June 25th, 2019

Лев Данилкин о "Завещании" Ленина и Крупской

Из книги Льва Александровича Данилкина "Ленин: Пантократор солнечных пылинок".

При анализе того, как именно различаются тексты, фигурирующие в комплексе как «Завещание», выясняется, что все надежно подтвержденные документы свидетельствуют о прочных, взаимно доброжелательных, хороших рабочих отношениях Ленина со Сталиным, тогда как все сомнительные имеют так или иначе антисталинскую направленность и одновременно играют на руку Троцкому. (И Сталину – это выходит за рамки нашей книги, но все же – не так легко было отбивать в 1923–1924 годах атаки, связанные с попытками опубликовать – или запустить циркуляцию в партийной среде – «ленинские» документы с резкой критикой его самого, его политики, его компетентности и его манер.)
Хорошо, странное происхождение и несоответствие предшествующей ленинской линии; но зато эти документы прекрасно вписываются в известную канву событий, нет?
Не так уж и прекрасно. И прикрывать неувязки приходится откровенным сочинительством.
17 марта, через неделю после «окончательного» ленинского инсульта, Сталина вызвала Крупская и передала просьбу Ленина – который почти онемел, но все же смог произнести зловещее словосочетание «смертельный ток» – о яде, цианистом калии; Крупская попробовала дать его мужу сама, но ей не хватило сил. Ленин, который якобы и раньше имел со Сталиным предварительные договоренности на этот счет, знал, что Крупская просит о помощи Сталина, – и дважды вызывал ее к себе, пока та вела со своим недавним обидчиком нелегкий, видимо, разговор. Чтобы подтвердить: да, именно Сталин, именно помочь ему умереть. Сталин, однако, продолжал сомневаться – и политбюро поддержало его сомнения: пусть все идет как идет, не надо вмешиваться.
[Читать далее]
По правде сказать, после истории с оскорблением жены можно было выбрать себе в качестве «доктора Смерть» кого-то полюбезнее. Получается, что Сталин подставлялся – ведь он должен был отравить того, кто оставляет после себя токсичное письмо к съезду – которое отравит его политическое будущее. Объяснение обычно сводится к тому, что все остальные заведомо не согласились бы, а Сталин был машина, не ведающая сомнений и милосердия. Объяснение, восходящее к Троцкому, еще более изощренное: история про просьбу о яде, даже если не выдумана Сталиным, была выгодна ему в любом случае – потому что подразумевала, что Ленин сам соглашается уйти, указывая – щекотливым способом – на него как на преемника; на «Письме к съезду» в этом случае можно не фокусироваться. И, по-видимому, полагал Троцкий, Сталин, который в самом деле отравил Ленина в Горках – руками Генриха Ягоды, нарочно распространял эту версию, чтобы подготовить себе алиби. Почему же тогда промолчала видевшая все Крупская? А потому, отвечает теперь уже историк Фельштинский, что, может, и не отравил, но угрожал отравлением – и, чтобы уберечь мужа от убийц хотя бы на какое-то время, Крупская пообещала держать рот на замке. Убедительно?
А убедительно ли, что письмо с требованием извинений за оскорбление жены Ленин пишет Сталину чуть ли не через три месяца после самого инцидента? Причем Сталин к тому времени уже извинился перед Крупской, что бы между ними ни было.
А «изоляция» Ленина, которая так живо описывалась Троцким, а затем была гиперболизирована историками до стадии «ареста»? Похоже, на деле она была довольно условной – то есть соответствующей рекомендациям врачей, и, пожалуй, даже недостаточной для человека, чье состояние, мы теперь знаем, неуклонно ухудшалось. Ленину так никто и не смог запретить диктовать; его формально попросили не ждать ответы на письма – но на деле в небольших, разумных объемах он мог переписываться; режим не соблюдался. Никто насильно не уволакивал его в дом, когда в октябре он вдруг захотел поехать в Москву на автомобиле.
Подробный анализ политической ситуации 1922–1923 годов и поведения основных фигур показывает, что «общеизвестный» конфликт Ленина со Сталиным не имел под собой никакой почвы и, похоже, создан искусственно, задним числом, с помощью подложных текстов. Похоже, Сталин в 1922 году не имитировал абсолютную лояльность, одновременно изолируя Ленина от руководства партией, – но в самом деле относился к Ленину с глубочайшим уважением, хотя и в их отношениях случались дождливые дни. Но и Ленин, не нарушая естественную в силу разницы культур дистанцию, воспринимал генсека как надежного товарища и свое доверенное лицо, которого он сознательно выдвинул на ответственную должность. Тогда как отношения Ленина с Троцким – описанные самим Троцким как в высшей степени доброжелательные и направленные на заключение политического союза против генсека – не слишком подтверждаются: интенсивность личных контактов между ними в конце 1922 года особо не возросла, равно как и степень близости. Что такого произошло, чтобы Ленин вдруг «прозрел», понял, что ему нужен преемник, разочаровался в Сталине и принялся распускать перья перед Троцким, которого плохо переваривал? Ничего.
