July 20th, 2019

Василий Галин о красном и белом терроре. Часть II

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

Белый террор был не столько основой причиной красного, сколько поводом. Главной причиной красного террора стало резкое углубление с началом интервенции, политэкономического кризиса, вызванного Первой мировой войной и Февральской революцией. Интервенция потребовала создания и содержания огромной армии, обрушила остатки экономических механизмов хозяйствования, уже и так почти полностью истощенные за время мировой войны. Мало того, интервенция, вбросив новую силу на весы власти, окончательно вывела их из равновесия, тем самым до крайности радикализовав уже и так расколотое и маргинализованное войной и двумя революциями общество. Аналогично во время Французской революции именно интервенция стала основной причиной массового террора. В июле 1793 г. началась иностранная интервенция, а уже 4 и 5 сентября 1793 года прошли народные выступления под лозунгом «Хлеба и террора!», положившие начало якобинскому террору. В России события разворачивались по аналогичному сценарию, подчеркивая эту объективную и неизбежную закономерность. В июле 1918 г. при поддержке западных послов произошел эсеровский мятеж. 1 августа с высадки интервентов в Архангельске официально началась иностранная интервенция, а спустя месяц – точно так же, как и во Франции веком раньше, - 4-5 сентября, был объявлен красный террор.
[Читать далее]
Что же касается белого террора, предшествовавшего красному, то он не столько вызвал ответную месть, сколько разрушил моральные барьеры, сдерживавшие общество от взаимного насилия. Насколько они были сильны, можно представить себе по тому как генерал Каледин, которому «страшно было пролить первую русскую кровь», не желая кровопролития, покончил собой. Или генерал Брусилов, который еще совсем недавно, во время летнего наступления 1916 г., не дрогнув, пожертвовал жизнями более чем 100 тыс, солдат и офицеров, «не желая проливать кровь соотечественников», будучи сторонником большевиков, отказался вступать в Красную и Белую армии. Моральный запрет на убийство ближнего очень силен, даже бывалые генералы, привыкшие к смерти, не смогли переступить через него.
Интервенция и гражданская война до крайности радикализовали другую причину насилия – классовую борьбу. Троцкий писал: «Сколько бы Каутский ни исследовал пищу антропопитеков… и другие близкие и отдаленные обстоятельства для определения причин человеческой жестокости, он не найдет в истории других средств сломить классовую волю врага, кроме целесообразного и энергичного применения насилия». ЧКК пишет: «…Оргия убийств «на классовой основе» постоянно оправдывалась родовыми схватками нового мира. Рождался новый мир, и при этом было «все позволено», как объяснялось читателям первого номера «Красного меча», газеты Киевской ЧК: «Для нас нет и не может быть старых устоев «морали» и «гуманности», выдуманных буржуазией для угнетения и эксплуатации «низших классов». Наша мораль новая, наша гуманность абсолютная, ибо она покоится на светлом идеале уничтожения всякого гнета и насилия. Нам все разрешено, ибо мы первые в мире подняли меч не во имя закрепощения и угнетения кого-либо, а во имя раскрепощения от гнета и рабства всех… Кровь? Пусть кровь, если только ею можно выкрасить в алый цвет Революции серо-бело-черный штандарт старого разбойничьего мира. Ибо только полная бесповоротная смерть этого мира избавит нас от возрождения старых шакалов!…»
Тем не менее на первом этапе революции насилие преимущественно носило стихийный характер, опираясь на крайне ограниченную социальную базу. Меньшевик Мартынов весьма точно указывает на одну из ее составляющих: «Когда революция социально углубилась, поднялась вторая волна стихийного террора, направленного сначала в деревнях против помещиков, а потом в городах – против буржуазии. И тут были эксцессы. Но они исходили по общему правилу не от пролетариата, не от того класса, который взял в свои руки диктаторскую власть, а от его мелкобуржуазных союзников. Я говорю – «по общему правилу», потому что во время империалистической войны в нашу рабочую среду втерлось много чуждых ей, шкурнических элементов, укрывавшихся от воинской повинности, потому что во время экономической разрухи в рабочей среде накопилось много деклассированных элементов, и эти деклассированные элементы, конечно, иногда проявляли эксцессы, особенно во время острой борьбы за хлеб… Жорес в своей истории Великой французской революции отметил, что в революционном Париже того времени проявления жестокости и разнузданности наблюдались только в мещанских кварталах, а отнюдь не в пролетарских предместьях. Во время мартовского восстания берлинских рабочих в 1848 г. пролетариат так себя вел, что через месяц президент берлинской полиции заявил публике: «Поведение подмастерьев и рабочих по праву заслуживает всеобщей признательности». Известно также, как великодушно, слишком великодушно, вел себя французский пролетариат в 1871 г. во время восстания Парижской коммуны. Так же вел себя русский пролетариат во время и накануне революции 1905 г.». Такое поведение пролетариата было вполне обоснованным. Пролетариат во время Гражданской войны ничего в плане собственности не терял и не приобретал, поэтому собственнический инстинкт «хищника», который является основной движущей силой насилия, был в нем наименее развит. Именно поэтому большевистским лидерам все время приходилось «подстегивать» активность пролетариата.
На другую составляющую социальной базы террора указывает сама ЧКК: «Эти подстрекательства к убийствам разжигали страсть к насилию и жажду мести, дремавшие в глубине души у многих чекистов, вышедших, как это признавали даже сами большевистские руководители, из криминальной среды, из «социально опустившихся слоев общества». В письме, адресованном Ленину, большевик Гопнер описывал деятельность чекистов в Екатеринославе (письмо датировано 22 марта 1919 года): «В этой организации, пораженной преступностью, насилием и произволом, управляемой уголовным сбродом, вооруженные до зубов субъекты расправляются с каждым, кто придется им не по нраву, производят обыски, грабят, насилуют, сажают в тюрьму, сбывают фальшивые деньги, вымогают взятки, а потом шантажируют тех, кто им эти взятки дал, и освобождают за суммы в десять, а то и в двадцать раз крупнее».
Деклассированные элементы, о которых говорит ЧКК, стали бичом общества во многом благодаря именно Временному правительству. Деникин свидетельствовал: «Войсковые части пополнялись непосредственно обитателями уголовных тюрем и каторги после широкой амнистии, объявленной (Временным) правительством преступникам, которые должны были искупать свой грех в рядах действующей армии. Эта мера, против которой я безнадежно боролся, дала нам и отдельный полк арестантов – подарок Москвы, и прочные анархистские кадры в запасные батальоны. Наивная и неискренняя аргументация законодателя, что преступления были совершены из-за условий царского режима и что свободная страна сделает бывших преступников самоотверженными бойцами, не оправдалась. В тех гарнизонах, где почему-либо более густо сконцентрировались амнистированные уголовники, они стали грозой населения, еще не повидав фронта. Так, в июне в томских войсковых частях шла широкая пропаганда массового грабежа и уничтожения всех властей; из солдат составлялись огромные шайки вооруженных грабителей, которые наводили ужас на население. Комиссар и начальник гарнизона совместно со всеми местными революционными организациями предприняли поход против грабителей и после боя изъяли из состава гарнизона не более не менее как 2300 амнистированных уголовников».
