольцевъ, бѣженцевъ и женщинъ, такъ какъ многіе отбились отъ нашей арміи, шли и ѣхали одиночнымъ порядкомъ. Такъ какъ русскихъ поѣздовъ не было и вся желѣзная дорога была набита исключительно чешскими эшелонами, то естественно, что всѣ они обращались за помощью къ чешскимъ офицерамъ, расчитывая на ихъ самое примитивное благородство, а главное изъ-за безвыходности положенія: приходилось спасать жизнь отъ большевиковъ и эсъ-эровъ.
Чаще всего чехи отказывали русскимъ въ ихъ просьбѣ помѣститься въ вагонахъ, гдѣ просторно ѣхали ихъ нижніе чины, наши военно-плѣнные, и везли грузы. Иногда они принимали, но затѣмъ на одной изъ слѣдующихъ станцій выдавали большевикамъ.
За разрѣшеніе проѣхать въ нетопленномъ конскомъ вагонѣ чехи брали отъ пяти до пятнадцати тысячъ рублей, или золотыя вещи; но и плата не всегда гарантировала жизнь и доставленіе до Забайкалья, гдѣ была уже безопасная отъ большевиковъ зона.
Около станціи Оловянная изъ проходящаго чешскаго эшелона было выброшено три мѣшка въ рѣку Ононъ. Въ мѣшкахъ нашли трупы русскихъ женщинъ. Нѣтъ возможности установить хотя бы приблизительно синодикъ погубленныхъ и преданныхъ за зтотъ періодъ.
Благодаря случайно спасшемуся полковнику барону Делннсгаузену выяснилась вся грязь предательства чехами славнаго Сибирскаго казака, генералъ-маіора Волкова и его небольшого отряда.
Генералъ Волковъ отбился отъ арміи и не могъ догнать ее. Между тѣмъ насѣдали красные съ запада и появились банды съ востока, отъ Иркутска; тогда около станціи Ангара Волковъ обратился за помощью и спасеніемъ къ начальнику стоявшаго тамъ чешскаго эшелона.
— «Впереди никакихъ красныхъ нѣтъ,» отвѣтилъ тотъ, — «Вы смѣло можете двигаться вдоль полотна, но только торопитесь.»
Въ 1½ верстахъ отъ станціи отрядъ былъ встрѣченъ залпами; первыми выстрѣлами былъ убитъ генералъ Волковъ и смертельно ранена его жена. Изъ всего отряда спаслись только шесть человѣкъ съ барономъ Делинсгаузеномъ. По возвращеніи на станцію они были встрѣчены словами:
«Какъ!.. Вы не пробились? Вѣдь красныхъ было такъ мало. . .»
Черезъ короткое время большевики подошли къ станціи, и всѣ шесть спасшихся были выданы имъ по приказанію того же начальника эшелона. Всѣ выданные были разстрѣлены;, только барону Делинсгаузену удалось спастись буквально чудомъ. Подробный разсказъ его приведенъ былъ тогда же, по прибытіи его въ Харбинъ, во всѣхъ Дальне-Восточныхъ газетахъ.
Для полноты впечатлѣнія о степени предательства, надо сказать нѣсколько словъ и о томъ, въ какое положеніе была поставлена этимъ стаднымъ стремленіемъ на Востокъ чеховъ 5-я польская дивизія, которая формировалась также въ Сибири и находилась подъ покровительствомъ Франціи и подъ главнокомандованіемъ того же Жанэна.
Чтобы не дать возможности полякамъ продвинуть ихъ санитарные поѣзда и семьи раньше чешскихъ эшелоновъ, — что было опять таки только справедливо, — чехи поставили на главныхъ путяхъ западнѣе станціи Клюквенной три пустыхъ замороженныхъ эшелона.
На предложеніе поляковъ отдать чехамъ двадцать паровозовъ со всѣмъ имуществемъ за пропускъ на востокъ двухъ польскихъ санитарныхъ поѣздовъ и трехъ эшелоновъ съ семьями, былъ полученъ по телеграфу отвѣтъ отъ Жанэна и Сырового, что «планъ эвакуаціи остается неизмѣннымъ».
Назрѣвало кровавое столкновеніе польскихъ частей съ идущимъ въ хвостѣ бѣгущаго стада, 12-мъ чехо-словацкимъ полкомъ; для предупрежденія его, командиръ послѣдняго завѣрилъ честнымъ словомъ польское командованіе, что онъ уберетъ замороженные составы и откроетъ путь. Такъ тянулось дѣло три дня.