И раз Ленин, умирая, вовсе не проклинал Сталина – и между ними не было ни личного, ни политического конфликта, завершившегося запиской о разрыве отношений, – значит, нарисованный XX съездом образ Сталина как извратителя ленинской идеи является мифом и фальшивкой; Сталин оказывается не трикстером, а законным наследником; и пожалуй, мы не можем сказать, что Ленина захлестнули волны сталинской «серой слизи», что она «убила» его, даже в том смысле, что «светская чернь» – Пушкина. Это не то чтобы меняет картину мира, наши представления о позднейшей деятельности Сталина остаются в силе, – однако это дает известной картине мира совсем другую рамку.
Исчезновение остро-конфликтного контекста не означает, что смерть ВИ произошла в прозаических, «неинтересных», нейтральных обстоятельствах. Напротив, с осени 1922-го вокруг него складывается некоторым образом «детективная» ситуация; оказывается, между ним и внешним миром существовал «черный кабинет», в котором шла работа с документами, ранее ускользавшая от внимания наблюдателей; с его и похожими на его – там фабриковались подложные документы, чтобы представить Ленина врагом Сталина; и эта деятельность совершалась незаконно, была преступлением.
К сожалению, в кратком пересказе может сложиться впечатление, что книга В. А. Сахарова – образчик дешевой сенсационной конспирологии. Нет ничего более далекого от истины – это очень серьезное научное исследование, получившее массу обстоятельных рецензий – не «лайков» в Сети, а аргументированных отзывов в академической среде; и если крупная работа прозорливого историка входит в оборот медленнее, чем следовало бы, то только в силу того, что ее выводы действительно революционны.
Возможно, сугубо академический характер исследования отчасти играет против автора, потому что в своих предположениях он основывается только на документах, а когда их нет – просто умолкает. Заявив о высочайшей вероятности фальсификации и доказав, что все общепринятые представления об «агонии» Ленина зиждутся на неверных представлениях, В. А. Сахаров отказывается назвать, кто именно мог быть автором текстов, замечая лишь, что если руководствоваться принципом «кому выгодно», то искать его следует «в очерченном круге политических деятелей: членов и кандидатов в члены Политбюро и политически сочувствующих им лиц из ближайшего окружения Ленина (члены семьи, секретари)», в окружении Троцкого: Радек?
Сам Троцкий? Проблема в том, что, судя по поведению Троцкого, в момент появления этих текстов – крупных козырей в игре за место Преемника – от изумления, что в пандан ему, параллельно работает некая союзная ему сила, он даже не смог сполна ими воспользоваться; они для него такая же неожиданность, как и для Сталина; он как будто не вполне доверяет Ленину, который столько раз отстранялся от него. Пожалуй, будь Троцкий – или кто-то из его окружения – автором, он мог бы разыграть эти козыри лучше.
Мало того: чтобы распространять весной 1923-го фальсифицированные документы, Троцкому надо было быть стопроцентно уверенным, что Ленин точно не выздоровеет; потому что если бы Ленин вдруг обнаружил, что от его имени рассылаются документы, которые он не создавал, то политическая карьера Троцкого на территории России была бы закончена. То же можно сказать и о любом другом авторе.
О любом – кроме, может быть, единственного человека, который мог пойти на такой феноменальный риск, обладая известным иммунитетом от ленинского гнева.
Обводя взглядом скамейку, на которой рассажены те, кто теоретически имел возможность, интерес и смелость сфабриковать – и пустить в оборот – эти тексты, понимаешь, что в этой компании есть словно слепое пятно, фигура, на которую заведомо не обращаешь внимания – просто потому, что там железное алиби, этого заведомо не может быть.
В этом размытом пятне угадывается женский силуэт – но это не Фотиева, не Володичева, не Гляссер, не Флаксерман, не Н. Аллилуева, которые работали секретарями Ленина и многое знали о нем, но не были ни публицистками, ни вообще сколько-нибудь крупными политическими фигурами.
Это…
Больше просто некому.
Это невероятно, но, похоже, это все же так.
Надежда Константиновна Ульянова.
«Соратница», безупречная супруга, превратившаяся, когда муж заболел, в заботливую сиделку и всю себя посвятившая его лечению. Да, но еще и – хранительница ленинских рукописей – и, в сущности, то бутылочное горло, через которое с декабря 1922-го проходили все документы, генерировавшиеся Лениным.
Именно она приносила ленинские «диктовки» в ЦК и удостоверяла их авторство.
Именно она могла присвоить «ленинским» текстам тот или иной статус – например, «Политического завещания» (а не «личных заметок о текущем моменте»), что она и сделала; именно она!
