July 16th, 2019

Василий Галин об интервентах. Часть I

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".
 
Политика «союзников» в отношении большевиков и России была однозначно определена уже в первые месяцы после Октябрьской революции.
30 ноября 1917 г. госсекретарь США Лэнсинг указывает американскому послу в России Фрэнсису исследовать возможность формирования на юге России армии для противоборства большевикам.
3 декабря Военный кабинет принял решение, что «правительство Великобритании готово поддерживать любой ответственный орган власти в России, который активно выступает против движения максималистов (большевиков), и в то же время свободно финансирует в разумных пределах такие органы по мере их готовности помочь делу союзных держав». По мнению Д. Дэвиса и Ю. Трани, «подобная политика подстрекала к гражданской войне и подразумевала определенного рода вмешательство Великобритании» во внутренние дела России».
4 декабря госсекретарь США Лэнсинг в своем меморандуме заявил, что большевики являются «опасными радикальными социалистами-революционерами», угрожающими Америке и мировому порядку, и сделал вывод (позднее уже никогда не менявшийся), что большевизм деспотичен, бесчестен, безрассуден и беспринципен в своих методах. Он создает авторитарную систему, насильно созданную и поддерживаемую, возглавляемую самозваными представителями одного-единственного класса и поставившей своей целью свержение и замену капитализма крайней формой социализма (экстремистской формой пролетарского деспотизма). Уильямc утверждал, что в течение пяти недель после большевистской революции «американские руководители приняли решение об интервенции как о целенаправленной антибольшевистской операции». «Лэнсинг для прекращения отношений с большевиками воспользовался аргументом о том, что большевики – агенты Германии. Однако на самом деле он никогда в это не верил».
[Читать далее]9 декабря лорд Бальфур, английский министр иностранных дел, относительно продолжающегося немецкого наступления в России говорил: «Немцы еще не скоро освоятся на оккупированных территориях… Простое перемирие между Германией и Россией в течение еще многих месяцев не поможет удовлетворить германские нужды за счет снабжения из России. Мы должны постараться, чтобы этот период затянулся вероятно дольше». Ллойд Джордж писал: «Мы рассматривали вопрос о мерах содействия антигерманским частям, которые существовали в отдельных районах России. Трудно было осуществить это, не создавая представления о том, что мы ведем войну против создавшегося в Петрограде большевистского правительства».
12 декабря в бухту Золотой Рог во Владивостоке вошли военные корабли Япония – под предлогом защиты японских фирм и граждан. Попытка высадить десант натолкнулась на решительный протест правительства США.
14 декабря протокол британского военного кабинета №298 предписывал: не отказывать в запрашиваемых деньгах для поддержки в юго-восточной России сопротивления центральным властям, то есть большевикам, если военное министерство и министерство иностранных дел сочтут это необходимым. В тот же день Англия и Франция предоставили генералу Каледину 10 млн. ф. ст. для создания армии в 2 миллиона человек. Шеф британской разведки предлагал: «Каледин должен быть поддержан как глава самой большой оставшейся лояльной по отношению к союзникам организации в России. Либо он, либо румынский король должны обратиться к Соединенным Штатам с просьбой о посылке двух дивизий в Россию – номинально для помощи в борьбе против немцев, а на самом деле для создания сборного пункта лояльных прежнему правительству элементов. Решительный человек даже с относительно небольшой армией может сделать очень многое». Британский посол был другого мнения. Бьюкенен, встретившись со сподвижниками Каледина, определил их как авантюристов. Посол говорил, что ставка на бравого генерала (но наивного политика) грозит превратить Россию в германскую колонию.
В конце декабря Черчилль заявил, что после выхода из войны и начала сепаратных переговоров с Германией большевиков следует считать «открыто признанными врагами».
21 декабря Военный кабинет Великобритании подготовил меморандум, в котором отмечалось: «В Петрограде союзники должны немедленно вступить в контакт с большевиками через посредство неофициальных агентов. Мы должны показать большевикам, что не желаем вмешиваться во внутренние дела России… Но мы считаем необходимым поддерживать связи с Украиной, Финляндией, Сибирью, Кавказом… Было бы желательно убедить южную русскую армию возобновить войну. Но это, по-видимому, невозможно. Нашей первой задачей должно быть предоставление субсидий для реорганизации Украины, на содержание казаков и кавказских войск… Необходимо, чтобы США также приняли участие в расходах. Помимо этих финансовых вопросов необходимо, чтобы мы имели своих агентов и чиновников, а также чтобы мы могли воздействовать и оказывать поддержку местным правительствам и их армиям. Необходимо это делать по возможности тихо, чтобы никто не смог нас обвинить, что мы готовимся к войне с большевиками». Ллойд Джордж продолжает: «Трудность заключалась в том, что любой официальный шаг, открыто направленный против большевиков, мог только укрепить их в решимости заключить мир и мог быть использован для раздувания антисоюзнических настроений в России». В случае неизбежности военной интервенции она должна была произойти под предлогом защиты России от германского вторжения.
23 декабря одновременно с постановлением о поддержке «местных правительств и их армий» Англия и Франция заключили конвенцию, делившую Россию на сферы вторжения. «Французам предоставлялось развить свои действия на территории, лежащей к северу от Черного моря, направив их «против врагов», т. е. германцев и враждебных русских войск; англичанам – на востоке от Черного моря, против Турции. Таким образом, как это указано в 3-й статье договора, французская зона должна была состоять из Бессарабии, Украины и Крыма, а английская – из территорий казаков, Кавказа, Армении, Грузии и Курдистана».
В тот же день британское руководство постановило оказать помощь в формировании Добровольческой армии ген. Алексеева, «так как генерал Алексеев предложил в Новочеркасске осуществление программы, которая предполагает организацию армии для осуществления враждебных действий против врага и просил о предоставлении кредита в миллион ф. ст. с одновременным предложением организации международного контроля…». Эти действия были предприняты вопреки рекомендациям большинства экспертов.
2 января 1918 г. генералу Алексееву (который был уверен, что «народ тоскует по монархии»), было выделено Францией 100 млн. франков. В оправдание действий союзников Ллойд Джордж говорил: «Мы желаем, чтобы большевики отказались от своей пропаганды на территориях союзных стран. Они хотят, чтобы мы отказались от всякой помощи или содействия всяким военным силам или политическим организациям в России, которые не пользуются их одобрением. Наше требование связано с отказом большевиков от их открыто провозглашенных принципов, тогда как их требование заставило бы нас оставить на произвол судьбы наших союзников и друзей».
9 января Франция начинает реализацию «конвенции»: предоставляет денежный заем враждебной советской власти Украинской раде и назначает главу своей военной миссии на Украине официальным французским представителем при Украинской раде.