Путь не былъ очищенъ. Съ запада надвинулись части красной арміи, которыми и была плѣнена 5-я польская дивизія; капитуляція состоялась на условіяхъ, дававшимъ полякамъ возвращеніе на родину.
Но, ясно, что послѣ сдачи оружія большевики всѣ эти условія нарушили. Свыше двухъ тысячъ офицеровъ и солдатъ были посажены за проволоку, изъ остальныхъ составили рабочіе команды и отправили въ Сибирскіе рудники, а семьи — женщинъ и дѣтей выбросили изъ вагоновъ на тридцатиградусный морозъ.
Дойдя до Владивостока чехи стали постепенно, по мѣрѣ предоставленія имъ «союзниками» транспорта, грузиться на суда, стаскивая сюда же и награбленное имущество. Никто не могъ защитить интересы нашего народа и страны, такъ какъ все русское національное было истреблено почти на чисто, остатки бѣлой арміи совершали тяжелый походъ черезъ Сибирь, временно на верху, у власти оказалась снова соціалистическая муть; во Владивостокѣ распоряжалось эсъ-эровское правительство Медвѣдева и К2, которое помогало чехамъ дополнить ихъ запасы, не забывая и себя1). Многое осталось неизвѣстнымъ, но тогда же было кое-что обнаружено; такъ, напримѣръ, было опубликовано, что эсъ-эры продали чехамъ сотни тысячъ пудовъ мѣди по 8 іенъ за нудъ, вмѣсто минимальной рыночной цѣны въ 20 іенъ пудъ.
Иностранцы смотрѣли на все это холодно, равнодушно и только иной разъ, — кто почестнѣе, — съ презрѣніемъ; лишь одинъ разъ англійскій консулъ остановилъ погрузку резины на общую сумму около пяти милліоновъ іенъ, взятой чехами изъ Владивостокскихъ пакгаузовъ, — остановилъ только потому, что тамъ пострадали бы интересы и англійскихъ подданныхъ.
Отдѣльные русскіе люди н несоціалистическая пресса пробовали протестовать, опубликовывать вопіющіе факты открытаго, безнаказаннаго ограбленія Россіи. Чехи или оставляли безъ отвѣта, — или отвѣчали отписками, иногда только подтверждавшими всѣ эти факты. Прочія страны Согласія хранили упорное мелчаніе.
Вотъ одинъ изъ документальныхъ примѣровъ. Въ номерѣ отъ 1 мая 1920 г. газеты «Japan Advertiser» была помѣщена телеграфная корреспонденція, изъ Владивостока, слѣдующаго содержанія:
«Вчерашній отъѣздъ транспорта «Президентъ Грантъ» — оставилъ еще 16000 чеховъ для эвакуаціи; транспортъ для нихъ еще не предусмотрѣнъ и не ожидается раньше конца іюня. Есть предположеніе зафрахтовать японскіе пароходы, такъ какъ ничѣмъ не занятые чехи суть причина постоянныхъ волненій и недоразумѣніп. «Президентъ Грантъ» увезъ 5500чехословаковъ, а также сотни тоннъ золота, серебра, мѣди, машинъ, сахара и всякихъ другихъ продуктовъ, какъ и другое награбленное добро, которое чехи увозятъ съ собою изъ Сибири».
Чехо-словацкій посланникъ въ Токіо г-нъ Перглеръ нашелъ нужнымъ п возможнымъ представить такой отвѣтъ, помѣщенный вслѣдъ за тѣмъ, въ топ же газетѣ и въ русской Дальне-Восточной прессѣ:
«Газеты содержатъ сообщеніе изъ Владивостока отъ 28-го апрѣля касательно возвращенія на родину чехо-словацкой арміи изъ Сибири, а также относительно отъѣзда американскаго транспорта «Президентъ Грантъ», увозящаго 5500 чехословаковъ. Сообщеніе газеты: «Президентъ Грантъ» увозилъ 5500 чехословаковъ, сотни тоннъ золота, серебра, мѣди, машинъ, сахара, снаряженій н другого награбленнаго добра, которое чехи увозятъ съ собою изъ Сибири. — Газеты озаглавливаютъ это сообщеніе слѣдующими словами; «Чехи увозятъ награбленное изъ Сибири» и «чехи грабятъ Сибирь». — Словарь опредѣляетъ слово награбленное, какъ обозначающее грабежъ въ связи съ войной и всеобщимъ разстройствомъ порядка; чехословацкіе солдаты такимъ бразомъ обвиняются въ весьма серьезномъ преступленіи.
