June 11th, 2019

Фёдор Степун о лидерах социалистов

Из книги Фёдора Августовича Степуна "Бывшее и несбывшееся".

Будучи, как мне кажется, от природы справедливым человеком и сознательно стараясь не изменять этому своему природному качеству при описании советских вождей, я все же должен сказать, что, за исключением архаически-монументального Ленина, импрессионистически-острого и надменно-умного Троцкого и честного, чистого, мужественно-прямого Церетелли, типичного белозубого кавказца, с печальными, ланьими глазами, среди советских вождей было очень немного хотя бы мало-мальски значительных людей.
[Читать далее]
Бессменным председателем ЦИК'а Всероссийского совета сидел за красным столом «старик» Чхеидзе, сутулый, седеющий грузин, не очень образованный теоретик и мало самостоятельный политик, но всеми уважаемый человек, умевший при случае принять проконсульскую позу и дать «достойную» отповедь врагам Совета.
В первое время, в качестве его ближайшего подручного в Совете, «засучив рукава», энергично подвизался очкастый, потный Богданов с шишкою на лбу. Целыми днями, а если нужно и ночами, принимал он делегации с мест и, не задаваясь теоретическими тонкостями, довольно успешно справлялся с революционной неразберихой. Без него Чхеидзе пришлось бы очень трудно.
На эстраде в те дни чаще других появлялся громадный, громкий, наглый бородач Стеклов, лютый анархо-марксист, автор небрежно написанных, но во многих отношениях все же ценных исследований о Бакунине.
Рядом с ним действовал уже упоминавшийся Соколов в своем благородно-неуместном черном сюртуке и беспартийно-марксистский чистоплюй Суханов, умный созерцатель и никчемный деятель революции, редактировавший талантливую, но непереносимую по духу и тону горьковскую «Новую жизнь».
С приездом Церетелли все эти деятели сразу же отошли на второй план, а на первый вместе с новым вождем Совета выдвинулись у меньшевиков Дан, Либер и Мартов, а у эсеров – Чернов и Абрам Гоц.
Мне кажется, что наиболее значительным теоретиком и человеком среди всех этих людей был
Мартов, не игравший однако в Совете большой роли. Тою тончайшею паутиною, которую умно и последовательно плел в своих речах этот бескомпромиссный меньшевик-интернационалист, нельзя было связать руки Ленину. Впрочем, и независимо от своей теоретической позиции, Мартов никогда не мог бы играть в Совете выдающейся роли. Человек тонкого ума, очень больших специальных знаний и живой совести, Мартов мог иной раз подняться в своих речах до высоты подлинного нравственного пафоса, но он не был человеком тех быстрых и упрощенно-определенных решений, без которых нельзя было вести революционную массу. Не был он и оратором, способным захватить большую и чужеродную аудиторию. Этому мешал и его вид, уныло-скорбного Альт-мановского еврея, косоплече и вислоруко свисавшего с кафедры, его сиплый небольшой голос и дикционная неотчетливость речи.
Гораздо менее существенными людьми были остроглазый, одутловатый хрипун, меньшевик-централист Дан и щуплый, похожий на гнома, темнобородый бундовец Либер, постоянно выступавшие по каждому более или менее важному вопросу.
Одно время популярность этих первопланных, но, как мне казалось второстепенных деятелей была так велика, что враги Совета так и говорили: «А что сегодня опять либерданили в Таврическом?» «Либерданить» означало нести ерунду. Ерунды ни Либер, ни Дан не несли, оба были очень неглупыми людьми, но беспредметность их мышления была поистине потрясающа. Лишь по тактическим соображениям поддерживая твердую линию Церетелли, они в тайниках своей души все же тяготели к мартовскому циммервальдизму и потому постоянно осложняли все решения ненужными, хитроумными размышлениями и предложениями. Не страшись они Ленина, что особенно
относится к Либеру, они никогда не пошли бы за Церетелли. Ни большого государственного разума, ни внутренней связи с Россией я в их выступлениях никогда не чувствовал. Их речи всегда производили на меня впечатление какой-то идеологической жвачки. Оба были типичными представителями того социалистического «болота», в котором, несмотря на свою прямоту и энергию, в конце концов, увяз долгоногий Церетелли.
В противоположность унылым и при всей своей внешней активности все же скучным «либерданам», вождь эсеров В. М. Чернов представлял собою импозантное и даже красочное явление. На первый взгляд типичная «светлая личность» – высокий лоб, благородная шевелюра – Чернов остался у меня в памяти все же довольно смутным явлением.
Та легкая раскосость облачно-мутного взора, которая появлялась у него в минуты наибольшего ораторского подъема, была не простою мимическою случайностью. В ней явно отражался свойственный этому талантливому вождю дар оппортунистически-артистического приспособленчества. Чрезмерной «пластичности» черновского сознания как нельзя лучше соответствовали его ораторская манера и его полемические приемы. Серьезный теоретик модернизированного под влиянием марксизма неонародничества, Чернов, как оратор, не стеснялся никакими приемами, способными развлечь и подкупить аудиторию. В его самовлюбленном витийствовании было нечто от развеселого ярмарочного катанья: то он резво припускал речь, словно бубенцами звеня каламбурами, шутками и прибаутками, то осанисто сдерживал ее, как бы важничай медленною поступью своих научных размышлений.
Опытный «партийный деятель» и типичный «язык без костей», Чернов, среди наполнявших Таврический
дворец эсеров, неизменно имел шумный успех. И все же он ни в качестве партийного вождя, ни в качестве министра не оставил после себя более или менее значительных следов. Для крупного политика ему не хватало принципиальности убеждений, твердости воли и того дара, которым бесспорно владел Ленин: бесстрашия перед временным отливом популярности у масс и приближенных. За Черновым идти было невозможно, потому что оглядываясь во все стороны, он, в конце концов, вращался только вокруг себя.