Именно она меняла по ходу свои показания относительно этих текстов: так, сначала характеристики членам политбюро были переданы ей в ЦК просто как ленинские записки – а через год она «вдруг заявляет, что эти записки являются ни более ни менее, как “Письмом к съезду”» – как раз к тому, который должен собраться после смерти Ленина! На этот раз Крупская определила, что «“воля Ленина” состояла в ознакомлении с “письмом” делегатов съезда» (Сахаров).
Она меняла свои показания относительно адресатов этих записок – сначала только члены ЦК, затем съезд партии, затем вся партия целиком (это очень важно – потому что Сталину обычно вменяется в вину, что он не огласил на съезде для всех то, что должен был огласить).
Она владела всеми нюансами политической обстановки, знала мелочи текущего момента.
Она была себе на уме, много кого отталкивала и бралась фильтровать – кто будет, а кто не будет общаться с ее мужем. Классический пример – с Валентиновым: «лучший биограф Ленина» был отставлен от дома из-за того, что чем-то не пришелся ей по душе; вряд ли он был исключением.
Она была писательницей – настоящей, хорошо владевшей словом, со своим узнаваемым стилем: ей принадлежат мемуары о ВИ, которые считаются беззубыми, но на деле – фееричные. Она такая же выдающаяся рассказчица, как красотка на ранних фотографиях: улыбающаяся только глазами, запоминающая шутки и забавные детали: как латали велосипеды калошами; как в Мюнхене, проводя в ресторанах серию конспиративных встреч, наелись рыбы – и у обоих пошла белая пена изо рта, и как пришел доктор, который понял, что у этого финского повара и американской гражданки что-то неладно с документами, – и содрал с них кучу денег; как фыркали, стараясь не смотреть друг на друга, когда слушали ахинею крестьянина про то, что Ленин завалил Кремль швейными машинками; как Ленин после II съезда так однажды задумался на велосипеде, что влетел в трамвай – и едва не остался без глаза; как смеялись над логотипом НВ в пивной «Хофброй» – о, «Народная воля»! как экспериментировали с каплями пота – для сведения букв из паспортов; как члены ЦК резались часами в дурака на даче «Ваза»; как Струве с женой заставляли своего ребенка кланяться портретам Маркса и Энгельса; как по ночам в Шушенском Ленин во сне доигрывал партию в шахматы…
Она знала стиль, манеру, мысли и намерения своего мужа, как, наверное, никто, – столько лет сочиняя за него ответы на письма.
И не только письма.
Тут вспоминается один из ее анкетных ответов – тянущий на признание в том, что она не первый раз незаконно, с чужим идентификационным ключом, проникала в его собрание сочинений – это была анкета для Института мозга: «Так одна статья (1912–1913 г.) в полном собрании сочинений фигурирует как его статья и к ней диаграмма с рисунками. Это не его статья и диаграмма. Это мои».
Она, и только она могла заменить на бумаге Ленина, вышедшего из строя.
Мы можем лишь предполагать, в чем состоял ее – если и в самом деле она создала эти тексты – интерес.
За время болезни Ленина – да и за все 20 лет знакомства со Сталиным – у НК могли возникнуть к нему какие-то претензии; и тогда ее попытка утопить Сталина посредством сфабрикованных писем мужа похожа на изощренную, многоходовую месть. Возможно, с помощью этих текстов нельзя было провести Троцкого в преемники – но теоретически можно было создать такой баланс сил, такую конфигурацию власти, внутри которой НК было бы комфортно после смерти мужа.
НК могла быть равнодушна к Сталину – но она имела основания претендовать на кое-что большее, чем роль статиста, и у нее могли быть свои политические представления о том, что лучше для партии и для страны.
А возможно – дважды два стеариновая свечка – она просто получала удовольствие от манипуляции сильным политиком, сама оставаясь в тени, – и теперь намеревалась продолжить эту деятельность, паразитируя на ком-то, более подходящем для этого, чем Сталин.
Что касается Ленина-политика, то, по правде сказать, утрата авторства нескольких текстов и изменения в составе союзников-противников не слишком меняют что-либо в его образе; в конце концов, ему было свойственно идти на самые экзотические альянсы и рвать с самыми близкими партнерами. Точно так же можно с уверенностью сказать, что в природе не может существовать документа, который – будь он вдруг обнаружен и введен в оборот – что-то радикально изменил бы в образе Ленина. Даже если кто-то найдет документ о работе Ленина на британскую разведку или свидетельство о его эксцентричных сексуальных пристрастиях; нет, даже и с самым тяжелым из жерновов на шее Ленин останется Лениным – революционером, сумевшим построить с нуля структуру, которая смогла захватить власть в период революционного хаоса, превратить этот хаос в нормально функционирующее государство – и стать моделью для перехвата власти в государствах Третьего мира.
Другое дело, Ленин-«человек», Ленин в частной жизни: семьянин, обладатель особенного характера и особенных вкусов.