10 января Вильсон подписывает доклад госсекретаря Лэнсинга (от 10 декабря) о предоставлении тайной поддержки британским и французским инициативам, направленным против Советской власти. Речь шла о помощи Каледину. Поскольку Каледин и его сторонники не являлись признанными де-юре, закон запрещал предоставление им займов, поэтому Лэнсинг подчеркивал важность «избежать огласки намерений Соединенных Штатов продемонстрировать симпатии к движению Каледина, а тем более предоставить свою финансовую помощь». В этих целях помощь осуществлялась через Англию и Францию. В начале января американский консул Д. Пул прибывает в Ростов для тайных переговоров с генералами Калединым и Алексеевым.
18 января Генеральный штаб главного командования армиями Антанты принял резолюцию «О необходимости интервенции союзников в Россию»: «…Большевистский режим несовместим с установлением прочного мира. Для держав Антанты жизненной необходимостью является уничтожить его как можно скорее… Необходимо срочно прийти к соглашению в целях установления принципов интервенции в России, уточнения распределенных обязанностей, обеспечения единого руководства. Это соглашение должно быть первым этапом в деле организации мира».
26 февраля союзный главнокомандующий маршал Фош в своем интервью, появившемся в американской печати, заявил, что «Америка и Япония должны встретить Германию в Сибири – они имеют возможность это сделать»… С этого времени союзная пресса повела усиленную агитацию за поддержку японской интервенции. Французские политические круги наряду с голосом французской печати усматривали в оккупации Японией Сибири «справедливое наказание для большевиков за аннулирование долгов и заключение сепаратного мира».
5 марта Газета «Daily mail» настаивала на приглашении Японии в Сибирь и создании из Азиатской России противовеса Европейской России.
6 марта британские морские пехотинцы высаживают десант в Мурманске.
23 марта Межсоюзнический военно-морской совет рассмотрел вопрос о возможности отправки союзнической военной экспедиции в Мурманск и Архангельск с целью защиты боевых запасов, складированных в данных портах. В ноте №17 совет выразил надежду, что операции военно-морских сил в Мурманске будут продолжены в целях удержания данного порта в распоряжении союзников как можно дольше.
5 апреля японский адмирал Като высадил десант во Владивостоке. Страны Антанты объявили этот десант простой полицейской предосторожностью, приписав его инициативе японского адмирала.
7 апреля французской военной миссии пришло указание: «Не содействуйте русской армии, она станет угрозой общественному строю и может оказать сопротивление Японии».
12 апреля Военный кабинет одобрил план британской оккупации Мурманска, которую следовало провести по возможности с согласия Советов. Хотя этот проект был заблокирован американским военным представителем генералом Т. Блиссом, Британия решила поступить по-своему.
2 мая Англия представила на рассмотрение Верховному военному совету Антанты (нота №25) план переброски к Мурманску и Архангельску около двадцати тысяч чехов из Чехословацкого легиона. План был одобрен.
27 мая «союзные» военные атташе собрались в Москве и единодушно признали, что необходимо вмешательство со стороны союзников в русские дела.
1 июня Англия добилась от В. Вильсона согласия на участие в интервенции. 3 июня Верховный военный совет принял совместную ноту №31 – «Союзническая интервенция в русские союзные порты».
6 июля чехословацкие отряды после уличного боя с советскими отрядами захватили Владивосток.
Но в стане союзников не было полного единодушия относительно интервенции в Россию; в частности, против нее активно выступал президент США В. Вильсон. Кроме того, в России не было еще достаточно значимых белогвардейских формирований, которые можно было бы использовать для успешной интервенции и для ее формальной легализации. Необходимо было еще закончить и Первую мировую войну, и Россия могла в этом сыграть свою роль. Именно поэтому до середины 1918 г. «союзники» занимались лишь подготовительными мероприятиями к интервенции. Этот подготовительный этап в полной мере отражает политика, проводимая послами и представителями стран-«союзников» в России…
В отличие от Февральской революции после Октябрьской новое правительство не было признано «союзниками». Даже общаться с большевистским правительством они предпочитали через своих представителей. Англия отозвала своего посла из России. «Вскоре после отъезда из России английского посла Бьюкенена его заместителем остался Локкарт, который первоначально явился горячим противником интервенции и сторонником соглашения с Советской властью. Эта политика Локкарта находила поддержку в лице представителя французской миссии в России капитана Садуля, который также стремился к сближению с советской властью; в течение февраля и марта ему удавалось в значительной мере нейтрализовать влияние своего посла Нуланса… Все эти три лица, т. е. Садуль, Локкарт и Робинс, стремились добиться от своих правительств признания Советской власти, так как этим они думали удержать ее от подписания Брестского мира». Были ли их отношения к большевистской России искренни? Для Садуля, по-видимому, да, он вскоре сам стал коммунистом. Во Франции он был заочно приговорен к смертной казни, но позднее оправдан Военным советом.
Очевидно, что и американский представитель Р. Робинс также был сторонником признания большевиков. «На протяжении многих дней я был единственным наделенным полномочиями американцем – уверен, что и единственным среди союзников, - видевшим во всем большевистском правительстве какую-то возможность спасения. В конце концов, все более или менее пришли к согласию с моей точкой зрения. Однако теперь слишком поздно». Причем прежде чем стать неофициальным американским представителем, Робинс, несмотря на прямой запрет президента, на свой риск продолжал вести предварительные переговоры с Троцким. Робинс, как и Садуль, назвал большевистскую революцию «кардинальнейшим моментом в жизни всего мира».
С Локкартом было сложнее. Англия панически боялась германо-русского сближения, к которому могла подтолкнуть слишком настойчивая антибольшевистская политика и откровенно империалистические цели «союзников». Именно поэтому министр иностранных дел Бальфур заявлял, что внутренние дела России, если они не связаны с войной, Великобритании не касаются. Выбор в пользу большевизма – дело самой России, а не Великобритании. Нежелательно ни полное признание, ни разрыв отношений. Бальфур отзывался о большевиках как о правительстве де-факто. Он не видел смысла копаться в прошлых грехах – в нарушениях договоров, отказе от долгов или оставленных без присмотра военных запасах. Точно такие же отношения были бы установлены с любым другим существовавшим в России правительством де-факто. Какими бы ни были расхождения между Великобританией и большевиками, они могли прийти к взаимному согласию относительно недопущения эскалации милитаризма в Центральной Европе. На этом основании большевики отказались бы от поставок Германии. Это также позволило бы Великобритании осуществлять в Россию необходимые поставки, не опасаясь при этом, что они попадут в руки Германии. «Я, - заявил Бальфур, - придерживаюсь четкого мнения, что нам выгодно как можно дольше воздерживаться от открытого разрыва с этой безумной системой. Если это означает дрейфовать по волнам, значит, я сознательно выбираю дрейфующую политику…» Большевики, указывал Бальфур, не собираются воевать с Германией и, возможно, ни с кем другим. Зачем толкать их в руки Германии? Без активного содействия русских Россию будет нелегко организовать или перетряхнуть, тем более что от германских войск сразу избавиться не удастся. Германия еще много месяцев будет способна обеспечивать свои нужды. На протяжении всего этого периода не следует разжигать враждебность большевиков.