Но для того чтобы эти деклассированные элементы смогли прорваться к власти, сами механизмы власти должны быть разрушены или ослаблены до полной потери их способности к сопротивлению. Разрушителем государственной системы власти в 1917 г. явилось то же самое Временное правительство. Деникин пишет: «Едва придя к власти, указом от 5 марта министр-председатель отдал распоряжение о повсеместном устранении губернаторов и исправников и замене их в качестве правительственных комиссаров председателями губернских и уездных управ… Должность правительственных комиссаров с первых же дней стала пустым местом. Не имея в своем распоряжении ни силы, ни авторитета, они были обезличены совершенно и попали в полную зависимость от революционных организаций. Вынесенное «неодобрение» прекращало фактически деятельность комиссара… Но это было только началом разрушения государственного механизма. Наиболее сильным ударом по власти стало упразднение полиции. Упразднение полиции в самый разгар народных волнений, когда значительно усилилась общая преступность и падали гарантии, обеспечивающие общественную и имущественную безопасность граждан, являлось прямым бедствием. Но этого мало. С давних пор функции русской полиции незаконно расширялись путем передачи ей части своих обязанностей как всеми правительственными учреждениями, так и органами самоуправления, даже ведомствами православного и иных вероисповеданий. На полицию возлагалось взыскание всяких сборов и недоимок, исполнение обязанностей судебных приставов и участие в следственном производстве, наблюдение за выполнением санитарного, технического, пожарного уставов, собирание всевозможных статистических данных, призрение сирот и лиц, впавших в болезнь вне жилищ, и проч. и проч. Достаточно сказать, что проект реорганизации полиции, внесенный в Государственную Думу в конце 1913 года, предусматривал 317 отдельных обязанностей, незаконно возложенных на полицию и подлежащих сложению с нее. Весь этот аппарат и сопряженная с ним деятельность – охраняющая, регулирующая, распорядительная, принуждающая – были изъяты из жизни и оставили в ней пустое место. Кадры милиции стали заполняться людьми совершенно неподготовленными, без всякого технического опыта или же заведомо преступным элементом. Отчасти этому способствовал новый закон, допускавший в милицию даже лиц, подвергшихся заключению в исправительных арестантских отделениях с соответственным поражением прав; отчасти же насильственно «демократизованными» благодаря системе набора их, практиковавшейся многими городскими и земскими учреждениями. По компетентному заявлению начальника главного управления по делам милиции, при этих выборах в состав милиции, даже в ее начальники, нередка попадали уголовные преступники, только что бежавшие с каторги. Волость зачастую вовсе не организовывала милицию, предоставляя деревне управляться как ей заблагорассудится».
Временное правительство опомнилось только после августа 1917 г., но и здесь предпринятые им усилия лишь усугубили ситуацию. Шингарев вспоминал: «Керенский, Переверзев… все-таки провели закон, которому мы всячески противились, - о внесудебных арестах. И на основании этого закона держали их (большевиков) в тюрьме, уже не стесняясь. Упреки «Правды», что и Временное правительство применяло насилие, конечно, верны. Паралич суда, чему виною, по-моему, Керенский, был одною из причин быстрого разложения порядка, хотя бы и революционного».
Таким образом к Октябрьской революции разрушенными оказались не только армия, экономика, промышленность, но и вся система государственной власти. В первый день революции, 25 октября 1917 г., большевики издают свой Приказ №1, которым попытаются ограничить вакханалию преступности: «Приказываю солдатам и матросам Красной гвардии беспощадно и немедленно расправляться своими силами с представителями преступного элемента, раз с очевидной несомненностью на месте будет установлено их участие в содеянном преступлении против жизни, здоровья или имущества граждан». Но наивный призыв к сознательности масс остался благим пожеланием, и только после этого появилась ВЧК.
Анархия неизбежно приводит к тому, что власть захватывают не самые умные или морально чистоплотные, а наиболее агрессивные, наименее связанные моральными ограничениями – деклассированные элементы. В. Воейков прав: «Каждая революция есть сочетание работы честных фанатиков, буйных помешанных и преступников». Ка первом этапе революции у большевиков не было выбора, и они сознательно использовали то наследство, которое досталось им от предыдущей власти. Ленин по этому поводу писал: «Трагическая судьба всякой революции… заключается в том, что она всегда строится на отбросах». В. Волков указывает: «В провинции грань между уголовными элементами и функционерами новой власти была, как правило, очень зыбкой, а часто ее вообще не было, так как последние состояли в значительной мере из первых».
«М. Пришвин, перечисляет известные ему «руководящие кадры» города Ельца… и приходит к выводу, что они состоят из негодяев; переменись власть, они снова оказались бы на старых должностях – полицейских, урядников, инспекторов. Эти люди не только не заботились об авторитете советской власти, но с удовольствием под шумок уничтожали и коммунистов. Но наивно думать, что местные ЧК следовали какой-то переданной из Москвы инструкции и находились под контролем центра и тем более лично Ленина. Даже среди сотрудников ВЧК высшего уровня были фракции, которые не подчинялись Дзержинскому и Ленину (они пошли с удостоверениями ВЧК и убили посла Германии Мирбаха). Вообще государственная вертикаль складывалась медленно и уже после войны». «М. Пришвин оставил заметки о том, как происходило местное законотворчество… 25 мая 1918 г. елецкий Совет Народных Комиссаров постановил «передать всю полноту революционной власти двум народным диктаторам, Ивану Горшкову и Михаилу Бутову, которым отныне вверяется распоряжение жизнью, смертью и достоянием граждан». Другой пример приводит Ландеру: «Вопрос красного террора был решен самым простейшим образом. Пятигорские чекисты решили расстрелять триста человек в один день. Они определили норму для города Пятигорска и для каждой из окрестных станиц и распорядились, чтобы партийные ячейки составили списки для исполнения… Этот крайне неудовлетворительный метод привел ко многим случаям сведения личных счетов…»
Но даже захвата власти деклассированными элементами недостаточно для начала массового террора. Для этого необходима была предварительная маргинализация общества. Ведь на первом этапе революции и Гражданской войны, как признают все очевидцы событий, массового насилия или террора со стороны большевиков не было. Он начался только в конце лета 1918 г. Ключевую роль в радикализации общества сыграли интервенция и белый террор. Что же он из себя представлял? «Кошмарные слухи о жестокостях добровольцев, об их расправах с пленными красноармейцами и с теми жителями, которые имели хоть какое-нибудь отношение к советским учреждениям, распространялись в городе Сочи и в деревнях. Случайно находившиеся в Новороссийске в момент занятия города добровольцами члены сочинской продовольственной управы рассказывали о массовых расстрелах без всякого суда и следствия многих рабочих новороссийских цементных заводов и нескольких сот захваченных в плен красноармейцев». Деникин оправдывает «белый террор» тем, что во время Гражданской войны «самым демократическим декларациям - грош цена, самые благие намерения остаются праздными, когда встречают сильное сопротивление среды; самые демократические формы правления не гарантируют от попрания свободы и права в те дни, когда эти ценности временно погасли в сознании народном, в те дни, когда право восстанавливается насилием, а насилие претворяется в право». Позже, в декабре 1919 г., когда Деникин сам окажется в том положении, в котором оказались большевики осенью 1918 г., он изложит свой политический курс в «наказе», который будет включать в себя такие положения: «…Суровыми мерами за бунт, руководство анархическими течениями, спекуляцию, грабеж, взяточничество, дезертирство и прочие смертные грехи – не пугать только, а осуществлять их… Смертная казнь – наиболее соответственное наказание… Местный служилый элемент за уклонение от политики центральной власти, за насилия, самоуправство, сведение счетов с населением, равно как и за бездеятельность – не только отрешать, но и карать».