Следует понимать, что очень значительная часть знаний об этой стороне жизни Ленина заимствована из мемуаров Крупской – которая, оказывается, умела работать не только с зашифрованными, но и с фальсифицированными документами.
В целом надо признать, что отношения ВИ с женой известны нам не более, чем это дозволено посторонним, – то есть в минимальной степени.
А. Тыркова-Вильямс, приехав к Ульяновым в Женеву в 1904 году, всматривалась в эту пару особенно пристально – ей было интересно, что такого нашла в Ленине ее гимназическая подруга. «Она была им поглощена, утопала, растворялась в нем, хотя у нее самой был свой очень определенный характер, своя личность, несходная с ним. Ленин не подавил ее, он вобрал ее в себя. Надя, с ее мягким любящим сердцем, оставалась сама собой. Но в муже она нашла воплощение своей мечты. Не она ли первая признала в нем вождя? Признала и с тех пор стала его неутомимой, преданной сотрудницей».
В свете событий 1923 года замечание про «свою личность» кажется особенно важным.
Скучная, вечно больная, безобразно одетая, вздорная, одуревшая от бездетности старуха, потолок которой – педагогическая деятельность: заставить школьников в учебное время собирать шишки на топливо?
Или все же – ошеломительно красивая, весьма остроумная, очень скрытная – и очень умная женщина, которую все – кроме, видимо, ВИ – катастрофически недооценивали?
НК, похоже, единственный человек из окружения Ленина, относившийся к нему с уважительной и деловой иронией, какая ему, можно предположить, нравилась; совершенно очевидно, что она умела подмечать не только его, понятное дело, силу, но и смешные стороны – и, видимо, имела к нему свой ключ.
Манипуляции с «Завещанием» – единственный раз за четвертьвековую историю отношений этой пары, когда в поведении НК определенно есть нечто подозрительное. Однако мы можем предположить, что она и раньше проявляла «свою личность» по некоторым вопросам.
У нее была замечательная память, она хорошо – лучше многих – разбиралась в прикладной химии. Она, как нам уже доводилось говорить, была настоящей «Энигмой», шифровальной машиной РСДРП. Она была сильной, выносливой и охотно соглашалась на авантюры; 400-километровое пешее путешествие, которое они летом 1904-го совершили вдвоем по горам Швейцарии, достаточно красноречивое свидетельство. Но мы знаем о ней гораздо меньше, чем о ВИ, – прежде всего потому, что лично про себя в мемуарах она рассказывает совсем мало – и с еще большей иронией, чем о муже.
Их переписка – разумеется, существовавшая – не опубликована и, скорее всего, уничтожена или спрятана ею самой. Можно не сомневаться, что значительная часть этой переписки была шифрованной; но и кода переписки между ней и Лениным мы не знаем.
Похоже на то, что НК была главной загадкой в хорошо известной жизни Ленина; тем топором Негоро, который постоянно лежал под его компасом – и, возможно, активировался только в какие-то исключительные моменты – однако, как видим, активировался и корректировал указания магнитной стрелки.
На протяжении четверти века рядом с главным героем этой биографии постоянно находился другой человек, который вел собственную игру, выдавая себя для посторонних за предмет обстановки. И когда «бабушка божий одуванчик», на протяжении всех двадцати пяти лет не вызывавшая у тех, кто готов был вспоминать о ней, ни малейших вопросов, кроме разве что «о господи, ну почему у нее все время такое постное выражение лица», оказывается ключевой фигурой в детективе, это означает, что в истории Ленина появляется финальный твист.

Сибирские крестьяне о колчаковцах

Из историко-краеведческого очерка Бориса Ивановича Осипова "Сибирские крестьяне о колчаковцах. К истории гражданской войны в России".

...наиболее подробные сведения дают автобиографические записки крестьянина из деревни Постоваловой нынешнего Кислянекого сельсовета Юргамышского района Курганской области Василия Александровича Плотникова, которому к началу гражданской войны было двенадцать лет.
Вот фрагменты его воспоминаний с необходимыми пояснениями.
«Революция. Наши сбережения поrибают. И деньги не пошли, и купить стало нечего. Пришлось надевать всё самотканое: ни обуви, ни лопоти (одежды.- Б. 0.) нет ... [В] 1917 г. власть перешла к Советам. Избрали на селе (в начале 1918 г.- Б. 0.) крестьянских и солдатских депутатов и организовали боевые дружины. Всё пошло своим чередом. Первая демонстрация 1 мая у нас на селе очень бурно прошла. Столько народу вышло с красными флагами и с лозунгами: «Вся власть трудовому народу!». Пели революционные песни: «Да здравствует власть Советов!». А буржуи не выходили на демонстрацию, а выглядывали из-под ворот своих оград».
Кого Василий Александрович называет буржуями?