К. Кибл так комментировал английскую политику того времени: «Правительство Ленина рассматривалось как не более чем мимолетная стадия политического развития России». Первым делом предстояло выяснить: «Если большевики полны решимости заключить мир, можно ли было повлиять на условия мира, чтобы свести к минимуму ухудшение дел союзников? Если большевистская власть была еще не полной, могли ли русские офицеры, известные враждебностью к большевикам, быть побуждены способом денежной и вещественной помощи к продолжению борьбы?» Именно поэтому, как писал Локкарт: «Инструкции у меня были самые неопределенные. Я нес ответственность за установление отношений. Я не должен был иметь никаких полномочий». «Однако, кроме того, - пишет К. Кибл, - при назначении Локкарта ему были поставлены две основные задачи: мешать ходу переговоров и собирать информацию о мощи и перспективах большевистского правительства».
Локкарт работал профессионально, и, как пишет Кибл, отношения между Локкартом и Троцким были настолько близки, что «мало кто из послов ее величества в Советском Союзе имел счастье установить». По сообщению Локкарта, Ленин понимал общность российских и союзнических интересов перед лицом германской угрозы. Но Ленин опасался союзнической интервенции, «убежденный, что их настоящая цель – уничтожение системы Советской власти», он хотел получить гарантии будущего признания. 2 февраля 1918 г. Локкарт сообщал: «В настоящее время большевистское правительство не одобряет идею разрыва отношений с Англией. Доказательством этого является его нежелание сделать достоянием гласности наши интриги в этой стране, о которых ему хорошо известно». Американский представитель Джадсон также сразу после революции телеграфировал: «Троцкий заверил, что иностранцев будут охранять». В начале марта английские войска высадились в Мурманске, но большевики и после этого пытались найти путь для мирного диалога. Локкарт в марте 1918 г. докладывал в Лондон: «Вы не можете ожидать от большевиков теплых слов в отношении британских капиталистов. Они и без того еще удивительно вежливы с нами».
Черчилль писал: «28 марта Троцкий сообщил Локкарту, что он не возражает против вступления в Россию японских сил для противодействия германскому натиску, если только в этом выступлении будут участвовать другие союзники и дадут со своей стороны некоторые гарантии. Он просил, чтобы Великобритания назначила британскую военную комиссию для реорганизации русского Черноморского флота и выделила британского офицера для контроля за русскими железными дорогами. Как говорили, даже Ленин не возражал против иностранного вмешательства, имеющего целью борьбу с немцами, если союзники дадут гарантии, что они не будут вмешиваться во внутренние дела России». 7 апреля Черчилль в секретном послании военному кабинету предлагал уговорить Россию возвратиться в строй воюющих держав… Предложив сохранить «плоды революции», можно восстановить пугающую немцев войну на два фронта. «Давайте не забывать, что Ленин и Троцкий сражаются с веревками вокруг шеи. Альтернативой пребывания власти для них является лишь могила. Дадим им шанс консолидировать их власть, немного защитим их от мести контрреволюции, и они не отвергнут такую помощь».
Ленин поддерживал переговоры Троцкого: «Я (Троцкий) высказался за принятие предложения (Антанты), разумеется, при условии полной независимости нашей внешней политики. Бухарин настаивал на недопустимости входить в какие бы то ни было соглашения с империалистами. Ленин поддержал меня со всей решительностью: «уполномочить товарища Троцкого принять помощь разбойников французского капитала против немецких разбойников». 5 марта, накануне VII съезда партии, принявшего ленинскую формулировку Брестского мира, Троцкий, минуя Ленина, направил союзникам ноту, в которой говорилось: «В случае, если Всероссийский съезд советов откажется ратифицировать мирный договор с Германией или если германское правительство, нарушив мирный договор, возобновит наступление, может ли Советское правительство рассчитывать на поддержку США, Великобритании и Франции в своей борьбе против Германии? Какого характера помощь может быть оказана в ближайшем будущем и на каких условиях?» Большевики требовали от союзников не обещаний, а конкретных действий, подтверждающих их лозунги «защиты демократии» – признания, конкретной материальной и военной помощи для продолжения войны.
Но тот же «Локкарт настаивал на том, что сотрудничество союзных держав с Лениным должно базироваться не на любви, а на расчете». Очевидно, что такого же принципа придерживались и большевики в отношении Англии. Троцкий заявлял, «что взаимоотношения (с союзниками) можно построить на послевоенных взаимных коммерческих интересах, а не на «платонических симпатиях к русскому народу, в которых меня хотят убедить американские империалисты». Для «союзников», привыкших к самопожертвованию России, такая ее позиция была внове. Поняв, что традиционная «дешевая империалистическая политика» не дает результата, в начале лета 1918 г. Локкарт, как до него и Бьюкенен, пришел к выводу, что «единственная помощь, которую мы можем получить от России, - это та помощь, которую мы выбьем из нее силой при помощи наших собственных войск». Вчерашний адвокат договоренности с большевиками стал летом 1918 г. апологетом интервенции: «Союзная интервенция будет иметь своим результатом контрреволюцию, имеющую большие шансы на успех. Определенные партии готовы поддержать нас в том случае, если мы будем действовать быстро. Если же мы не выступим немедленно, они неизбежно обратятся к Германии». «В любом случае, - писал Локкарт, - необходимо с величайшей возможной поспешностью продвигать интервенцию».
Аналогичные переговоры Троцкий вел и с французами. «Генерал Лавернь говорил, что французское правительство считается теперь с фактом заключения Брестского мира и хочет лишь оказать нам вполне бескорыстную поддержку при строительстве армии». Но уже «после подписания Советами 19 февраля Брест-Литовского мира Нуланс нашел, что нельзя больше «рассчитывать на советскую армию для восстановления Восточного фронта… Во имя наших интересов и нашей чести, всякое сотрудничество французских офицеров в качестве инструкторов красных войск должно быть отныне воспрещено». В этой связи Деникин с издевкой пишет о своих союзниках: «Честь» находилась в такой зависимости от «интересов», что после 19 февраля она приобретала иное внутреннее содержание, чем до 19-го…» Локкарт шел дальше; в конце мая он информировал Лондон: «Большевистское правительство скоро падет, приглашения к интервенции от него не дождаться, момент для интервенции подходящий. Интервенция – единственное средство защиты британских интересов в России». Об этих интересах сообщал и Блисс: «Мне кажется, есть свидетельства стремления наших союзников, чтобы Соединенные Штаты сами провели экспедиции туда, где после войны только у них возникнут какие-то особые интересы. Соединенные Штаты должны максимально сберечь свою армию от потерь и при этом преследовать единственную цель – победу над Германией, не связываясь с теми союзниками, у кого множество прочих целей».