Колчак, став Верховным правителем, сразу же ввел на контролируемой им территории режим «чрезвычайного военного положения». На упрек в «милитаризации», в распространении в тылу военного положения Колчак отвечал Гинсу: «Но вы поймите, что от этого нельзя избавиться. Гражданская война должна быть беспощадной. Я приказываю начальникам частей расстреливать всех пленных коммунистов. Или мы их перестреляем, или они нас. Так было в Англии во время Алой и Белой Розы, так неминуемо должно быть и у нас, и во всякой гражданской войне. Если я сниму военное положение, вас немедленно переарестуют большевики или эсеры». Докладная капитана Колесникова, начальника штаба дивизии, является примером трактовки колчаковского «военного положения» на местах: «Наезды гастролеров, порющих беременных баб до выкидышей за то, что у них мужья ушли в Красную Армию, решительно ничего не добиваются, кроме озлобления и подготовки к встрече красных, а между тем в домах этого населения стоят солдаты, все видят, все слышат и думают… Порка кустанайцев в массовых размерах повела лишь к массовым переходам солдат, на некоторых произвела потрясающее впечатление бесчеловечностью и варварством…» И тут же Колесников предлагает ряд мер по укреплению армии: «…Уничтожать целиком деревни в случае сопротивления или выступления, но не порки. Порка – это полумера (!). Открыть полевой суд с неумолимыми законами. Духовенство заставить (!) ходить в окопы, беседовать о вере, поднимать религиозный экстаз, проповедовать поход против антихриста. Мулл – тоже».
Позже Деникин в который раз будет раскаиваться: «И жалки оправдания, что там, у красных, было несравненно хуже. Но ведь мы, белые, вступали на борьбу именно против насилия и насильников!… Что многие тяжелые эксцессы являлись неизбежной реакцией на поругание страны и семьи, на растление души народа, на разорение имуществ, на кровь родных и близких – это неудивительно. Да, месть – чувство страшное, аморальное, но понятное, по крайней мере. Но была и корысть. Корысть же – только гнусность. Пусть правда вскрывает наши зловонные раны, не давая заснуть совести, и тем побудит нас к раскаянию, более глубокому, и к внутреннему перерождению, более полному и искреннему…» О том же пишет и Шульгин, который находит причины поражения Белого движения в том, что «нас одолели серые и грязные… Первые – прятались и бездельничали, вторые – крали, грабили и убивали не во имя тяжкого долга, а собственно ради садистского, извращенного грязно-кровавого удовольствия…» В. Шульгин приводил пример: «В одной хате за руки подвесили… «комиссара»… Под ним разложили костер. И медленно жарили… человека… А кругом пьяная банда «монархистов»… выла «боже, царя храни». Если это правда, если они есть еще на свете, если рука Немезиды не поразила их достойной их смертью, пусть совершится над ними страшное проклятье, которое мы творим им, им и таким, как они, - растлителям Белой армии… предателям Белого дела… убийцам Белой мечты…»
Социальную базу белого террора, как это ни парадоксально звучит, составляла элита общества – офицерство и либеральная интеллигенция. На интеллигенцию прямо указывает А. Деникин: «Был подвиг, была и грязь. Героизм и жестокость. Сострадание и ненависть… на почве кровавых извращений революции, обывательской тины и интеллигентского маразма…» Именно либеральная интеллигенция, ставшая идеологом Белого движения, стала идеологом войны против собственного народа. Как могло случиться, что наиболее образованная, обеспеченная часть общества, «защитница» прав человека, стала во главе массового террора? Либеральная интеллигенция, сама, по сути, являясь мелкобуржуазной средой, при этом обеспечивала интересы и потребности, а зачастую просто прислуживала крупной и средней буржуазии; с ее исчезновением она теряла свой статус и единственный источник привилегированного социального и материального положения, что в сочетании с крайним обострением за время революции «социального расизма» образованных классов к низшим слоям общества создавало основу ничем не ограниченной ненависти и террора – трагичный итог благих начинаний и идей либерально-демократической интеллигенции в России…
Интервенты старались не «пачкать перчатки» открытым террором, предоставляя «грязную работу» своим белым союзникам, но нередко сами были вынуждены показывать пример. На Севере: «Красноармейцы, бежавшие из британского плена, сообщали, что многие из их товарищей были расстреляны после взятия в плен, и что их самих бесчеловечно избивали прикладами, бросали в тюрьму и принуждали к работе, доводившей их до полнейшего истощения, при совершенно недостаточном питании, причем им постоянно грозили расстрелом за отказ от вступления в славянско-британский контрреволюционный легион и нежелание изменить своим товарищам по оружию, что во многих случаях эти угрозы были приведены в исполнение». Традиционно первенство в создании концлагерей приписывают большевикам, между тем первый концлагерь был организован англичанами 23 августа 1918 г. на острове Мудьюг в Белом море. Местное население за порядки, царившие на нем, назвало его «островом смерти». Англичане имели большой опыт использования концлагерей, жертвами которых стали десятки тысяч человек гражданского населения, они широко применяли их во время англо-бурской войны. Командующий войсками интервентов в Архангельске английский генерал Пул, как и его наследник генерал Айронсайд, был участником той самой африканской войны.
Арест и расстрел «бакинских комиссаров» был осуществлен эсеровским «Закаспийским временным правительством» с ведома английского командования. Это подтверждают, в частности, опубликованные в 1990 г. мемуары участника этой акции капитана Тиг-Джонса. На Дальнем Востоке жестокость японцев приобрела нарицательный образ, вот только один пример: «Пятеро русских были приведены к могилам, вырытым в окрестностях железнодорожной станции: им были завязаны глаза и приказано встать на колени у края могил со связанными позади руками. Два японских офицера, сняв верхнюю одежду и обнажив сабли, начали рубить жертвы… и в то время как каждая из жертв падала в могилу, от трех до пяти японских солдат добивали ее штыками, испуская крики радости».
Красный террор должен был стать встречной волной, призванной погасить разгоравшийся пожар «белого террора», загнать разгулявшуюся стихию в берега. Он был последней попыткой удержать страну в рамках, пускай и ограниченной, но демократии. Психологию красного террора передает П. Лавров: «Именно те люди, которые дорожат человеческой жизнью, человеческой кровью, должны стремиться организовать возможность быстрой и решительной победы и затем действовать как можно быстрее и энергически для подавления врагов, так как лишь этим путем можно получить минимум неизбежных жертв, минимум пролитой крови». Троцкий в связи с этим указывает: «В революции высшая энергия есть высшая гуманность».
Однако продолжение интервенции бросало экономику страны за грань биологического выживания. Локальный террор, отдельные акции насилия уже не могли сдержать разгулявшейся стихии насилия и обеспечить выживание государства…
Большевики на другой день после окончания Гражданской войны приступили к целенаправленному подавлению преступности, террора и насилия. Шульгин свидетельствовал: «В направлении «смягчения» были даже довольно странные факты. В один прекрасный день пришел циркуляр из Москвы, по-видимому, от Луначарского, предписывающий читать лекции рабочим и солдатам с целью развития в них «гуманных чувств и смягчения классовой ненависти». Во исполнение этого те, кому сие ведать надлежит, обратились к целому ряду лиц с предложением читать такого рода лекции и с представлением полной свободы в выборе тем и в их развитии. Эти лекции состоялись. Одна из них имела особенно шумный успех и была повторена несколько раз. Это была лекция об Орлеанской Деве. Почему коммунистам вдруг пришла мысль поучать «рабочих и крестьян» рассказами о французской патриотке, спасавшей своего короля, объяснить трудно. Но это факт…» И снова Шульгин: «Как он (Котовский) стал командиром дивизии, я не знаю, но могу засвидетельствовать, что он содержал ее в строгости и благочестии, бывший каторжник, - «honny soit, qui nial y pense». В особенности замечательно его отношение к нам, «пленным». Он не только категорически приказал не обижать пленных, но и заставил себя слушать. Не только в Тирасполе, но и во всей округе рассказывали, что он собственноручно застрелил двух красноармейцев, которые ограбили наших больных офицеров и попались ему на глаза. «Товарищ Котовский не приказал» – это было, можно сказать, лозунгом в районе Тирасполя. Скольким это спасло жизнь…»