Во-первых, Александра Викторовича Шахова, который был хозяином паровой мельницы и бойни в селе Кислянке (центре волости, к которой относилась и Постоналова - родная деревня мемуариста), а также владельцем винных лавок в ряде сёл и в городе Кургане.
Во-вторых, сельских богатеев - кулаков. Теперь слово «кулак» стало символом чуть ли не страдальца и безвинного мученика. Причина этого недоразумения заключается в том, что в годы сталинской коллективизации кулаками были объявлены все сколько-нибудь зажиточные крестьяне, хотя даже и по тогдашнему закону признаком кулачества считалось использование наёмного труда батраков. Таким образом были раскулачены не только сельские буржуа, а и самые трудолюбивые и старательные из крестьян, нажившие своё имущество собственным нелёгким трудом. Однако это вовсе не означает, что реальных кулаков, эксплуататоров-мироедов, в деревне не было. Были и пользовались заслуженной неприязнью, а зачастую и ненавистью односельчан.
[Читать далее]
Вот как излагает Василий Александрович тогдашние события.
«У Шахова мельницу отобрали, поставили заведующим нашего постовалонекого демобилизованного воина Постоналова Е[кима] Г[ригорьевича]. Постовалона П[етра] С[тепановича] избрали председателем волисполкома Кислянекой волости. Вот была настоящая борьба! Шахов и Петра Степановича братья все богатые, все живут в Кислянке, богачи- а он против их, контрибуцию на них налаживал! Вот тут-то им здорово не понравилось!»
И вот новый поворот истории. «Но в нашей местности, - продолжает мемуарист,- недолго пришлось существовать Советам. В июне месяце к нам приехали чехи - чехословацкий корпус, и всё перешло обратно в руки буржуазии, а этим мужикам, руководителям, пришлось бежать. Петро Степанович бежал в Челябинск, в военную часть. Там его разыскали, хотели расстрелять, но солдаты не дали. Выходит, в части были солдаты, сочувствующие большевикам».
Но расправы с советскими активистами всё-таки начались. Вот как об этом пишет другой свидетель эпохи - Александр Ульянович Астафьев, впоследствии сельский учитель, а в то время сын крестьянина из села Горохова (того же Юргамышского района по нынешнему административному делению): «Утром 4 июня 1918 года недалеко от железнодорожной станции Юргамыш на опушке берёзовой рощи белочехи расстреляли молодого комиссара матроса Василия Семёновича Карпова, незадолго до этого прибывшего сюда из Петрограда». В. С. Карпов в 1914 г. был призван на Балтийский флот, в 1916 г. списан с корабля как nолитически неблагонадёжный, в 1917 nроходил службу в Архангельске. После Октябрьской революции полную передачу власти большевикам не одобрял (вероятно, как крестьянский выходец сочувствуя эсерам, хотя точно это неизвестно). При демобилизации в 1918 г. как участник демократических организаций задержан на флоте, а затем в качестве продовольственного комиссара приезжает в родные края, где и погибает.
Вместе с ним был арестован и активист Кислянекого Совета Георгий (Егор) Фролович Осипов. «Об освобождении Осипова, - пишет А. У. Астафьев, - стали ходатайствовать родственники. В ответ белочешские офицеры заявили: «Освободим, если этого потребует население Кислянки». Они рассчитывали, что население не решится стать на защиту представителя советской власти. Но собрание жителей состоялось, и Осипов был выпущен на свободу». Правда, вскоре Г. Ф. Осипов погибает от рук колчаковцев, оказавшихся не такими сговорчивыми.
Колчаковская власть установилась в Зауралье в ноябре 1918 г. Вот как вспоминает об этом В. А. Плотников: «Житьё было неважное: ни спичек, ни керосина не было, хлеб отбирали, лошадей добрых тоже отбирали для армии, телеги, хомуты - всё доброе. Одежду защитного цвета всю отобрали. Молодёжь мобилизовалась в армию». А вот и его рассказ о гибели Г. Ф. Осипова и его товарищей: «В феврале месяце [1919 г.) приехал к нам карательный отряд. Начали карать наших мужиков, лояльных к Советам, и из боевой дружины, которые числились в списках боевой дружины. 4 человека у нас расстреляли и 25 человек отодрали розгами. Что на селе творилось! Ужасное было время».
Расстреляны были Георгий Фролович Осипов из села Кислянки, Платон Куфтымович Горохов из деревни Окуловой, Андриан Фёдорович Петров из деревни Постоваловой и Василий Фёдорович Дикарев из деревни Вилкиной. Мой отец, уроженец Кислянки, знал Георгия Фроловича, хорошо о нём отзывалея и впоследствии написал его портрет и (по фотокарточке) портрет Петрова (портреты находятся теперь в Кислянеком музее). Кроме Петра Степановича Постовалова, о котором уже говорилось, избежал расстрела ещё один советский активист, тоже знакомый отца - Максим Фёдорович Осипов. О том, что колчаковцы ищут советских активистов, его предупредила кислянская кабатчица, и он успел скрыться (об этом он рассказывал сам в 1952 году, когда приезжал к нам в гости, будучи партийным работником в Свердловске и делегатом XIX съезда КПСС).