Игорь Пыхалов о Финляндии, Польше и Солженицыне

Взято отсюда.

В 2019 году нам предстоит целая череда 80-летних исторических юбилеев. В августе пакт Молотова-Риббентропа, в сентябре – нападение Германии на Польшу и начало Второй Мировой войны и, наконец, в ноябре – начало Зимней войны СССР с Финляндией. У вас как раз вышли две новые книги про отношения русских с соседями, финнами и поляками, где эти вопросы рассматриваются в общеисторическом контексте. Первая называется «Финляндия – государство из царской пробирки». Сразу возникает вопрос, а почему не из ленинской? Разве не Владимир Ильич дал стране Суоми независимость?

– Финляндия – вообще загадочная для нас территория в каком-то смысле. Сегодня довольно популярен жанр альтернативной истории. И при взгляде на Суоми возникает ощущение, что кто-то упорно корректировал историю так, чтобы она нам не досталась.
В царские времена русские войска полностью занимали Финляндию трижды – Пётр Первый во время Северной войны, потом Елизавета Петровна – и каждый раз отдавали её в ходе дипломатических переговоров. И только в начале XIX века присоединили к Российской империи.
Пока Финляндия находилась под властью шведов в течение столетий, это была обычная провинция. Для культурной части населения основным языком был шведский. А далее Александр Первый на пустом месте создал фактически автономное государство – Великое княжество Финляндское, его преемники это продолжили. ВКФ имело своё самоуправление, государственным языком был шведский, потом к нему прибавился финский, русский таковым не являлся. Была создана своя денежная единица, свои вооружённые силы, даже имелась таможня на границе.
Таким образом, взяли народ, у которого государственности не было, и эту государственность ему создали – чуть более 100 лет на это ушло.

[Читать далее] За что независимая Финляндия немедленно отблагодарила русских «выборгской резней» 1918-го и прочими дружескими шагами…

– Действительно, после того как Финляндия получила независимость, она была крайне враждебно настроена к нашей стране. Президент Пер Эвинд Свинхувуд заявлял, что любой враг России должен быть другом. И только после того, как их дважды побили, в 1939-40 и 1944 годах, финны поняли, что с соседом лучше иметь хорошие отношения.

Нарком иностранных дел Вячеслав Молотов на склоне лет говорил: «Финляндию пощадили как! Умно поступили, что не присоединили к себе. Имели бы рану постоянную… Там ведь люди упорны, очень упорны». Согласны или, возвращаясь к жанру альтернативной истории, можем представить Финляндскую ССР в полном объёме в составе Союза?

– Решения принимались, исходя из конкретной обстановки и расклада сил. В начале 1940 года СССР фактически стоял на грани начала войны с Англией и Францией. Они уже подготовили экспедиционный корпус, собирались высаживаться на севере и бомбить нефтепромыслы Баку на юге. Но благодаря тому, что Красная армия собралась и прорвала линию Маннергейма, финский фронт рухнул, и удалось, наконец, успешно завершить войну. Продолжать её было рискованно и не нужно.
Что касается 1944 года, то если бы Иосиф Сталин захотел, можно было бы полностью захватить Финляндию. Но это потребовало бы затрат серьёзных сил, которые тем самым были бы отвлечены от других участков фронта. А к концу 1944-го мы ещё даже всю советскую территорию не освободили. Поэтому войска были задействованы на более важных участках фронта.
В Кремле приняли решение довольствоваться территориями, полученными по итогам Зимней войны, выплатой контрибуции и установлением дружественных отношений. Для Финляндии это оказалось весьма выгодно: страна очень хорошо поднялась на заказах с советских предприятий и торговле с СССР в целом.

Самая крупная гиена


Вторая книга называется «Польша: гиена Восточной Европы». Знаменитая фраза Уинстона Черчилля относительно её участия в разделе Чехословакии в 1938 году. Но разве это какая-то специфическая характеристика, тогда ведь масса разных хищников в европейском лесу водились?

– Те же Венгрия, и Румыния в то время активно участвовали в территориальных захватах и были не прочь поживиться за счёт соседей. Но Польша отличалась в этом смысле особой последовательностью.
Когда было воссоздано независимое Польское государство после окончания Первой Мировой войны, оно у всех без исключения сопредельных стран попыталось прихватить себе земли. У Советской России в ходе войны 1920 года урвала огромные территории, населённые украинцами и белорусами. Урвала кусок у Литвы с древней литовской столицей Вильно. У Германии были отжаты спорные регионы, где проживало по преимуществу немецкое население.

То есть, выходит, самая крупная гиена?

– Да, причем надо помнить, что её руководство вполне серьёзно рассчитывало на то, что СССР будут разваливать и делить. Для этого было создано так называемое «Прометеевское движение», которое ставило целью принести «огонь свободы всем порабощенным Москвой национальностям».
Предполагалось, что украинцы, грузины, крымские татары выйдут из «тюрьмы народов», получат независимость и окажутся под покровительством Польши. Это был фактически официальный курс, в него вкладывались деньги и обучались люди.
Поэтому очень странно читать про предательство Польши в 1939 году в результате пакта Молотова-Риббентропа. Как мы могли её предать, если она – враг? Польские власти рассматривали планы союза с Адольфом Гитлером и участия в войне против СССР. Это подтверждают дипломатические документы, например, из переписки польского посла в Иране. Вполне реальный сценарий, что хорошо видно по совместному участию в разделе Чехословакии.

А почему не сбылись подобные планы?

– В Берлине были бы не против такого союзника, но перед этим поставили некоторые условия. Полякам предъявили требования по передаче города Данцига (нынешнего Гданьска), которому после Первой Мировой войны присвоили статус вольного города под протекторатом Польши. А 95% населения там были немцы, которые хотели вернуться в Германию.
Также Гитлер требовал, чтобы поляки разрешили строительство экстерриториальной магистрали в Восточную Пруссию. Однако в Варшаве себя неадекватно оценивали, считали, что Польша – великая держава, и отвергли эти требования. В общем, к счастью для нас, такой сценарий не реализовался.