Л. А. Кроль об Учредительном собрании, кадетах, правых и либералах

Из книги кадета Льва Афанасьевича Кроля «За три года». Очередная порция каминг-аутов от носителей голубой крови. Выделения мои. А вообще г-н Кроль - весёлый писатель. Если бы я не знал, кто автор, то подумал бы, что это - сатира из-под пера Марка Твена или Ильфа и Петрова.

Разгон Учредительного собрания естественно поставил перед политическими деятелями вопрос о власти. О том, чтобы у власти могли надолго остаться коммунисты, никто и не думал. Забастовка служащих или «саботаж интеллигенции», по номенклатуре коммунистов, была в полном разгаре: у коммунистов служить не хотели и считали возможным выдержать это положение, учитывая его временность. Сами коммунисты далеко не верили в прочность своей власти. Так, один из очень видных московских коммунистов С. урезонивал своего друга, оставившего пост управляющего крупным муниципальным предприятием, вернуться обратно следующим образом: «Что вы делаете? Сколько мы пробудем у власти? Ну, два, три месяца. Ведь верёвки, на которой меня повесят, даже готовить не приходится, она уже лежит готовая. А вы губите серьёзное предприятие». Так на власть коммунистов, как на временную, смотрели обе стороны.
Каков выход из положения? Их предложено два. С одной стороны эсерами – собрать Учредительное собрание и открыть борьбу с коммунистами во имя Учредительного собрания; с другой стороны правыми (националистами и октябристами) – восстановить монархию. Одни составляли большинство печального «хозяина земли русской», другие базировались на накопившейся реальной силе в области войска Донского и на весьма крупной военной организации в Москве. Эта организация, по словам правых, была вполне достаточна, чтобы захватить в Москве власть.
[Читать далее]И этому можно было тем более верить, что в начале 1918 года «красноармейцы» в Москве представляли собой зрелище более чем печальное. Это была большей частью молодёжь, пугавшаяся на уличных постах в темноте малейшего шороха и с перепугу открывавшая стрельбу, вызывавшую ответную с других постов. С такой «армией» справиться было, конечно, нетрудно. Первые учитывали, что захват власти в Москве не дал бы им её на продолжительное время… Поэтому расчёт их основывался на подходе армии Корнилова с юга и на перевороте в надлежащий момент в Москве. Свой план правые выдвигали перед к.-д. в своеобразной форме: «или вы с нами, и тогда монархия будет хорошая, конституционная, или вы не с нами, мы остаёмся одни, тогда мы возродим в полной мере самодержавие».
Так стали перед нами два пути. Один – Учредительное собрание, путь народоправческий; другой – путь монархический.
О третьем пути, об изменении отношения к власти коммунистов, никто из нас, как я уже говорил, не мыслил. Какой путь избрать; таков был вопрос, ставший перед нами. Вопрос был тем более сложен, что, стоя на точке зрения необходимости избавиться от власти коммунистов во что бы то ни стало, какой-нибудь из путей необходимо было выбрать, и путь реальный, могущий дать результаты, а не только красивый жест. Наше положение было тем более трудно, что в Учредительном собрании нас было всего 15 членов (при общем числе, превышавшем тысячу). Значит, там мы были без влияния даже при исключении из него коммунистов, «самоустранившихся актом разгона», как говорили эсеры. С другой стороны, реальной силой располагали не мы, а правые, чуть не нас винившие в революции. Для эсеров мы были контрреволюционерами; для правых мы были революционерами; ни силой голосов, ни силой штыков мы не располагали; и не менее и те, и другие усиленно тянули нас в свою сторону.
Принципиальному республиканцу может показаться странным вопрос, о чём задумывались к.-д. Раз они заявляли себя республиканцами, то всякая мысль о монархии должна была быть ими отброшена. Но такие принципиальные республиканцы, кажется, только в России и водятся. В других местах считают, что форма правления – вопрос целесообразности, а не принципа. Так, русские журналисты-социалисты были в своё время очень поражены, когда встретили на границе французского министра-социалиста Тома и выслушали с его стороны по некоторым вопросам довольно резкое заявление: «сейчас я гость русского императора и мне неудобно об этом говорить».
Если подходить к вопросу с принципиальной стороны, то, несомненно, к.-д. после революции настолько же плохие республиканцы, как они были плохими монархистами до революции… Что касается вопроса о наследственном или выборном главе, то к.-д. считают этот вопрос принципиально совершенно второстепенным; для них это вопрос только целесообразности.

Что такое Учредительное собрание, что оно представляет собою без коммунистов и левых эсеров, какую роль оно может сыграть? Таковы были вопросы, ставшие перед ЦК.
В оценке Учредительного собрания мнения в ЦК мало расходились. Все были согласны с меткой характеристикой одного из членов ЦК (не помню сейчас, кого именно): «Учредительное собрание, председателем которого может быть на выбор Спиридонова или, в лучшем случае, Чернов – не Учредительное собрание».
Привыкшие к чрезвычайно серьёзному отношению к законодательству, мы просто были неспособны психологически воспринять то, что под видом и именем «земельного закона» было принято в первом и единственном заседании Учредительного собрания. Было и больно, и смешно.
Не было у нас разногласий и в том, что разогнанное Учредительное собрание не может дальше играть своей прямой роли. Исторический опыт показал, что только редкие из Учредительных собраний выполнили свою миссию. Обыкновенно их разгоняла исполнительная власть, располагавшая вооружённой силой, раз они по своему составу ей не подходили. Участь нашего Учредительного собрания была из обычных. Тот же исторический опыт говорил нам, что разогнанный орган народного представительства теряет свой моральный авторитет. Мы это видели и в России на примере двух государственных дум. Орган народного представительства силён, покуда его не осмеливаются трогать. А раз тронули, а народ не восстал, то его песня спета.
Не было у нас разногласий и в том, что без коммунистов и левых эсеров Учредительное собрание, как выразитель воли всего населения, перестаёт существовать. К этому заключению мы приходили не потому, чтобы коммунисты нам очень нужны были, а потому, что без них почти половина населения остаётся без представительства, а уж этого никуда не деваешь.
Одним словом, всё вело к тому, что Учредительного собрания, как такового, более не существует, и, максимум, что оно могло бы даже теоретически сделать, это – выбрать временную власть, назначить новые выборы и самораспуститься…
Будучи солидарны во всём предыдущем, мы сильно расходились в оценке того, может ли или нет разогнанное Учредительное собрание послужить знаменем, вокруг которого могло бы быть достигнуто объединение для борьбы с коммунистами.