Что касается выпоротых розгами, то среди них был Дмитрий Фадюшин - муж моей тётки Ефросиньи Яковлевны, старшей сестры отца. «А за что его?»- спрашивал я. «От Бога отказался»,- отвечала тётушка. То есть, попросту, перестал ходить в церковь.
Об этой порке рассказывала и другая отцова сестра - Аксинья Яковлевна Зайцева. Говорила она и о том, как колчаковцы грабили крестьян. «А красные потом пришли - такие были вежливые!» - добавляла она. Замечу, что у тётки Аксиньи не было особенных причин захваливать советскую власть: в годы коллективизации её муж оказался одним из тех, кого раскулачили беззаконно. Он не держал батраков, но прознал, что в соседнем Куртамышском районе дорого продаются яйца, стал копить этот товар от собственных куриц, скупать у соседей и на собственной лошади возить в Куртамыш, чтобы там продавать. Спекуляция, решили коллективизаторы, выселили семью с четырьмя малыми детьми из дома и сослали на Алтай.
Впрочем, связан с поркой и один казус, позабавивший жителей Кислянки и Постоваловой, когда колчаковцы высекли богача, который вместо того, чтобы предоставить колчаковскому офицеру сани с кошевой (кузовом для седока), имел неосторожность привязать к саням ... короб (в коробах перевозили грузы). «Долго люди смеялись над этим буржуем, - вспоминает В. А. Плотников, - что защитники буржуев отодрали буржуя!»
Сохранились в народной памяти и отголоски такой солдафонской замашки, как насилование молодых женщин. Крестьянка из села Большеречье Омской области Ирина Яковлевна Королёва 1910 г. рождения вспоминает в своём рассказе, записанном диалектологами Омского университета в 1996 году: «Когда белые шли, я ещё маленькая была. Сноха у тётки была - белые заметили её. Тётка проводила её со мной. «А где молодуха?» - спросили её. «Да ушла!» - говорит тётка.
Мaлo отличаются от приведённых и воспоминания крестьянина Григория Петровича Еланцева из села Скоблино, которое находится на противоположном от Кислянки конце нынешнего Юргамышского района: Кислянка на севере, а Скоблино на юге. Отец Григория Петровича с началом Первой мировой войны был мобилизован на фронт, но после революции вернулся домой. «Революция, - пишет Григорий Петрович, - расшатала дисциплину в армии, и солдаты разбегались по домам. Некоторые приносили домой даже винтовки, сабли, ножи, патроны. Мой отец принёс пустой подсумок портяной, без патронов... Отца в армию больше не призывали, а от колчаковцев он, как и многие мужики, прятался на пашне у Еланцева болота. Пришли красные, и мужики повылазили из своих укрытий. В молодом возрасте призывались при красных в армию Дудин Иван Осипович и Дудин Михаил Иванович ... Готовясь к службе в Красной армии, Иван и Михаил сговорились: «От белых мы, как и все мужчины, спрячемся, а у красных придётся послужить. Белые грабят всех, а красные только богатых, а середняков красные не задевают, борются красные за середняка».
...
А вот рассказ со слов родителей жительницы соседней со Скоблипом деревни Камаган Клавдии Васильевны Полынских (она 1921 г. рождения, так что не могла это помнить сама): «Заехали солдаты в гражданскую войну в наш дом, белые. Зарезали во дворе нашу свинью и приказали супу наварить. Наварили. Они едят, а сало ложками бросают в потолок... Портрет императора Николая в горнице испортили - глаза выкололи». Небезынтересная деталь!
...
Жителей Кислянки колчаковцы погнали «в подводы», то есть заставили везти военное имущество отступающей армии. «Мать у нас уехала в подводы с белыми, - вспоминает Василий Александропич. - Наших мужиков много уехало. За Курганом их освободили: дали пропуск вернуться обратно домой на лошадях. А мужики, как глупцы, поехали той же дорогой, где идут воинские части: что, дескать, у нас пропуск - ничего не будет! Доехали до Введенки (село между Курганом и Кислянкой. - О. Б.) - их снова взяли в обоз. Загрузили всех лошадей снова: «Поедете в Сибирь, за Курган!» Они тогда крадче (тайком.- Б. 0.) от начальства военного примимают решение бросить лошадей и убежать в бор: «А то, как далеко уедем, так и самим не выбраться будет». Так и сделали: ночью ушли в бор и борами дошли до дому»
История с подводами имела отношение и к моей семье. В числе крестьян, которых обязали везти колчакавское имущество, был и мой дед, отец моего отца Яков Андреевич. Он был тяжело болен и пробовал отказаться, но ему пригрозили расстрелом. Можно себе представить состояние больного крестьянина, которому пришлось бросить свою лошадь и несколько десятков вёрст шагать лесами до родной деревни. Конечно, эта история усугубила болезнь, вскоре Яков Андреевич умер, и мой отец в двенадцатилетнем возрасте остался единственным мужчиной в семье: и пахал, и косил, и дрова заготавливал.