На днях за шпионаж в пользу Польши арестовали заместителя полпреда в Уральском федеральном округе Александра Воробьева. И сразу последовали насмешки, мол, какой бред, это как во времена большого террора, когда всех подряд польскими шпионами объявляли и расстреливали. И вправду ведь, расхожее было обвинение…

– Когда речь идёт о сталинском времени, у нашей «рукопожатной интеллигенции» выражение «польский шпион» является своего рода мемом. Но тут вот что интересно: после Второй Мировой войны архивы польской разведки попали в наши руки, они до сих пор хранятся в Москве в РГВА (Российский государственный военный архив). Из них следует, что в период с начала 20-х до конца 30-х годов на территории СССР действовало 46 польских резидентур. Они существовали в разные периоды, но в любом случае счёт тут идет на сотни, если не на тысячи агентов. Даже с учётом того, что в ходе большого террора 1937-38 годов по подобным обвинениям пострадало и много невиновных.
Причём, помимо польской против нашей страны активно шпионили финская, эстонская, латвийская разведка, как правило, кооперируясь с более серьёзными государствами. Например, с Англией. Их разведчики работали на старших партнёров. И сейчас, думаю, ситуация примерно такая же.
Так что удивляться в случае с Воробьевым нечему. Как и тому, что помимо шпионов существуют ещё агенты влияния. К примеру, некоторым нашим историкам, признающим и обосновывающим «историческую вину» СССР перед Польшей, польское правительство вручает различные медали и ордена.

«Псевдоисторик-сталинист»


Как у вас появился интерес к сталинской эпохе?

– В моей семье к Сталину традиционно относились с уважением, особенно бабушка, которая работала на одном из военных заводов в Великую Отечественную. Когда же во время Перестройки пошли потоком разоблачения, то я вполне поверил, что Сталин – злодей, тиран и кровавый убийца.
Но уже в 90-е годы я всё чаще стал замечать: то или иное разоблачение оказывается неправдой. И в итоге пришёл к принципу презумпции лживости: любой антисталинский миф является лживым, пока не доказано противоположное.

А не мешает ли это объективности исторического исследования?

– Тут есть два момента. Во-первых, историк не должен врать. Я считаю, что если историк врёт, то он просто должен быть дисквалифицирован. Даже либеральные историки, если они честные, вынуждены приходить к выводам, которые не соответствуют их взглядам.
Таким человеком был, например, ныне покойный Виктор Земсков, который фактически первым исследовал тему тему сталинских репрессий. Когда получил в конце 80-х – начале 90-х годов допуск в архивы и ознакомился с документами по репрессиям, то выяснилось, что их масштабы преувеличены в десятки раз. И обо всём он открыто и честно написал в своих книгах.
А что касается объективности, то одно дело, если историк занимается сбором первичных материалов, скажем, едет на раскопки и описывает берестяные грамоты или вводит в научные оборот новые документы. Но ведь настоящая историческая наука – это не сбор фактов, но и их интерпретация. И тут уже без идеологии никак не обойтись. То есть получается, что историк практически всегда идеологизирован, впрочем, иногда это скрывает.

Сайт Медуза назвал вас «псевдоисториком-сталинистом». Что ответите? Какими источниками вы пользуетесь, есть ли научные публикации?

– Что касается научных публикаций, они есть. На сайте elibrary.ru все желающие могут вбить мою фамилию и посмотреть мои статьи в научных журналах. Эти публикации активно цитируются, в том числе и докторами исторических наук. Также я работаю в архивах и публикую архивные документы. И надо сказать, что хотя я пишу книги научно-популярные, я всегда оформляю сноски как положено в научных работах, чтобы люди могли видеть, откуда взята информация. Так что Медуза либо не в курсе, либо клевещет.

Над чем работаете сейчас?


– Пишу большое исследование, посвящённое Александру Солженицыну. Эта фигура продолжает оставаться для нашего общества знаковой.
С одной стороны – человек, которого сильно почитает интеллигенция, считая своего рода совестью нации. Памятник ему лично президент Владимир Путин открывал. С другой стороны, он по своей сути является предателем и пропагандистом очень многих антисоветских мифов. И если мы посмотрим на его тексты, типа «Архипелага ГУЛАГ», то увидим там массу вранья.
Один из наших эмигрантов – демограф Сергей Максудов (Александр Бабенышев), будучи серьёзным учёным, а не пропагандистом, стал изучать вопрос о масштабах репрессий и по этому поводу спорил с Солженицыным, говоря, что тот оперирует нереальными цифрами. А Солженицын отвечал, что поскольку советская власть скрывает правду, мы имеем право на любые догадки.

В 1990-е годы архивы открыли, Солженицын вернулся в Россию, но продолжал настаивать на своих измышлениях. Такие вещи надо разоблачать и оценивать, чем я сейчас и занимаюсь.