Обязанности дипломата, насколько я ихъ понимаю, заключаютъ въ себѣ также защиту добраго имени своей страны н своихъ согражданъ. Эта обязанность особенно существенна, когда ставится вопросъ о добромъ имени арміи, которою восторгался весь свѣтъ, какъ въ данномъ случаѣ чехо-словацкой арміей въ Сибири. Тотъ фактъ, что чехо-словаки  увозятъ изъ Сибири, въ этомъ случаѣ на американскомъ транспортѣ, свое собранное имущество , пріобрѣтенное на свои собственный деньги. Чехо-словаки находились въ Сибири очень долго. Эти солдаты всѣ воспитанные люди, многіе изъ нихъ окончили университеты, интеллигентные рабочіе и ремесленники. Какъ солдаты они получали извѣстное количество денегъ. Вмѣсто того, чтобы расходовать свое жалованье, они сложили свои финансы и основали большое торговое общество , а также значительные банки, банкъ чехо-словацкихъ легіонеровъ. Эти доходы увеличивались при русскихъ условіяхъ потому, что жалованіе было уплачиваемо во франкахъ н выплачивалось по курсу дня русскими деньгами. Солдаты скупали большое количество запасовъ, и именно эти запасы теперь увозятъ въ республику. Для нихъ было особенно важно купить хлопокъ, необходимы!! въ текстильной промышленности и въ этихъ покупкахъ они дошли до такихъ размѣровъ, что въ октябрѣ русскій экономистъ рекомендовалъ сокращеніе покупокъ хлопка чехами, это, очевидно, доказываетъ, что эти сдѣлки были законныя, основанныя на обычныхъ методахъ покупки и продажи.
Что чешскіе солдаты дѣлаютъ со своимъ жалованіемъ, какъ бы незначительно оно ни было , видно изъ того, что въ 1918 году они подписали пять милліоновъ франковъ на заемъ чехословацкаго національнаго совѣта для поддержки этой же арміи.»
Поставимъ и мы точку. Этотъ документъ говоритъ самъ за себя и въ немъ есть подтвержденіе всего, что изложено въ настоящей Ѵ-й главѣ, — подтвержденіе частью словами, частью формой умолчанія.
Къ этому остается прибавить немного словъ, четыре короткихъ вывода. Во-первыхъ, объ общемъ славянскомъ дѣлѣ. — Какъ блестяще и полно доказали дѣйствія вожаковъ чехословацкаго корпуса правильность и справедливость вѣчныхъ безпокойствъ и хлопотъ старухи матери Россіи о мелкихъ, несчастныхъ, забитыхъ славянскихъ племенахъ! Доказали также и вѣрность нашего всегдашняго представленія о той большой любви, которую славянскіе народцы питали и питаютъ къ Святой Руси.
Обще-славянское дѣло было чуть ли не главной проблемой въ Императорской Россіи; и Міровая война, вѣдь, имѣла поводомъ къ ея началу ту же заботу о младшихъ братьяхъ-славянахъ, стремленіе защитить ихъ самостоятельность.
Сердце всей Россіи и сердца русскихъ были отзывчивы и бились для другихъ; Россія болѣла за нихъ и готова была жертвовать кровью и жизнями своихъ сыновъ за это общеславянское дѣло и за свободу и счастье мелкихъ славянскихъ народцевъ.
Эпопея чехо-словацкой арміи въ Сибири, которой по словамъ чешскаго посла въ Японіи, восторгался весь міръ, — дала Россіи хорошую благодарность и еще лучшій урокъ. Никто на свѣтѣ, включая и честные элементы Чехо-Славіи, не будетъ спорить, что славянской задачѣ и славянскому единству чехо-словацкое воинство въ Сибири нанесло такой ударъ, какого не придумалъ бы и самый злѣйшій врагъ.