Я считаю, что для Учредительного собрания счастье – что его разогнали. По составу и характеру своему Учредительное собрание могло бы только скомпрометировать себя, а вместе с собой и самую идею Учредительного собрания.

Вопрос о создании монархии, выдвинутый правыми, вызвал в ЦК гораздо больше дебатов…
К вопросу подходили не с точки зрения принципиальной, а с точки зрения целесообразности, причём прежде всего ставился вопрос, приемлема ли монархия для населения или нет.
Как оценить, чего хочет население? Если оценивать настроение населения по результатам выборов в Учредительное собрание, то выбором в большинстве эсеров оно как будто манифестировало свои республиканские чувства. Но, с другой стороны, было несомненно, что эсеры привлекали крестьян главным образом обещанием: земля «даром». Когда же большевики предложили землю не только даром, но и немедленно, то население очень охотно воспользовалось предложением и отнюдь не оказало сопротивления разгону органа народоправства во имя диктатуры.
Чувствует ли население истинную потребность в народоправстве, если оно охотно подчинится любой власти, готовой дать крестьянину землю и дать порядок?
На вопросе об оценке народных масс мнения сильно разошлись. Тут огромную роль играла личная психология отдельных членов ЦК. В особенности сильно сказывалась метаморфоза в членах ЦК с народническими взглядами. Как все народники, они идеализировали народ, и для них революция и печальный ход войны были невероятным ударом. Они так верили в особенно высокие качества «народа», и вдруг они видели дезертирство с фронта, бесчеловечные расправы с офицерством, прекращение работы на заводах, разнузданность, одним словом всё то, что является изнанкой революции. Ярые сторонники «победы до конца» и «Дарданелл» в интересах крестьянства, они убедились, что крестьянин не дорос, чтобы понимать свои интересы…
Это разочарование кадетов-народников сильно сказывалось. Большинство из них было обычно в левом крыле. Теперь разочарование вызвало в них реакцию, и некоторые из них сильно метнулись вправо. У них стала развиваться мысль, что, если широкая народная масса не понимает необходимости в её собственных интересах довести войну до конца, то это надо сделать, не считаясь с её волей, не останавливаясь перед восстановлением монархии…
…стал вопрос, что же мы, к.-д., за партия: либеральная или демократическая. П. И. Новгородцев доказывал, что английские либералы давно отошли от абсолютного принципа невмешательства государства в отношения между капиталом и трудом, что мы – партия либеральная, и на этот путь мы должны твёрдо стать, стать партией с более широким диапазоном, наподобие английской либеральной партии. В нашей среде ясно вырисовывалось новое ответвление – национал-либералов. Это либеральное течение естественно легко мирилось с монархией.
…возник вопрос о диктатуре, имевшей впоследствии роковое значение в Омске. Диктатор будет, утверждали одни. Откуда возьмётся он, спрашивали другие – Из-под земли, да явится, отвечали им.
Правые ждали ответа. Надо было его им дать. Нужно было решить прежде всего вопрос, останемся мы на почве программы, то есть республиканцами, или нет в случае восстановления правыми монархии. Решила вопрос очень удачная постановка его профессором К.
«Мы – партия реальной политики, признающая необходимость своего участия в органической государственной работе. Если правые создадут «приличную» монархию, то мы будем иметь возможность работать, оставаясь республиканцами. Если же они создадут монархию «неприличную», то она безнадёжна, вредна, а потому мы тем более, в противовес ей, должны оставаться республиканцами. Предоставим поэтому всё это дело правым».
…М. просил меня передать ЦК, заметив, что он кадетов не понимает. «Вы обязаны, говорил он, помочь правым создать монархию. Иначе её создадут они одни и повесят не только нас, но и вас».
Рецепт создания монархии оказался, однако, и для правых не так прост. Для монархии нужен определённый кандидат. На этом они и споткнулись. По доходившим до нас сведениям, они последовательно отвергли кандидатуры Николая Второго и Великого князя Николая Николаевича и, получив отказ Михаила Александровича, остановились на кандидатуре цесаревича Алексея с регентством при нём. Эта идея оказалась для правых наиболее приемлемой, но, когда подошли к вопросу, кому быть регентами, рознь у них пошла такая, что и от этого им пришлось отказаться.
Много позднее было запрошено справа, как отнёсся бы ЦК к тому, если бы Михаил Александрович издал манифест о том, что он в своё время отказался от власти впредь до решения вопроса Учредительным собранием, что он передал власть Временному правительству с тем, чтобы оно созвало Учредительное собрание; так как Учредительное собрание разогнано и временного правительства нет, тот он берёт обратно власть в свои руки в качестве Верховного Правителя с тем, чтобы созвать Учредительное собрание и ему предоставить окончательно решить все вопросы. Но не успел ЦК не только ответить, но даже обсудить вопрос, как надвигавшаяся с юга армия начала отступать, и ставка на монархию оказалась не более основательной, чем ставка на Учредительное собрание.
...

При подготовке к конференции в ЦК возник вопрос, не следует ли поставить на её обсуждение вопрос об отношении к §13. Этот параграф под злополучным числом гласил при основании партии, что Россия должна быть «парламентарным государством» - форма правления не предопределялась. Немного спустя, когда вырисовалась, после подавления революции 1905 года, объективно монархическая форма правления, параграф был изменён и гласил, что Россия должна быть «парламентарной монархией». Наконец, на VI съезде, созванном после февральской революции 1917 года, §13 стал гласить, что Россия должна быть «парламентарной республикой».

Теперь к этому вопросу, который, как я уже писал, имеет для нас второстепенное, а для широких кругов преувеличенно большое значение, опять собирались подойти, и это подняло настолько страстные прения, что нарушило даже обычный порядок решения дел. Нормально вопросы в ЦК не голосовались, а при решении их довольствовались резюме председателя, находившего среднее, приемлемое для всех решение. Тут было предложено поставить вопрос на голосование. При голосовании голоса разделились почти пополам. Вопрос был снят.

…почувствовавшийся раскол ясно говорил за то, что объединение в одну организацию всех антикоммунистов от правых до эсеров было бы фантастическим предприятием. Само собой напрашивалось создание двух организаций, мостом между которыми могли бы служить кадеты.

Такие две организации и создались: одна – «Союз возрождения», другая – «Правый центр». ЦК разрешил своим членам участвовать как в той, так и другой организации в зависимости от их настроений. Сам Комитет, как таковой, продолжал только свою партийную работу, учитывая, как информацию, то, что доходило до него из той и другой организации. Кто из членов ЦК участвует в этих организациях, за исключением 2-3 человек, участие которых явствовало из их информационных докладов, ЦК было неизвестно. Некоторые, по-видимому, участвовали в обеих.

Основные цели обеих организаций были одинаковыми: воссоздание единой России; борьба с Советской властью, восстановление фронта против Германии. Пути были разные: «Союз возрождения» стоял за путь народоправства, а «Правый центр» за восстановление монархии.