Егор Яковлев о достижениях большевиков


Василий Галин об интервентах. Часть II

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

У американцев относительно большевистской России боролись три линии. Первую озвучивали глава военной миссии Джадсон и руководители миссии Красного Креста, которые полагали, что большевики, взяв власть, перестали быть немецкими шпионами и превратились в оборонцев, а их полупризнание поможет восстановить фронт. Генконсул Саммерс, напротив, призывал однозначно и публично отказать Советам в признании. В итоге победила третья точка зрения – посла Фрэнсиса, предлагавшего не делать ничего в ожидании неизбежного со дня на день падения большевистского режима. Однако уже 23 февраля 1918 г. Фрэнсис писал своему сыну о целях своего пребывания в России: «Сепаратный мир явится тяжелым ударом по союзникам, но если какая-либо часть России откажется признать право большевистского правительства заключать такой мир, я постараюсь установить контакт с нею и помочь восстанию. Если будет организована какая-либо сила для борьбы с Германией, я окажу ей поддержку и буду рекомендовать правительству помочь ей».
2 мая 1918 года Фрэнсис телеграфировал в Госдеп: «По моему мнению, пришло время для союзнической интервенции. Я полагал, что Советское правительство само попросит об этом, и осторожно начал действовать в этом направлении: во-первых, оставшись здесь с одобрения Госдепартамента, в то время как другие миссии были отправлены; во-вторых, поощряя развитие дружеских деловых отношений с большевиками и позволив Робинсу остаться в Москве с этой целью; в-третьих, заняв позицию против японской интервенции; в-четвертых, предложив помощь союзников в создании новой армии, поскольку я уже говорил вам о своей уверенности, что в дальнейшем смогу влиять на эту армию; я просил также своих французских и итальянских коллег позволить подобное сотрудничество их военным представителям. Этот план, однако, не был приведен в исполнение, так как была получена ваша телеграмма, запрещающая его осуществление до тех пор, пока не будет выяснено, с какой целью организуется новая армия… Я полностью сознаю всю важность своей рекомендации о необходимости интервенции, которую даю сейчас…»
[Читать далее]Спустя несколько недель американский посол писал: «В течение месяца я не получал ответа на свою телеграмму от 2 мая с рекомендацией начать интервенцию. Я решил ехать в Петроград, желая продемонстрировать немцам и австрийцам, что у американского правительства все еще есть представитель в России, который не боится их. Кроме того, мне хотелось посмотреть, как продвигается отправка снаряжения и боеприпасов из возможной зоны досягаемости немцев. Но это были лишь предлоги для поездки в Петроград. Подлинной же целью было выяснение того, существует ли организованная оппозиция большевистскому правительству».
4 июля 1918 года Фрэнсис использовал дипломатический прием, который он устроил в Вологде, «как удобный случай для обращения к русскому народу, которое было опубликовано в вологодской газете «Листок». Я заказал 50 тысяч копий, отпечатанных по-русски в виде листовок для широкого распространения». Это был не первый опыт американского посла по распространению провокационных листовок. Еще 2 мая, указывая, что выступает за интервенцию, Фрэнсис «выпустил несколько заявлений и деклараций, пытаясь поднять русский народ на борьбу с Германией, но их тираж был весьма ограничен». Американский посол распространял провокационные листовки в не признанном его страной государстве, вел открытую подготовку интервенции и при этом требовал, чтобы большевики обеспечивали его дипломатический статус. Легко можно себе представить реакцию Госдепа на попытку посла любой страны провести такие же акции в США.
Деятельность представителей и послов Англии, Франции, США как нельзя лучше характеризует У. Черчилль. Правда, он писал о политике США в послевоенной Европе, но принципы, сущность этой деятельности нисколько не меняются от смены места приложения: в послевоенной Европе или послереволюционной России: «Расхаживать среди масс дезорганизованных и разъяренных людей и спрашивать их, что они об этом думают или чего бы они хотели, - наиболее верный способ для того, чтобы разжечь взаимную борьбу. Когда люди помогают в таких делах, которых они не понимают и в которых они почти не заинтересованы, они, естественно, усиливают себе возвышенное и беспристрастное настроение. «Познакомимся со всеми фактами, прежде чем принять решение. Узнаем обстановку. Выясним желания населения». Как мудро и правильно все это звучит! И однако, прежде чем комиссия, в которой в конце концов остались одни лишь американские представители, проехала треть пути через обследуемые ею местности, почти все заинтересованные народы подняли вооруженное восстание…» В случае с Россией так же очень мудро и правильно звучали слова «союзников» и самого У. Черчилля о приверженности демократическим принципам и обязательствам, но результат был тот же, что и в послевоенной Европе.
Но «союзные» послы и представители занимались не только подрывной деятельностью. Например, американский посол еще дезинформировал и провоцировал свой Госдеп и президента, донося 20 июня 1918 года: «Я телеграфировал департаменту, что трезво мыслящие, любящие родину русские, которые настроены в пользу союзников, теряют терпение, ожидая союзнической интервенции, и склонны договориться с Германией – фактически они готовы договориться хоть с самим дьяволом, лишь бы избавиться от большевиков. Я советовал начать интервенцию…» Или: «Германия через Мирбаха полностью контролирует большевистское правительство, и Мирбах фактически является диктатором, поскольку все разногласия, даже между русскими, выносятся на его суд…» Для сравнения, немецкий генерал Людендорф в это время писал: «От Советского правительства не следует ждать ничего хорошего, хотя существует оно по нашей милости… Опасная для нас обстановка будет сохраняться до тех пор, пока Советское правительство не признает нас без всяких оговорок высшей державой и не начнет действовать, исходя из страха перед Германией и беспокойства за свое существование. С этим правительством следует обращаться с силой и безжалостно».
30 июля 1918 г. Фрэнсис писал: «Россия – огромная страна с безграничными ресурсами; ее населяют двести миллионов человек, которые необразованны, но преданно любят свою страну. Я несколько раз выступал с заявлениями, стараясь поднять русских против Германии, но число воспринявших этот призыв лиц очень ограниченно». Фрэнсис полагал, что «к американцам в России относятся лучше, чем к другим иностранцам. Здесь ощутимо предубеждение относительно других союзных правительств. Русские считают, что Англия, Франция и Япония намерены подчинить себе ресурсы и людскую мощь России, а большевики делают все возможное, чтобы усилить эти подозрения. Наши цели пока не рассматриваются как эгоистичные». Но активная подрывная деятельность американского посла достигла своей цели. Уже в конце августа (19-го) Фрэнсис докладывает в Вашингтон, что Ленин и Троцкий все чаще «называют американское правительство империалистическим и капиталистическим. Большевистские ораторы, поступая таким образом, находят тысячи слушателей, которые верят им».
Даже Бейли писал, что Фрэнсис вводил Вильсона в заблуждение, и называет посла «дилетантствующим и недальновидным». Уорт считал его «персонажем типа Бэббита» и метко цитирует Локкарта, утверждавшего, что «старина Фрэнсис не отличит левого эсера от картошки». А может быть, американским послом двигала не «наивность»? Очевидно, французский посол Нуланс был прав, когда писал: «Взгляды его (Фрэнсиса) были наивно империалистическими. По его мнению, американский народ должен исполнить высшую миссию… Бесцеремонность г-на Фрэнсиса не знала предела». На замечание Ж. Нуланса можно добавить, что его личные взгляды, как и взгляды его европейских коллег, были уже не наивно, а вполне откровенно империалистическими…