...
Но продолжим рассказ об отступлении колчаковекай армии, как он представлен в мемуарах В. А. Плотникова. «Мне пришлось, - пишет он, рассказав историю с брошенными лошадьми, - остальных лошадей (ещё осталось две старых кобылы да жеребёнок) увести в Савинское (болото - Б. 0.): там много нас спасалось с конями. А кто не увёл лошадей в леса, так всех забрали белые. Мы там сохранили лошадей. А домой ходили за продуктами пешком: лошадей нельзя было показывать». В колчаковском же обозе пришлось бросить молодого коня по имени Рыжко. Колчаковцы, когда пришли в Кислянку, хотели его забрать в свою кавалерию, но конёк оказался норовистым: когда солдат-колчаковец попытался сесть на него верхом, Рыжко встал на дыбы и скинул седока. Хозяева обрадовались было, что Рыжка забраковали, но, увы, радость оказалась преждевременной: хозяйке самой пришлось его оставить в лесу при бегстве из обоза.
...
По-своему показателен и эпизод с провокацией, устроенной колчаковцами перед отступлением близ ещё одной деревни недалеко от Юргамыша - Мало-Белого. А. У. Астафьев рассказывает: «... Перед самым приходом Красной армии наступило кратковременное затишье. Даже карательные разъезды колчаковцев, казалось, куда-то исчезли. Все чувствовали, что вот-вот придёт армия свободы. В один из ярких солнечных дней по дороге на Мало-Белое, у берёзовой пади (ложбины.­ Б. 0.) nоказалась небольшая групnа солдат. Четверо из них ехали на дрожках. В руках одного солдата было красное знамя, а дуга лошади, заnряжённой в дрожки, была украшена красными лентами. Эти люди, как nозднее выяснилось, оказались nереодетыми в красноармейскую форму колчаковцами. Заметив красное знамя и nриняв их за красных, навстречу им из леса, где он до этого скрывался, вышел Михаил Ефимович Иванов - житель деревни Пестерёвой. «Здравствуйте, товарищи!»- сказал он восторженно, оказавшись перед ними. Свою ошибку он nонял лишь тогда, когда по приказу колчакавского офицера его привязали к берёзе и стали глумиться. Солдаты проткнули ему насквозь штыком грудь, затем отрезали ему шашкой нос и разрубили голову. Над обезображенным до неузнаваемости телом они сделали надпись: «Смерть большевикам». Через три дня убитого обнаружили на месте расправы бойцы Красной армии. Обречённые на полный разгром, колчаковцы nытались спрятать своё бессилие в безумных зверствах над мирным населением и пленными».
А вот рассказ В. А. Плотникова о приходе Красной армии в Кислянскую волость. «Красные заняли село Кислянское. К вечеру на площади у церкви собрали митинг, заставили звонить в большой колокол. Вот и nовалили народ на площадь. Солдаты, которые остались от белых, кто под амбаром лежал, кто в поле, в кустах скрывался - пошли все на площадь на митинг». Особенно выразительно выглядит рассказ о массовом дезертирстве колчаковских солдат и об их переходе к красным в устном рассказе Василия Александровича, записанном на магнитофон его сыном Сергеем: «Ох, пошли эти... кто... сбегали ведь от Колчака-то, из армии-то, ближние-те здесь, которые: уже прошли ихнее-то место (жительства. - Б. 0.) - они нейдут дальше туда (в Сибирь. - Б. 0.), убегают. Из кустов, из-nод амбаров - отовсюд, кто где сnрятался, все вышли, я вились на это... на nлощадь - перебежчики. И народ встретил красных радушно».
...
Здесь, в Омске, неожиданно закончил свои дни юргамышский купец Халдин. Это он выдал белочехам продкомиссара В. С. Карпова, а когда пришли красные, бежал с колчаковцами в Омск. Увы, здесь он проболтался (вероятно, в пьяном разговоре) о крупной денежной краже, и те же колчаковцы его прикончили.
Выше я рассказал о трагическом исходе участия в колчаковском обозе моего деда по отцу. Но воспоминания о тех днях сохранил в памяти и мой дед по матери Антон Данилович Данилов.
Антон Данилович родился в 1897 г. в Витебской губернии, но в 1911 г., в период столыпинской реформы, его семья от безземелья переселилась в Сибирь. Долгий путь от Белоруссии до Красноярского края, проделанный в «столыпинских вагонах», дед вспоминал как очень тяжёлый: в дороге его мать была на грани помешательства.