Второе. Горе Россіи безгранично. Истерзанная, окровавленная и распятая, она уже перестаетъ биться въ рукахъ ея палачей, подавляющее число которыхъ — интернаціональное еврейство. Наша великая страна покрыта пожарищами, ужасными застѣнками, безконечными кладбищами, залита кровью и слезами. И въ мученичествѣ Россіи — то, что совершено чехо-словаками въ 1918—1919 годахъ, есть страшная доля; русскому народу въ концѣ концовъ не такъ жалко тѣхъ многомилліонныхъ цѣнностей, которыя украли и увезли за море, и даже кровь и страданія, причиненныя по милости чехо-словацкаго корпуса, отходятъ и тонутъ въ прошломъ, — вѣдь били-то Россію, уже избитую интернаціоналомъ до безчувствія, и крали у Россіи ея богатства въ тѣ дни, когда у нея разворовали почти все, украли даже ея честь и право на жизнь. Поможетъ Господь, и Россія переживетъ и залечить все это.
Но предательство, смертельный ударъ брата изъ-за угла въ спину, ударъ въ то время, когда русскій народъ напрягъ всѣ усилія, чтобы сбросить со своей шеи цѣпкія лапы интернаціонала и вырвать ножъ, всаженный имъ въ сердце, — вотъ что страшнѣе всего и вотъ чего Россія простить не можетъ никогда. И не имѣетъ права.
Третье. Никто не собирается и не хочетъ винить народы чеховъ и словаковъ за дѣйствія кучки грязныхъ политическихъ дѣльцовъ чешскаго національнаго комитета и за стадное движеніе разнузданной ими массы военноплѣнныхъ. Нѣтъ сомнѣнія, что въ Чехіи не мало есть честныхъ и доблестныхъ Швецовъ; нѣтъ сомнѣнія также, что народы Чехо-Славіи не знаютъ всего ужаса, содѣяннаго ихъ людьми въ Сибири, не имѣютъ представленія даже и о тысячной доли той низости, что была проявлена ими.
И пожалуй, что этимъ-то народамъ, чехамъ и словакамъ, ихъ собственной странѣ всѣ эти дѣльцы принесли вредъ и сдѣлали зло, не меньшее, чѣмъ нашей Россіи. Пройдутъ даже не вѣка, а десятки лѣтъ, человѣчество въ поискахъ справедливаго равновѣсія, не разъ еще столкнется въ борьбѣ, не разъ, возможно, измѣнитъ и карту Европы; кости всѣхъ этихъ Благошей и Павлу истлѣютъ въ землѣ; русскія цѣнности, привезенныя ими изъ Сибири, тоже вѣдь исчезнутъ, — на мѣсто ихъ человѣчество добудетъ и сдѣлаетъ новыя, другія. Но предательство, Іудино дѣло съ одной стороны, и чистыя крестныя страданія Россіи — съ другой — не прейдутъ, не забудутся и будутъ долго, вѣками передаваться изъ потомства въ потомство.
А Благоши и К° прочно укрѣпили на этомъ ярлыкъ: Вотъ что сдѣлалъ чехо-словацкій корпусъ въ Сибири!
И Россія должна спросить чешскій и словацкій народы, какъ они отнеслись къ іудамъ-предателямъ и что они намѣрены сдѣлать для исправленія причиненныхъ Россіи злодѣяній.
Наконецъ, въ четвертыхъ, — приходится повториться, но нельзя не подчеркнуть, что все зло, описанное здѣсь, это величайшее предательство, было продѣлано при свидѣтеляхъ, при молчаливомъ согласіи, а иногда и при поощреніи «союзныхъ» представителей. Не разъ брало раздумье русскихъ людей, стоявпшхъ у власти въ тѣ кровавые годы: не былъ ли и камертонъ у нихъ въ рукахъ?
Во всякомъ случаѣ, если не камертонъ, то какія то скрытыя нити тянулись. Не даромъ Ллойдъ-Джорджъ сейчасъ же за окончаніемъ этого акта міровой трагедіи быстро перемѣнилъ гримъ и открылъ новую игру не только примиренія съ большевиками, но даже заключенія съ ними договоровъ.
Предыдущій актъ былъ имъ доигранъ — русское національное дѣло было почти погублено.