Сам Нуланс в своей «посольской» деятельности ушел еще дальше Фрэнсиса. Например, он писал: «Берлинское правительство приказало народным комиссарам принять в Москве так называемый полицейский корпус из тысячи человек для охраны немецкого посольства. Это была настоящая немецкая оккупация столицы. Большевистское правительство понимало, что перевести наши посольства и дипломатические миссии в Москву – значило пойти на серьезные конфликты. Главным было оставить нас в Вологде, но каждое посольство получило охранника, несмотря на наши протесты. Поставив часового возле нашей двери, местный Совет обращался с нами как с заключенными, позволяя пройти к нам только тем, кто имеет подпись революционного исполкома. Мы могли только отвергнуть такой возмутительный способ контроля – история дипломатии цивилизованных народов не знала подобных примеров».
На самом деле это был откровенный обман. После покушения на немецкого посла Мирбаха германское правительство действительно запросило согласия русского правительства на допущение батальона германских солдат для охраны германского посольства. Уже на следующий день, 15 июля, ВЦИК утвердил ответ Ленина: «Подобного желания мы ни в коем случае и ни при каких условиях удовлетворить не можем, ибо это было бы объективно началом оккупации России чужеземными войсками. На такой шаг мы вынуждены были бы ответить… усиленной мобилизацией, призывом поголовно всех взрослых рабочих и крестьян к вооруженному сопротивлению… эту революционную войну рабочие и крестьяне России поведут рука об руку с Советской властью до последнего издыхания». При этом Чичерин, «принимая во внимание возможную опасность, грозящую представителям держав Антанты», пригласил послов переехать в Москву, т. к. «Советское правительство считает Москву единственным городом, где возможно обеспечить безопасность представителей данных стран».
Но союзнические миссии приняли решение ехать не в Москву, а в Архангельск; большевики им не препятствовали. Тем не менее Чичерин еще несколько раз в более чем учтивой форме обращался к Фрэнсису как дуайену дипломатического корпуса с предложением переехать в Москву и наладить отношения с Советским правительством. Он был настолько настойчив, что Фрэнсис писал: «У Чичерина, похоже, сложилось впечатление, что после нашего отъезда из Вологды Советское правительство будет располагать американским послом». Нуланс в данном случае занимался такой же дезинформацией, как и Фрэнсис. В апреле 1918 г. «добавилось разоблачение связей между сибирскими контрреволюционерами и некоторыми консулами из числа союзников. Народный комиссариат опубликовал эти сведения и предъявил союзникам ноту с требованием отозвать консулов, имевших отношение к этому делу… Французский дипломат пишет: «На это повлияла наша ошибка. Союзники держат в Москве целое сборище официальных агентов, которые излишне заигрывают с Советами, давая им понять, что их правительство готово признать новый режим». Но если бы только этим ограничивалась «дипломатическая» деятельность послов демократических держав!
Послы в своей подрывной деятельности вполне логично нашли себе союзников среди откровенных революционных террористов – эсеров. Бьюкенен писал: «Мы пришли в этой стране к любопытному положению, когда мы приветствуем назначение террориста, бывшего одним из главных организаторов убийства великого князя Сергея Александровича и Плеве, в надежде, что его энергия и сила воли могут еще спасти армию. Савинков представляет собою пылкого поборника решительных мер как для восстановления дисциплины, так и для подавления анархии…» Департамент полиции за 7 лет до этих событий писал, что стоящий во главе боевого дела партии социалистов-революционеров эмигрант Б. Савинков ныне может находиться в пределах империи. Принимая во внимание весьма серьезное значение Савинкова в партии, Департамент полиции предлагает всем розыскным органам принять самые решительные действительные меры к обнаружению Савинкова и к аресту его.
Основная ставка была сделана на левых эсеров, вошедших в большевистское правительство. После заключения Брестского мира левые эсеры ушли почти из всех наркоматов, кроме ВЧК. 6 июля 1918 г. левые эсеры использовали аппарат ВЧК в организации убийства немецкого посла Мирбаха, послужившего сигналом к началу эсеровских мятежей в Центральной России. Активное участие в мятежах приняли бывшие царские офицеры. 7 июля произошло восстание в Рыбинске (где в организации состояли до 400 офицеров), а на следующий день – восстание в Муроме. Основные события развернулись 6 июля в Ярославле. «Всего в Ярославле сражалось около 1,5 тысячи офицеров и около 6 тысяч добровольцев… Не получив ниоткуда помощи, Ярославль, превращенный латышской артиллерией в груду развалин, 21 июля пал, и большинство его защитников погибли. Часть офицеров (около 500), сдавшиеся представителю германской миссии (восставшие провозгласили отмену Брестского мира и возобновление войны с Германией), были расстреляны в первый же день, как и остальные уцелевшие…» После падения Ярославля Дзержинский направил туда специальную следственную комиссию, которая за пять дней, с 24 по 28 июля, расстреляла 428 человек.
По показаниям Б. Савинкова, руководившего мятежом в Ярославле, восстание финансировались через французского военного атташе в Москве.
Ленин имел все основания характеризовать события в Ярославле как заговор послов. Действительно, «история дипломатии цивилизованных народов не знала примеров», подобных поведению «послов» Антанты в России 1918 года. Позже будет арестован и Локкарт за финансирование подпольного «Всероссийского национального центра» и «Союза возрождения России», а затем выслан из страны.
Переговоры послов с Советским правительством сопровождались активной интервенционистской деятельностью «союзников», финансировавших белогвардейские армии на юге России, мятежи в центре, высадивших свои войска на севере России, захвативших в Сибири Уфу, а на Дальнем Востоке – Владивосток. Промышленные центры оказались отрезанными от донецкого угля и продовольственных районов юга России и Украины. В центральной России начинался голод. Переговоры с союзниками теряли смысл, поскольку все ярче выступали их действительные цели. По сути, союзники вели уже открытую, но неофициальную войну с Россией, которая действительно превратилась в «осажденный лагерь». Большевики в той или иной мере контролировали менее четверти территории страны. К лету 1918 г. в России было введено «чрезвычайное военное положение», объявлен «красный террор», «союзники» и противники ожидали скорого падения большевиков. Немецкий посол Мирбах пришел к выводу, что «далее поддерживать большевиков нет никакого смысла». Как выразился он в письме министру иностранных дел 25 июня, «мы, безусловно, стоим у постели безнадежно больного человека. Большевизм скоро падет… В час падения большевиков германские войска должны быть готовы захватить обе столицы и приступить к формированию новой власти. Альтернативой могли бы быть монархисты, но они потеряли ориентацию и заботятся лишь о возвращении своих привилегий. Ядром будущего (прогерманского) правительства должны стать умеренные октябристы и кадеты с привлечением видных фигур из бизнеса и финансов».
Ссылка на кадетов была не случайной. После объявления кадетов партией «врагов народа», в декабре 1917 г. Милюков бежал с Дона и в Киеве вступил в контакт с командованием германских войск. «Ориентация Милюкова на немцев вызвала сильнейшее возмущение в ставке Добровольческой армии и навсегда подорвала его авторитет среди офицерства…». Сам Милюков объяснял свой поступок тем, что он был «уверен если не в полной победе немцев, то, во всяком случае, в затяжке войны, которая должна послужить к выгоде Германии, получившей возможность продовольствовать всю армию за счет захваченной ею Украины… На западе союзники помочь России не могут». Между тем немцам «самим выгоднее иметь в тылу не большевиков и слабую Украину, а восстановленную с их помощью и, следовательно, дружественную им Россию». Поэтому он надеялся «убедить немцев занять Москву и Петербург, что для них никакой трудности не представляет», и помочь образованию «всероссийской национальной власти». Левый кадет князь В. А. Оболенский при встрече с Милюковым в мае 1918 года спросил: «Неужели вы думаете, что можно создать прочную русскую государственность на силе вражеских штыков? Народ вам этого не простит…» В ответ лидер кадетов «холодно пожал плечами». «Народ? – переспросил он. - Бывают исторические моменты, когда с народом не приходится считаться».