Через некоторое время, однако, в ЦК было доложено, что в «Правом центре» обнаружено закулисное соглашение правых с немцами…

Разрешение ЦК своим членам состоять в любой из этих двух организаций, одной – монархической и другой – республиканской, а равно отказ ЦК от постановки перед съездом вопроса об изменении §13 показывают, что распространившееся впоследствии убеждение, будто партия к.-д. вновь стала монархической, ни на чём не основано. Была лишь у многих членов ЦК уверенность, что так или иначе диктатор неизбежно явится. Если бы это случилось, то ЦК считал, что к этому явлению надо будет отнестись не как к враждебному, а как к исторически объективно неизбежному, и нужно будет принимать меры к тому, чтобы диктатура повела к созыву Учредит. Собрания. О том, чтобы «создать диктатора», никогда, при мне, по крайней мере, и речи не было: уровень развития нашего ЦК был слишком высок, чтобы выдвигать подобные задачи.
...
В ЦК… прошло обсуждение вопроса об отношении к возникновению в Киеве независимого от ЦК главного комитета партии и переходе его на немецкую ориентацию в связи с воцарением Скоропадского.

К Жардецкому я зашёл познакомиться, как к председателю местного комитета к.-д… Из беседы с ним выяснилось, что он твёрдо стоит за монархию и держится определённо германской ориентации.

Отрицательное отношение партии к федерации было в своё время прекрасно формулировано в труде покойного Кокошкина. В основе этого отрицательного отношения лежала неприемлемость искусственного предварительного раздробления частей России, без чего Великороссия, получая равные права с какой-нибудь Грузией, имела бы вес далеко не в пропорции со своим значением.
Теперь, когда об искусственном дроблении думать не приходилось, а, наоборот, от большевиков освободилась Украина и могли освобождаться отдельные области, естественно возникал вопрос о возможном федерировании отдельных областей…
…отделение Украины, ставшее в то время совершившимся фактом, неожиданно оказалось психологически очень полезным. Никогда раньше москвич не думал, откуда берётся сахар и хлеб. Оставшись, с отделением Украины, сразу без сахара и с большим трудом получая хлеб с востока, рядовой москвич заговорил вдруг об Украине… Москвичу стало ясно до очевидности, насколько нужна ему Украина. C другой стороны, мы получали совершенно такие же сведения с Украины. Там остались без ситца, без сапог, без самоваров, без ножевого и другого товара и стали тосковать по центральной России. Элементарнейшие требования жизни стали уяснять широким массам и тут и там, насколько отдельные части России нужны друг другу.



Василий Галин о красном и белом терроре. Часть III: «Русский бунт»