Брежнев про перестройку и гласность

Из речи Леонида Ильича Брежнева на встрече с избирателями Бауманского округа 2 марта 1979 года.

...необходимо продолжить, сделать еще более активной решительную, бескомпромиссную борьбу с фактами нарушения законности, зажима критики, волокиты, формализма и бюрократизма. (Аплодисменты.) Больше гласности. Больше внимания к нуждам и мнениям людей. Больше непосредственного, заинтересованного общения с массами. Так ставит вопрос партия. Таков должен быть стиль работы всех Советов народных депутатов — от Верховного до сельских и поселковых.
...
Разумеется, я далек от того, чтобы рисовать положение в народном хозяйстве в розовом цвете. У нас еще есть немало недостатков, нерешенных проблем. О них говорилось на ноябрьском (1978 г.) Пленуме ЦК КПСС, и я не хочу повторяться. Напомню лишь о том, что путь решения большинства таких проблем мы видим в повышении эффективности и качества работы.
Партия давно уже поставила эту задачу в центр экономической деятельности. Однако надо признать, что решается она медленно. И мешают здесь не только объективные обстоятельства, но и косная сила инерции. Инерции в планировании, в методах хозяйствования и, может быть, самое главное — в хозяйственном мышлении.
Мы долгое время жили в условиях острых дефицитов, скудных норм почти на все: на металл и топливо, машины и оборудование. Естественно, все наши помыслы были обращены на то, чтобы увеличить производство, насытить хозяйство хотя бы самым необходимым.
Сегодня Советский Союз производит почти всех видов продукции вдвое-втрое, а то и в несколько раз больше, чем 15—20 лет назад. И тем не менее то одного не хватает, то другого. Почему? Не только из-за быстрого роста потребностей, хотя и это нельзя сбрасывать со счетов. Дело еще и в привычке, своего рода традиции уделять больше внимания наращиванию объемов производства, нежели качеству продукции, эффективному, рациональному использованию произведенного. А ведь при гигантских масштабах хозяйства последний фактор приобретает решающее значение. Используя его в полной мере, можно было бы уже при нынешнем уровне производства много лучше удовлетворять нужды страны в металле, топливе, строительных материалах, товарах народного потребления.
Сказанное целиком относится и к сельскому хозяйству. Урожаи растут, но потери картофеля, овощей, фруктов, даже зерна остаются все еще значительными. Между тем сельское хозяйство — составная часть агропромышленного комплекса, призванного обеспечить страну сырьем и продовольствием. Мерой успеха здесь должны стать не только собранный урожай, но прежде всего то, что поступает потребителю, — на прилавки магазинов, на колхозные рынки, на стол советских людей. Это — конечный результат всех усилий, и его надо считать главным. (Продолжительные аплодисменты.)
...
Словом, товарищи, сейчас нет дела более важного, чем хозяйское, предельно рациональное использование всех наших возможностей и богатств. (Аплодисменты.) Для этого требуются новые подходы в политике капитальных вложений и многих сферах технической политики, маневр имеющимися мощностями и ресурсами рабочей силы, преодоление ведомственных и местнических тенденций. Для этого требуется также известная перестройка в планировании и методах хозяйствования, в системе показателей и материальном стимулировании. И какой бы сложной ни была эта перестройка — без нее нам не обойтись. (Аплодисменты.)


Чуковский о народниках и колхозах

Из дневников Корнея Ивановича Чуковского.

1 июня 1930 г.
Я изучил народничество — исследовал скрупулезно писания Николая Успенского, Слепцова, Златовратского, Глеба Успенского — с одной точки: что предлагали эти люди мужику? Как хотели народники спасти свой любимый народ? Идиотскими, сантиментальными, гомеопатическими средствами. Им мерещилось, что до скончания века у мужика должна быть соха — только лакированная, — да изба, — только с кирпичной трубой, и до скончания века мужик должен остаться мужиком — хоть и в плисовых шароварах. У Михайловского — прогресс заключается в том, чтобы все мы по своему духовному складу становились мужикоподобными. И когда вчитаешься во все это, изучишь от А до Z, только тогда увидишь, что колхоз — это единственное спасение России, единственное разрешение крестьянского вопроса в стране! Замечательно, что во всей народнической литературе ни одному даже самому мудрому из народников, даже Щедрину, даже Чернышевскому — ни на секунду не привиделся колхоз. Через десять лет вся тысячелетняя крестьянская Русь будет совершенно иной, переродится магически — и у нее настанет такая счастливая жизнь, о которой народники даже не смели мечтать, и все это благодаря колхозам. Некрасов — ошибался, когда писал:
...нужны не годы —
Нужны столетья, и кровь, и борьба,
Чтоб человека создать из раба.
Столетий не понадобилось. К 1950 году производительность колхозной деревни повысится вчетверо.
5 июня 1930 г.
Вечером был у Тынянова. Говорил ему свои мысли о колхозах. Он говорит: я думаю то же. Я историк. И восхищаюсь Сталиным как историк. В историческом аспекте Сталин как автор колхозов, величайший из гениев, перестраивавших мир. Если бы он кроме колхозов ничего не сделал, он и тогда был бы достоин назваться гениальнейшим человеком эпохи. Но пожалуйста, не говорите об этом никому. — Почему? — Да, знаете, столько прохвостов хвалят его теперь для самозащиты, что если мы слишком громко начнем восхвалять его, и нас причислят к той же бессовестной группе. Вообще он очень предан Сов. власти — но из какого-то чувства уважения к ней не хочет афишировать свою преданность.
Я говорил ему, провожая его, как я люблю произведения Ленина.
— Тише, — говорит он — Неравно кто услышит!
И смеется.