Вторая армія двигалась по Московскому главному тракту, вдоль желѣзной дороги, по которой безконечной вереницей тянулись поѣзда чехо-словацкаго воинства. Странная и постыдная картина: въ великодержавной странѣ по русской желѣзной дорогѣ ѣхали со всѣми удобствами наши военноплѣнные, везли десятки тысячъ нашихъ русскихъ лошадей, полные вагоны - цейхаузы съ русской одеждой, мукой, овсомъ, чаемъ, сахаромъ и пр., съ цѣннымъ награбленнымъ имуществомъ. А въ то же время остатки Русской арміи въ неимовѣрныхъ лишеніяхъ шли, ободранные, голодные, шли тысячи верстъ среди трескучихъ сибирскихъ морозовъ, ломая небывалый въ исторіи походъ. И не имѣя у себя дома ни одного поѣзда, ни одного вагона, даже для своихъ раненыхъ и больныхъ!
Чехи продавали нашимъ частямъ продукты и фуражъ, но требовали расплаты золотомъ или серебромъ. Предлагали они намъ купить и лошадей, но по цѣнамъ въ нѣсколько тысячъ рублей за каждую. Были, понятно, и среди этихъ «легіонеровъ» люди не потерявшіе совѣсти и чести, но, къ несчастью, такихъ было слишкомъ немного, почему они и не имѣли почти никакого вліянія.
Чехъ-докторъ, лечившій генерала Каппеля, уговаривалъ его перейти въ чешскій эшелонъ и ѣхать въ тепломъ вагонѣ, но тотъ на отрѣзъ отказался, — не было никакой гарантіи, что тѣ изъ нихъ, которые предали адмирала Колчака и сотни русскихъ офицеровъ, — остановятся передъ предательствомъ и на этотъ разъ. /От себя: надо же, как всё прозаично! А любители французских булок (и чешских кнедликов) объясняют отказ благородного генерала желанием Каппеля нести один с солдатами крест./
Нѣкоторые болѣе слабые физически офицеры, много стариковъ и женщинъ ѣхали въ поѣздахъ, занятыхъ чехами. И мы знаемъ, въ какихъ ужасныхъ условіяхъ они всѣ были. Вѣчныя угрозы выдачи большевикамъ, самое грубое обращеніе, требованіе исполнять всѣ тяжелыя, черныя работы и киданіе изъ милости, пренебрежительно объѣдковъ. Пожилыхъ людей, русскихъ генераловъ, чехи-солдаты заставляли чистить своихъ лошадей, выносить помои, убирать вагоны, таскать дрова, — за корку хлѣба и остатокъ пустыхъ щей. Разжирѣвшіе военноплѣнные ѣхали въ поѣздахъ, везли вагоны награбленнаго добра, измываясь надъ русскими людьми! /От себя: если уж служению народу господа предпочли службу интервентам, то должны были готовиться к подобной судьбе. Видимо, чехи готовили их благородий к жизни в Турции…/