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

«Русский бунт» и сопровождавшее его стихийное насилие в 1917 г. точно так же, как и в 1905 г., были разбужены либерально-демократической революцией.
Наглядную картину «русского бунта» 1905 г. рисуют письма саратовского губернатора П. А. Столыпина своей жене: «В уездах все та же пугачевщина, каждый день несколько убитых и раненых. Точно война…» «Пугачевщина растет – все уничтожают, а теперь еще и убивают… Войск совсем мало, и я их так мучаю, что они скоро совсем слягут. Всю ночь говорил по аппарату… с разными станциями и рассылал пулеметы. Сегодня послал в Ртищево 2 пушки. Слава Богу, охраняем еще железнодор. путь. Приезжает от Государя ген. ад. Сахаров. Но чем он нам поможет, когда нужны войска – до их прихода если придут, все будет уничтожено. Вчера в селе Малиновка осквернили Божий храм, в котором зарезали корову и испражнялись на образе Николая Чудотворца. Другие деревни возмутились и вырезали 40 человек. Малочисленные казаки зарубают крестьян, но это не отрезвляет…» Спустя несколько дней Столыпин снова пишет: «Кажется, ужасы нашей революции превзойдут ужасы французской. Вчера в Петровском уезде во время погрома имения Аплечева казаки (50 чел.) разогнали тысячную толпу. 20 убитых, много раненых. У Васильчиков 3 убитых, еще в разных местах 4». «Дни идут плохо. Сплошной мятеж: в пяти уездах. Почти ни одной уцелевшей усадьбы. Поезда переполнены бегущими… Войск мало и прибывают медленно. Пугачевщина!…»
[Читать далее]П. Столыпин в своих письмах снова и снова возвращался к теме «русского бунта»: «Соседние деревни терроризированы, так как и их хотели сжечь, если они не примкнут к движению. Помещики в панике отправляли в город имущество, жен и детей. В других уездах тоже вспыхивает то тут, то там. Еле поспеваешь посылать войска, которых мало. И долго ли еще можно рассчитывать на войска после «Потемкина»? А господа земцы готовят сюрприз: врачи в Балашовском уезде решили, что недовольны тем, что я не исполнил их требования, и все с 15 июля выходят в отставку – бросают больницы, амбулатории, уходят все 40 фельдшеров. К ним присоединяются 3 уезда, а затем, вероятно, вся губерния».
П. Столыпин одновременно описывает методы борьбы с «крестьянским бунтом»: «Все село почти сидело в тюрьме по моим постановлениям… Я занял два дома наиболее виновных казаками, оставил там отряд оренбуржцев и учредил в этом селе особый режим». Активность Столыпина в подавлении беспорядков далеко не в последнюю очередь привела его на пост министра внутренних дел. Уже 11 июля 1906 г. Столыпин рассылал всем губернаторам телеграммы: «Борьба ведется не против общества, а против врагов общества. Открытые беспорядки должны встречать неослабный отпор. Революционные замыслы должны преследоваться всеми законными средствами»… «Дабы не препятствовать умиротворению страны и спокойному ожиданию реформ, строго следить за населением, не разрешая ему ни собраний, ни митингов, возбуждающих к противозаконным деяниям».
14 августа 1906 г. Николай II писал Столыпину: «Непрекращающиеся покушения и убийства должностных лиц и ежедневные дерзкие грабежи приводят страну в состояние полной анархии. Не только занятие честным трудом, но даже сама жизнь людей находится в опасности. Манифестом 9 июля было объявлено, что никакого своеволия или беззакония допущено не будет, а ослушники закона будут приведены к подчинению царской воле. Теперь настала пора осуществить на деле сказанное в манифесте. Посему предписываю Совету министров безотлагательно представить мне: какие меры признает он наиболее целесообразными принять для точного исполнения моей непреклонной воли об искоренении крамолы и водворении порядка. P. S. По-видимому, только исключительный закон, изданный на время, пока спокойствие не будет восстановлено, даст уверенность, что правительство приняло решительные меры, и успокоит всех».
«Вот будничный фон того периода. 1 мая 1906 года убит начальник петербургского порта вице-адмирал К. Кузьмич. 14 мая не удается покушение на коменданта Севастопольской крепости генерала Неплюева, убиты семь человек, в том числе двое детей, Всего в мае убито 122 человека, в июне – 127. В июле – восстание в Кронштадте. 2 августа боевики Ю. Пилсудского провели в Польше ряд терактов… Убито 33 солдата и полицейских.
14 августа в Варшаве убит генерал-губернатор Н. Вонлярский.
15 августа группа боевиков… стала разъезжать по Москве и расстреливать стоявших на посту городовых». В 1906-1909 гг. от рук террористов погибло 5946 должностных лиц. За тот же период к смерти было приговорено не более 5086 человек…
По другим данным, военно-полевыми судами с 1905 г. по март 1909 г. приговорено к смертной казни 4797 человек, повешено и расстреляно 2353-2825 человек. В то время как только в 1906 г. революционеры совершили убийство 1126 официальных лиц (еще 1506 человек было ранено), в 1907 г. эти цифры удвоились. Приводятся и другие цифры: в 1905-1907 гг.- 9000 жертв революционеров, в период с 1908 г. до середины 1910 г.- еще 7600 жертв. (Федоров Б. Г. Петр Столыпин и Ruud С. А., Stepanov S. A. Fontanka 16, Montreal, 1999, p. 278).
Шульгин в связи с этим писал про Столыпина: «Он понимал, что несвоевременная жалость есть величайшая жестокость, ибо та жалость, понимается как трусость, окрыляет надежды, заставляет бунт с еще большей свирепостью бросаться на власть, и тогда приходится нагромождать горы трупов там, где можно было бы обойтись единицами. Он сурово наказывал, чтобы скорее можно было бы пожалеть… Он был русский человек… Сильный и добрый…» Сам Столыпин говорил с думской трибуны: «Господа, в ваших руках успокоение России, которая, конечно, сумеет отличить кровь, о которой так много здесь говорилось, кровь на руках палачей от крови на руках добросовестных врачей, применяющих самые чрезвычайные, может быть, меры с одним только упованием, с одной только надеждой, с одной верой – исцелить трудно больного».
«Крестьянский бунт» 1905 г. был широко поддержан в армии и особенно флоте. Так, Свеаборгское восстание сопровождалось поразительной жестокостью, некоторых офицеров бросили в котлы с кипящей водой. П. Столыпин потребовал, чтобы всех связанных с восстанием лиц (примерно 1200 человек), в том числе гражданских, судил военный суд… «Из ведения обычных судебных инстанций изымались дела гражданских лиц, совершивших преступные деяния «настолько очевидные, что нет надобности в их расследовании». На рассмотрение таких дел отводилось не более 48 часов, приговор приводился в исполнение по распоряжению командующего округом в течение 24 часов. В состав судов назначались строевые офицеры». Витте возмущенно писал по этому поводу: «Подобный суд недопустим в стране, в которой существует хотя бы тень гражданственности и закономерного порядка».
Другим примером стал бунт на Сибирской железной дороге в выводимой после русско-японской войны из Маньчжурии русской армии. В начале февраля 1906 года благодаря энергичным действиям карательных войск порядок был восстановлен. «Задача, казавшаяся столь трудной и опасной, - вспоминал Редигер, - была разрешена гладко и просто, с ничтожными силами. Главная заслуга в этом деле принадлежала лично ему (Меллеру-Закомельскому), так как только при его характере палача можно было столь систематическим бить и сечь вдоль всей дороги, наводя спасительный ужас на все эти бунтующие и бастующие элементы».
А вот как описывал Милюков 14 декабря 1905 г. подавление революции в Москве: «В древней столице России происходят невероятные события. Москву расстреливают из пушек. Расстреливают с такой яростью, с таким упорством, с такой меткостью, каких ни разу не удостаивались японские позиции. Что случилось? Где неприятель?»… «Если восстановить порядок можно, только приставив к каждому обывателю солдата с ружьем и поставив у каждого дома пушку, то, значит, солдаты и пушки охраняют не тех, кого следует. Если все против власти, это значит, что власть против всех… Вот почему эта власть принуждена напрягать всю свою силу, чтобы произвести самое маленькое действие. Вот почему она ставит свои пушки на пустой площади и стреляет целыми часами вдоль пустых улиц. Вот почему она не может овладеть человеком, не разрушив пушечными гранатами дома, в котором он находится». Еще Монтескье выразил в притче, что это значит: «Человек хочет достать яблоко. Для этого он рубит дерево. Вот вам определение деспотии».
Милюков был отчасти прав: именно царский режим всей своей эгоистично-недальновидной политикой завел общество в тупик и не оставлял другого выхода, кроме революции. Так, например, уже с конца XIX века «постоянно наблюдался рост числа крестьянских восстаний и бунтов. В 1900-1904 гг. таких событий было отмечено 1205 (столько же, сколько за предыдущие 20 лет). Затем в 1905-1907 гг. их число достигло в среднем 8,6 тысяч в год! Более 70% из них были связаны с земельными отношениями, и главным требованием крестьян был захват помещичьих земель. За эти три года было сожжено и уничтожено около 4000 имений». Витте, в свою очередь, писал: «Я уверен, что история заклеймит правление императора Николая при Столыпине за то, что это правительство до сих пор применяет военные суды, казнит без разбора и взрослых и несовершеннолетних, мужчин и женщин, что политическим преступлениям, имевшим место даже два, три, четыре и даже пять лет тому назад, когда всю Россию свел с ума бывший правительственный режим до 17 октября и безумная война, затеянная императором Николаем II». В. Коковцев в эмиграции, со своей стороны, издал два тома воспоминаний, которые по отношению к царю и его ближайшему окружению могли бы служить настоящим обвинительным актом. Как ни странно, но, по сути, с Коковцевым, Витте и Милюковым был согласен и Столыпин, который сразу после прихода к власти приступил к крестьянской и государственной реформам. Но ни одна реформа невозможна до тех пор, пока в стране не наступит успокоение, мирное строительство невозможно на действующем вулкане, стихия должна была быть загнана в берега нормальной созидательной жизни любыми средствами.