К началу Первой мировой войны и революции Антон Данилович был в призывном возрасте, и ему пришлось повоевать как за белых, так и за красных. Впоследствии он теми и другими возмущался.
К сожалению, мы с ним очень редко встречались, и мне не довелось услышать его подробных рассказов о войне, но я помню, как во время своего приезда в Юргамыш в 1961 году он рассказывал: «Белые красного захватят - звезду ему на спине вырезают, красные белого поймают- погоны к плечам гвоздями приколачивают. Ну, зачем это делать?» И добавлял насмешливо: «А потом сами такие же погоны стали носить!». С тех пор он больше всего возненавидел войну: «До чего люди озвереют! Ты его не знаешь, он тебя не знает - и вы бежите друг на друга со штыком!».
...
В советской официальной историографии акцентировалась, разумеется, жестокость колчаковцев (как и других белогвардейцев). Современная историография в лице её официального крыла и особенно угодливая публицистика, напротив, с особым акцентом говорят о жестокости красных, о «ленинских палачах». Между тем, конечно же, прав Антон Данилович: жестокость, «озверение» на войне характерны для всех. На фронте всё решается слишком просто и безжалостно: либо грабишь ты, либо грабят тебя; либо убиваешь ты, либо убивают тебя. Как говорит один из упомянутых выше персонажей нашего очерка, белые грабили всех, а красные - только богатых, но ведь грабили же. Вспомним и знаменитую реплику крестьянина из романа Д. Фурманова «Чапаев»: «Белые придут - грабят, красные придут - грабят». Вспомним и о том, как определял войну Лев Толстой в начале 2-го тома своего знаменитого романа: «противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие». Но вовлечённый в это безумное событие солдат не может называться палачом: ведь ему противостоит вооружённая сила. Конечно, А. В. Колчак непоправимо навредил своей славе полярного исследователя и талантливого морского офицера, возглавив силу, иснолненную презрения и ненависти к народу, прежде всего к крестьянам. И всё же нельзя ставить его на один уровень, скажем, с П. А. Столыпиным, который потряс Россию именно палачеством, отдавая приказы о тысячах виселиц из петербургского кабинета и, соответственно, кончив и свои дни как палач, несмотря на общепризнанную прогрессивность его экономических реформ. А. В. Колчак погиб как солдат, и если это не извиняет того отношения к крестьянам и советским активистам, о котором повествуют бесхитростные рассказы очевидцев, то всё же не позволяет забыть разницу между петербургским кабинетом и фронтовым штабом. Не говоря уж о том, что на войне командир даже и при желании не всегда может предотвратить бесчинства своих солдат, и в этом тоже заключено одно из неизбежных проявлений военного безумия.
Несколько иной вопрос - это природа той ненависти, которая nриводит к гражданской войне. И если сама по себе ненависть ставит в равные условия обе воюющих стороны, то источник этой ненависти о равенстве говорить не позволяет. В сегодняшней ситуации нелишне напомнить, что социальная неприязнь вообще и классовая ненависть в частности - это не результат какой-то там экстремистской агитации, а объективное порождение присущего господствующему слою классового общества страха за свои доходы. Прежде всего это сказывается в неприязни к конкуренту. Она может проявляться в стремлении обогнать, превзойти его или в стремлении его устранить, уничтожить. Первый путь - важнейший позитивный фактор развития рыночного общества, мощный стимул технического прогресса. Второй - негативный, но тоже неизбежный фактор существования рыночных отношений (мы в последние годы наблюдали его в виде поджога ларьков, рейдерских захватов конкурирующих фирм, наконец, убийства предпринимателей). Но в любом случае - и обгона, и устранения конкурента - этот тип неприязни оказывается преходящим. А вот неприязнь к наёмному работнику, ожидания и требования которого не могут быть устранены никогда, является фактором постоянным и постепенно растущим. И это мы тоже можем наблюдать в современной действительности. Чего стоит хотя бы недавнее предложение одного их олигархов восстановить двенадцатичасовой рабочий день! Попеволе подумаешь: господи, сколько рабочей крови было пролито за восьмичасовой рабочий день, если начинать отсчёт хотя бы с 9 января 1905 года, - неужели ещё мало?! А похоже, что мало. Так что социальная неприязнь к нанимателю со стороны наёмного работника - это всего лишь ответное чувство, даже если оно переходит в ненависть. И в этом смысле участники любого гражданского конфликта, включая и гражданскую войну, никак не могут быть признаны ответственными в равной мере. И народное чувство, как видим, отчётливо проводило такую разницу в отношении Колчаковского воинства.
...
Если обобщать отражение исторического опыта крестьянства в революционные и в первые послереволюционные годы, то схематически его можно представить так: после революции дали много земли, поэтому, когда закончилась гражданская война, крестьяне жили хорошо. Работа, конечно, была тяжёлая ( «всё вручную»), но зато работали на себя.