Как Сталин кинул Троцкого на деньги

Из книги Льва Александровича Данилкина "Ленин: Пантократор солнечных пылинок".

Наркомом по делам национальностей уже осенью 1917-го назначен Сталин – но ему даже поначалу не выделили в Смольном отдельного помещения, и он безропотно занимался делами своего комиссариата в комнате у Ленина. По чистой случайности один из прибившихся к нему большевиков нашел ему комнату, где заседала комиссия по вещевому снабжению Красной гвардии. «Переходи к нам в Народный комиссариат национальностей», – предложил мемуарист своему приятелю; тот согласился – и так в его комнате появились столик и два стула: «Готов комиссариат!» «Невозмутимый Сталин», не проявив ни малейших признаков удивления, «издал какой-то неопределенный звук, выражающий не то одобрение, не то недовольство», – и тут же «переехал», велев расплатиться за только что заказанные бланки и печати для своей «канцелярии» тремя тысячами, занятыми у Троцкого: «У него деньги есть, он нашел их в бывшем Министерстве иностранных дел». Заем этот так никогда и не был погашен...



Чуковский об ужасах тоталитаризма. Часть I

Из дневников Корнея Ивановича Чуковского.

14 февраля 1918 г.

У Луначарского. Я видаюсь с ним чуть не ежедневно. Меня спрашивают, отчего я не выпрошу у него того-то или того-то. Я отвечаю: жалко эксплуатировать такого благодушного ребенка. Он лоснится от самодовольства. Услужить кому-нб., сделать одолжение — для него ничего приятнее! Он мерещится себе как некое всесильное благостное существо — источающее на всех благодать: — Пожалуйста, не угодно ли, будьте любезны, — и пишет рекомендательные письма ко всем, к кому угодно — и на каждом лихо подмахивает: Луначарский. Страшно любит свою подпись, так и тянется к бумаге, как бы подписать. Живет он в доме Армии и Флота — в паршивенькой квартирке — наискосок от дома Мурузи, по гнусной лестнице. На двери бумага (роскошная, английская): «Здесь приема нет. Прием тогда-то от такого-то часа в Зимнем Дворце, тогда-то в Министерстве Просвещения и т. д.». Но публика на бумажку никакого внимания, — так и прет к нему в двери, — и артисты Имп. Театров, и бывш. эмигранты, и прожектеры, и срыватели легкой деньги, и милые поэты из народа, и чиновники, и солдаты — все — к ужасу его сварливой служанки, которая громко бушует при кажд. новом звонке. «Ведь написано».

27 июня 1924 г.

В Сестрорецке. В пустой даче Емельяновой за рекой. <...> В курорте лечатся 500 рабочих — для них оборудованы ванны, прекрасная столовая (6 раз в день — лучшая еда), порядок идеальный, всюду в саду ящики «для окурков», больные в полосатых казенных костюмах — сердце радуется: наконец-то и рабочие могут лечиться (у них около 200 слуг). Спустя некоторое время радость остывает: лица у большинства — тупые, злые. Они все же недовольны режимом. Им не нравится, что «пищи мало» (им дают вдвое больше калориев, чем сколько нужно нормальному человеку, но объем невелик); окурки они бросают не в ящики, а наземь и норовят удрать в пивную, куда им запрещено. Однако это все вздор в сравнении с тем фактом, что прежде эти люди задыхались бы до смерти в грязи, в чаду, в болезни, а теперь им дано дышать по-человечески.

Глядя на «Дома для детей», на «Санатории для рабочих», я становлюсь восторженным сторонником Советской власти. Власть, которая раньше всего заботится о счастьи детей и рабочих, достойна величайших похвал.

[Читать далее]

18 или 19 июля 1924 г.

Когда-то покойная Нордман-Северова, очень искренне, но по-институтски радевшая о благе человечества, написала очередной памфлет о раскрепощении прислуги. Там она горячо восставала против обычая устраивать в квартирах два хода: один — для прислуги — черный, а другой — для господ — парадный. «Что же делать, Н. Б.? — спросил я ее. — Как же устранить это зло?» — «Очень просто! — сказала она. — Нужно черный ход назвать парадным. Пусть прислуга знает, что она ходит по парадному, а господа — по черному!» Я тогда удивился такой вере в имя, в название, я говорил, прислуга ощутит в этой перестановке кличек лицемерие, насмешку — и еще пуще озлобится, но, оказывается, я был не прав: люди любят именно кличку, название и вполне довольствуются тем, если черный ход, по которому они обречены ходить, вы назовете парадным. Остаются по-прежнему: кошачий запах, самоварный чад, скорлупа, обмызганные склизкие, крутые ступени, но называется это парадным ходом и людям довольно: мы ходим по парадному, а в Англии, во Франции по черному! Взяли мелкобуржуазную страну, с самыми закоренелыми собственническими инстинктами и хотим в 3 года сделать ее пролетарской.

1 августа 1924 г.

Вчера с М. Ф. Поляковой зашли в детский дом — в двух шагах от курорта... Есть тетрадки протоколов детских собраний. В одной тетрадке сказано: «Дорогой Шеф. Мы с каждым днем любим тебя все более и более». — Кто же ваш шеф? — спросил я.— ГПУ — ответили дети, — особый отдел.

29 января 1925 г.

И Игельстрём, и Шульц поразили меня своим сочувственным отношением к тому, что происходит в России. Ни один из них не верит тем басням, которыми утешают себя эмигранты. Они отнюдь не энтузиасты всех мероприятий правительства, но они знают, что здесь истинное обновление России, а не просто каприз нескольких очень нехороших людей. По поводу здешней монархической пропаганды Игельстрём говорит, что она так гнусна и глупа, что следовало бы не боясь беспрепятственно распространять ее в России, дабы крестьяне видели, кто хочет господствовать над ними.