В ноябре 1918 г. Милюков получит приглашение на состоявшееся в румынском городе Яссы совещание союзников с представителями антибольшевистской России, которое должно было определить пути дальнейшей борьбы против советской власти. Милюков, как и другие русские участники совещания, получил «личные» приглашения от французского посла в Румынии Д. Сент-Олера и английского – Д. Барклая. Его противоантантовский (германский) «зигзаг» был прощен: «У Милюкова так много заслуг перед союзниками, - сказал Сент-Олер, - что на последнее отступление мы смотрим как на отдельный эпизод, отошедший уже в прошлое… Если никто не приедет, но Милюков приедет, то наша цель будет достигнута. Участники совещания с радостью приветствовали начавшуюся интервенцию».
У большевиков же в начале 1918 г. не оставалось другого выхода, кроме сотрудничества с Германией. «Союзники» настойчиво «толкали большевиков в руки к немцам», и Советское правительство было вынуждено опереться на свой мирный договор с немцами, чтобы иметь возможность оказывать сопротивление интервентам и белым армиям. «28 июня кайзер, потребовавший сделать выбор между про- и антибольшевистской политикой, принял рекомендации министерства иностранных дел. Согласно этим рекомендациям большевистское правительство получало гарантии в том, что Германия отказывается от давления на прибалтийские государства, а их финские союзники прекращают давление на Петроград, который они были в состоянии захватить без особых усилий. Эти гарантии были приняты Лениным и Троцким, поскольку позволяли перебросить их единственное эффективное военное формирование – латышских стрелков – по западной ветке Транссибирской железной дороги на Урал. Там в конце июля они атаковали под Казанью Чехословацкий легион».
После эсеровского мятежа и окончательного разрыва с «союзниками» большевики были вынуждены обратиться к Германии за помощью. 1 августа 1918 г. народный комиссар иностранных дел Чичерин «предложил германскому посольству совместную советско-германскую экспедицию с целью освобождения двух регионов России – мурманской железнодорожной магистрали и Донской области. Гельферих передал предложение Ленина в Берлин с комментарием: большевиков следует водить за нос возможностью сотрудничества, а подготовленные германские войска использовать для их свержения». Гельферих был яростным сторонником диктата в отношении большевиков. 1 августа он требовал: достаточно небольшого удара, чтобы призрачный большевистский режим рассыпался на части.
В конечном счете победила точка зрения адмирала Гинце: «Чего мы желаем на востоке? Военного паралича России. Большевики обеспечивают его лучше и более тщательно, чем любая другая русская партия без единой марки или единого человека в качестве помощи с нашей стороны. Давайте удовлетворимся бессилием России». Гинце писал, что Алексеева на Дону следовало не поддерживать, а свергнуть: «Алексеев является оплотом Антанты. Ведя войну с ним, мы воюем с Антантой. И меня не беспокоит то обстоятельство, что большевики сражаются с ним тоже». Гинце призывал: «Использовать большевиков до тех пор, пока они приносят пользу. Если они падут, мы должны спокойно исследовать хаос, который, возможно, последует, и ждать того момента, когда мы сможем восстановить порядок без особых жертв. Если после прихода другой политической партии к власти хаоса не последует, мы должны выступить с лозунгом защиты порядка и защиты слабых от наших противников». «Мы не сотрудничаем с ними, мы используем их. Это хорошая политика». Линия Гинце победила… Людендорф отдал приказ войскам, находившимся вблизи Петрограда, не крушить большевиков, а в случае необходимости помочь им. Он начал подготовку посылки германских войск в район Мурманска, чтобы сдержать англичан. Кайзер пришел к выводу, что правительству Ленина следует помочь финансовым образом. Только Гельферих не согласился с данной логикой – он запросил отставки и возвратился в Берлин».
«В Берлине 27 августа были подписаны дополнительные договоры с Советской Россией. По существу, это была договоренность о том, что большевистское правительство будет сражаться против Антанты на севере европейской части России. Германии передавался контроль над остатками Черноморского флота и портовым оборудованием на Черном море. Было условлено, что если Баку будет возвращен России, то треть добычи нефти пойдет Германии. Договоры имели политические и экономические статьи, а также секретные дополнения». Согласно секретным статьям советское правительство обещало вытеснить с территории страны войска Запада с помощью германских и финских войск.
Тем временем широкомасштабная интервенция уже началась. У интервентов из Англии, Франции, США и так накопилось достаточно причин и поводов для этого.
У. Черчилль писал: «Многие миллионы людей погибли от войны и гонений, и еще большее количество умерло впоследствии от голода… Но союзники принуждены были вмешаться в дела России после большевистской революции, для того чтобы победить в великой войне…» Но скоро, через полгода, война закончится, и будут выдвинуты новые поводы для продолжения интервенции, для «защиты демократии» и «помощи в восстановлении конституционного строя в России».
Американский посол Фрэнсис обосновывал свою позицию поборника интервенции тем, что «руководящим импульсом большевиков является классовая ненависть… Успех большевиков в России представляет собой угрозу всем упорядоченно созданным правительствам, не исключая наше, угрозу самим основаниям общественного устройства». У. Черчилль развивал тему: «Большевистский империализм угрожает не только граничащим с Россией государствам, большевизм угрожает всей Азии; он так же близок Америке, как и Франции».
У. Черчилль вскользь упоминает и о других причинах. Последний том «Мирового кризиса» он начинает восторженным заявлением: «Окончание Великой войны подняло Англию на небывалую высоту. Российская империя, бывшая нашим союзником, уступила место революционному правительству, которое отказалось от всяких притязаний на Константинополь и которое… не было в состоянии скоро стать серьезной военной угрозой для Индии». Но Октябрьская революция омрачила радость Черчилля. Призыв большевиков к угнетенным народам мира взрывал все основы мировой империалистической системы, наиболее реакционным апологетом которой к началу XX века стала Великобритания. Кроме того, за недолгий срок своего существования большевики зарекомендовали себя как приверженцы сильного русского государства и продемонстрировали свою способность достигнуть своих целей. Это вступало в резкое противоречие с убеждениями и планами Черчилля, именно поэтому он заявлял: «…Поставленная цель еще не достигнута. Еще остались иные враги; у победителей оспаривают власть новые силы, препятствующие справедливому разрешению мировых проблем. Вовремя было вспомнить девиз древних римлян: «Щади побежденных и усмиряй гордых».
Обоснование политики интервентов в отношении России сформулировал У. Черчилль: «Формальное непризнание ни одного из русских правительств позволяло говорить о России как о хаосе, не способном самоорганизоваться без помощи извне». «На совещаниях союзников не было уже России – вместо нее зияла пропасть, ничем не заполненная». Россия превращалась в Америку в момент прибытия к ее берегам первых белых колонизаторов…





Солженицынские чтения: разбор шестой главы «Архипелага ГУЛАГ»