10 апреля 1925 г.

Я забыл записать о Сологубе: он, к удивлению, очень одобрительно отзывался о пионерах и комсомольцах. «Все, что в них плохого, это исконное, русское, а все новое в них — хорошо. Я вижу их в Царском Селе — дисциплина, дружба, веселье, умеют работать...»

6 августа 1925 г.

…даже монументы царям не уничтожаются советской властью, если эти монументы — произведения искусства.

31 декабря 1925 г.

Я еще со времен своего Слепцова и Н. Успенского вижу, что на мелкобуржуазную, мужицкую руку не так-то легко надеть социалистическую перчатку. Я все ждал, где же перчатка прорвется. Она рвется на многих местах — но все же ее натянут гениальные упрямцы, замыслившие какой угодно ценой осчастливить во что бы то ни стало весь мир. Человеческий, психологический интерес этой схватки огромен. Ведь какая получается трагическая ситуация: страна только и живет, что собственниками, каждый, чуть ли не каждый из 150 миллионов думает о своей курочке, своей козе, своей подпруге, своей корове, или: своей карьере, своей командировке, своих удобствах, и из этого должно быть склеено хозяйство «последовательно-социалистического» типа. Оно будет склеено, но сопротивление собственнической стихии огромно. И это сопротивление сказывается на каждом шагу.

24 января 1926 г.

…я для того же преодоления уныний — пошел в суд на дело Батурлова (Карточная Госмонополия). Дело самое обыкновенное: компания современной молодежи встала во главе Карточной фабрики. Все это бывшие военные, лжекоммунисты, люди, очень хорошо наученные тому, что все дело в соблюдении форм, в вывеске, в фасаде — за которым можно скрыть что угодно. Чаще всего за фасадом комфраз скрывается «обогащайтесь». Они и обогащались — обкрадывали казну, как умели. Они были в этом деле талантливее, чем другие, только и всего. Не чувствуется никакой разницы между их психологией и психологией всех окружающих. Страна, где все еще верят бумажкам, а не людям, где под прикрытием высоких лозунгов нередко таится весьма невысокая, «мелкобуржуазная» практика, — вся полна такими, как они. Они только слегка перехватили через край. Но они плоть от плоти нашего быта. Поэтому во всем зале — между ними и публикой самая интимная связь. «Мы сами такие». Ту же связь ощутил, к сожалению, и я. И мне стало их очень жалко. Это — лишнее чувство, ужасно мешающее, так развинтило мои нервы, что я, придя домой, не мог и думать о сне.

Батурлов — отдаленно похож на Блока. Те же волосы, тот же рост, та же постройка лица. Это пошлый и неудавшийся Блок. В нем тоже есть музыка, — или, вернее, была. Теперь после всех допросов, очных ставок, тюремных мытарств — музыка немного заглохла и проявляется только в растерянной, милой, немного сумасшедшей улыбке, которая так часто блуждает у него на лице. В публике его жена, которую он кинул ради десяти других, но которая теперь не уходит из суда. Он улыбается ей очаровательно — и можно понять, как эта улыбка волновала в свое время женщин. У нее от него двое детей — и во время перерыва он делал ей какие-то знаки, должно быть спрашивал о них, расставляя руки и любовно глядя на нее. «Кому вы это?»—спросил его защитник. — «Женé!» — сказал он влюбленным голосом. Это улыбающееся лицо — каждую минуту теряет свои улыбки и тогда похоже на лицо мертвеца. Этот человек под угрозой расстрела. Как будто уже и теперь перед ним нет-нет да и появится дуло винтовки. Лицо у него серое, нежные руки дрожат.

Рядом с ним Ив. Человек, как из камня. Тоже — под дулом винтовки. Единственный из подсудимых не шелохнется, не улыбается, не меняет лица, ни с кем не переглядывается. Его отец был англичанин — это видно. Умен, авторитетен и стоит на тысячу голов выше своих женственных и элегических собратьев. Его реплики классически точны, обдуманны, изобилуют цифрами, датами — и порою кажется, что не судья допрашивает его, а он — судью. Боюсь, что судья не простит ему этой вины.

Третий подсудимый — Степанов. Это скучная и беспросветная гадина. Туп, самодоволен и бездарен. Изображает себя образцом добродетели, а сам только и делал что составлял подлоги, воровал, писал доносы на своих товарищей. По наружности — типичный «хозяйственник» 23-го года. Бурбон, оскорбитель, невежда — без «музыки», — он с сентября до сих пор не мог придумать сколько-нибудь складной лжи.

— Куда вы девали те деньги, которые получили в Харькове после ликвидации склада?

— Я положил их в портфель и поехал с ними в Одессу, но по дороге их украли у меня.

— Где?

— Недалеко от Одессы!

— На какой станции?

— Не помню. Поезд стоял 5 минут.

— И вы не остались до следующего поезда? Не заявили в ГПУ? Не составили протокола? Не взяли расписки? Ведь вы знали, что вам придется за это отвечать.

— Протокол составили. Но поезд стоял только пять минут.

Эта гадина лишена художественного воображения, и мне ее не жаль. Любит такие слова, как «константировать», «технически».

Другое дело Колосков, заведующий Московским Складом Карточной Монополии. Тоже бывший коммунист. Студенческого вида, стройный, страдающий, называет сам свои преступления — преступлениями, и по душевному складу стоит выше своего прокурора — курчавого молодого человека, который заменяет язвительность грубостью.

Во всем этом деле меня поразило одно. Оказывается, люди так страшно любят вино, женщин и вообще развлечения, что вот из-за этого скучного вздора — идут на самые жестокие судебные пытки. Ничего другого, кроме женщин, вина, ресторанов и прочей тоски, эти бедные растратчики не добыли. Но ведь женщин можно достать и бесплатно, — особенно таким молодым и смазливым, — а вино? — да неужели пойти в Эрмитаж это не большее счастье? Неужели никто им ни разу не сказал, что, напр., читать Фета — это слаще всякого вина? Недавно у меня был Добычин, и я стал читать Фета одно стихотворение за другим, и все не мог остановиться, выбирал свои любимые, и испытывал такое блаженство, что, казалось, сердце не выдержит — и не мог представить себе, что есть где-то люди, для которых это мертво и ненужно. Оказывается, мы только в юбилейных статьях говорим, что поэзия Фета это «одно из высших достижений русской лирики», а что эта лирика — есть счастье, которое может доверху наполнить всего человека, этого почти никто не знает: не знал и Батурлов, не знал и Ив. Не знают также ни Энтин, ни судья, ни прокурор. Русский растратчик знает, что чуть у него казенные деньги, значит, нужно сию же минуту мчаться в поганый кабак, наливаться до рвоты вином, целовать накрашенных полуграмотных дур, — и, насладившись таким убогим и бездарным «счастьем», попадаться в лапы скучнейших следователей, судей, прокуроров. О, какая скука, какая безвыходность! И всего замечательнее, что все не-растратчики, сидящие на скамьях для публики, тоже мечтают именно о таком «счастье». Каждому здешнему гражданину мерещится — как предел наслаждения — Эмма, коньяк, бессонная ночь в кабаке. Иных наслаждений он и представить себе не может. Дай ему деньги, он сейчас же побежал бы за этими благами.

28 ноября 1930 г.

…у К. есть книжка о Сталине, заказанная «Деревенской Газетой». Кольцов, написав эту книжку, хотел показать ее Сталину, но никто не решался передать ее ему. Серго сказал: «Он и тебя побьет и меня поколотит». Так она и лежала в наборе. Потом ее автоматически послали в Главлит, а Главлит в секретариат Сталина. Ст. прочитал и сказал по телеф. К-ву: «Читал книжку о Сталине — слишком хвалишь... не надо... Ты летом приходи ко мне, я расскажу тебе... что нужно вставить». Книжку отложили.

Сегодня в газетах есть о том, что председатель Зерносовхозобъединения т. Герчиков смещен и разжалован за неумелое руководство этим колоссальным учреждением. Герчиков живет в этом же доме. К. был у него. Феноменально спокоен. Утром того дня, когда в газетах появилось подписанное Сталиным и Молотовым распоряжение о его свержении, он проснулся в 9 часов, взял в постели газеты, увидел ужасную новость, отложил ее в сторону — «успею еще наволноваться», — и заснул опять. Спал 3 часа.