Наряду с царским режимом радикальные либералы и социалисты полностью разделяют ответственность за взрыв стихийного «крестьянского бунта» и за его жертвы, поскольку именно они спровоцировали, организовали и питали его…
«Крестьянский бунт» вызванный Первой русской революцией 1905-1907 гг., был подавлен за счет сравнительно небольшого количества жертв, особенно по сравнению с революцией и Гражданской войной 1917-1921 гг. Но первая русская революция принципиально отличалась от рассматриваемого времени. Если в 1902 г., когда «крестьяне в различных местностях бунтовали и требовали земли, бывший в то время в Харькове губернатором князь Оболенский вследствие крестьянских беспорядков произвел всем крестьянам усиленную порку, причем лично ездил по деревням и в своем присутствии драл крестьян», то в 1917 г. Оболенский не смог выйти бы даже из Харькова – ведь уже к Февральской революции деревня за счет дезертиров была поголовно вооружена и радикализована тремя годами изнурительной и кровавой Первой мировой войны. Крестьяне, одетые в солдатские шинели, привыкли к смерти и худо-бедно научились воевать, и их как крестьян начала века уже невозможно было безнаказанно драть, расстреливать из пушек или разгонять казаками.
Именно поэтому «крестьянский бунт», вспыхнувший в феврале 1917 г., коренным образом отличался от того, который стал движущей силой первой русской революции. В 1905-1907 гг. крестьянство проявило поразительную организованность и культуру: в ходе уничтожения около 3 тыс. поместий (15% их общего числа в России) практически не было случаев хищения личных вещей и насилия в отношении владельцев и их слуг. Так, английский историк русского крестьянства Т. Шанин писал: «Поджоги часто следовали теперь особому сценарию. Решение о них принималось на общинном сходе, и затем при помощи жребия выбирались исполнители из числа участников схода, в то время как остальные присутствующие давали клятву не выдавать поджигателей… Крестьянские действия были в заметной степени упорядочены, что совсем не похоже на безумный разгул ненависти и вандализма, который ожидали увидеть как враги крестьян, как и те, кто превозносил крестьянскую жакерию… Крестьянские выступления России оказались непохожими на образ европейской жакерии, оставленный нам ее палачами и хроникерами». Выводы Т. Шанина подкрепляются воспоминаниями меньшевика Мартынова: «Помню, как во время революции 1905 года у меня раз завязалась в вагоне беседа с каким-то пассажиром французом. «Удивительно благодушный ваш народ! – говорил он мне. - Если бы у нас во Франции разыгралась такая революция, то уже успели бы пролиться реки крови…»
Но в феврале 1917 г. «крестьянский бунт» был уже другим, он сопровождался вспышкой массового, дикого, стихийного насилия. Грациози объясняет его тем, что в крестьянской массе «по-прежнему сохранялось крепкое ядро первобытной дикости, реалистически изображенное в повестях Бунина. Вспомним, к примеру, его суходольцев, «шутки ради заживо освежевавших помещичьего быка». Очевидно, сильные социальные сдвиги высвободили эту «первобытность», многие крестьяне вели себя подобно своим предкам, шедшим за Разиным или Булавиным». Палеолог писал накануне Февральской революции: «На какую ни стань точку зрения, политическую, умственную, нравственную, религиозную, - русский представляет собой всегда парадоксальное явление чрезмерной покорности, соединенной с сильнейшим духом возмущения. Мужик известен своим терпением и фатализмом, своим добродушием и пассивностью, он иногда поразительно прекрасен в своей кротости и покорности. Но вот он вдруг переходит к протесту и бунту. И тотчас же его неистовство доводит его до ужасных преступлений и жестокой мести, до пароксизма и дикости». Шульгин писал: «Что может быть ужаснее, страшнее, отвратительнее толпы? Из всех зверей она – зверь самый низкий и ужасный, ибо для глаза имеет тысячу человеческих голов, а на самом деле одно косматое, звериное сердце, жаждущее крови…»
А. Деникин после своего ареста Временным правительством и корниловского мятежа вспоминал: «Меня они – эти тыловые воины – почти не знали. Но все, что накапливалось годами, столетиями в озлобленных сердцах против нелюбимой власти, против неравенства классов, против личных обид и своей по чьей-то вине изломанной жизни, - все это выливалось теперь наружу с безграничной жестокостью». «Теперь я увидел яснее подлинную жизнь и ужаснулся. Прежде всего – разлитая повсюду безбрежная ненависть – и к людям, и к идеям. Ненависть ко всему, что было социально и умственно выше толпы, что носило малейший след достатка, даже к неодушевленным предметам – признакам некоторой культуры, чуждой или недоступной толпе. В этом чувстве слышалось непосредственное, веками накопившееся озлобление, ожесточение тремя годами войны, воспринятая через революционных вождей истерия. Ненависть с одинаковой последовательностью и безотчетным чувством рушила государственные устои, выбрасывала в окно вагона «буржуя», разбивала череп начальнику станции и рвала в клочья бархатную обшивку вагонных скамеек».
В конце 1917 – начале 1918 г., еще до введения красного террора, волна дикого стихийного насилия, едва прикрытая сверху революционными лозунгами, захлестнула страну…
Именно характер «крестьянского бунта» стал основой невероятной жестокости «крестьянской армии, одетой в солдатские шинели», по отношению к офицерам... С. Волков… пишет: «Там, где большевикам оказывалось сопротивление или их власть была непрочной (Новороссия, Крым, Дон, Кубань, Северный Кавказ, Сибирь, Средняя Азия), офицеры, с одной стороны, имели возможность организоваться и принять участие в борьбе, но с другой – именно здесь в первой половине 1918 года офицерам было находиться наиболее опасно». То есть С. Волков признает, что для белых большую угрозу, чем большевики, представлял то самое «неофицальное», стихийное насилие «русского бунта».
Пройдут всего 2-3 года, и то же самое крестьяне будут делать с большевиками, которые попытаются навести в стране порядок после 6-7 лет непрерывной тотальной войны. Большевиков будут замораживать, сжигать, забивать молотками, распиливать, сдирать с них кожу и т. д. Будут использоваться самые изощренные методы пыток и казней. Даже Деникин отметит, что «расправы с большевистскими властями носили характер необыкновенно жестокий…»
Причины этой дикой ненависти и жестокости Витте задолго до революции объяснял не национальными особенностями русского народа, как Бунин, Грациози или Палеолог, а влиянием объективных политэкономических законов. Витте указывал, что до революции «крестьянство находилось вне сферы гражданских и других законов… На крестьянина установился взгляд, что это, с юридической точки зрения, не персона, а полуперсона. Он перестал быть крепостным помещика, но стал крепостным крестьянского управления… Вообще его экономическое положение было плохо, сбережения ничтожны…» «Когда он (крестьянин) не может ни передвигаться, ни оставлять свое, часто беднее птичьего гнезда, жилище без паспорта, выдача которого зависит от усмотрения, когда, одним словом, его быт в некоторой степени похож на быт домашнего животного – с той разницей, что в жизни домашнего животного заинтересован владелец, ибо это его имущество, а Российское государство этого имущества имеет при данной стадии развития государственности в излишке, а то, что имеется в излишке, или мало, или совсем не ценится… Но, конечно, если государственная власть считала, что для нее самое удобное держать три четверти населения не в положении людей граждански равноправных, а в положении взрослых детей (существ особого рода), если правительство взяло на себя роль, выходящую из сферы присущей правительству в современных государствах, - роль полицейского попечительства, то рано или поздно правительство должно было вкусить прелести такого режима». Витте пророчески заключал: «Несытое существо можно успокоить, давая пищу вовремя, но озверевшего от голода уже одной порцией пищи не успокоишь. Он хочет отомстить тем, кого правильно или неправильно, но считает своими мучителями…» К аналогичным выводам приходит и Деникин: «Бесспорно… что аграрная реформа запоздала. Долгие годы крестьянского бесправия, нищеты, а главное – той страшной духовной темноты, в которой власть и правящие классы держали крестьянскую массу, ничего не делая для ее просвещения, не могли не вызвать исторического отмщения».
При этом Грациози совершенно справедливо указывает на то, что «плебейская» жестокость взрыва может объясняться предварительной маргинализацией этих людей». О том же писал Троцкий, соглашаясь с Каутским: «Одну из причин крайне кровавого характера революционной борьбы… (он) видит в войне, в ее ожесточающем влиянии на нравы. Совершенно неоспоримо». С одной стороны, маргинализация была вызвана методами ведения войны, примененными немцами и австрийцами: «В некоторые приграничные русские города вступили немцы или австрийцы. Поведение их было неописуемо – массовый грабеж, расстрелы заложников, насилия над женщинами. В Ченстохове было расстреляно 18 человек, богатейший Ясногорский монастырь был разграблен и осквернен. В официальном сообщении главного управления Генерального штаба России сухо перечислялись только считанные злодеяния, совершенные по приказу немецкого командования: «Когда президент города Буковинский, собрав с населения по приказу генерала Прейскера 50 тысяч рублей, вручил их немцам, то был тотчас же сбит с ног, подвергнут побоям ногами и истерзанию… Когда же один из сторожей магистрата подложил ему под голову свое пальто, то был расстрелян тут же у стены. Губернский казначей Соколов был подвергнут расстрелу после того, как на вопрос, где деньги, ответил, что уничтожил их по приказанию министра финансов, в удостоверение чего показал телеграмму». Местных жителей расстреливали на каждом шагу – «трупы лежат неубранными на улицах и в канавах… За нарушение каждого постановления генерала Прейскера приказано расстреливать десятого». «В первые недели войны немцы стали применять разрывные пули дум-дум, запрещенные Гаагской конвенцией. Мирные города беспощадно обстреливались из тяжелых орудий. Тот же Калиш перед уходом немцев был разгромлен артиллерийским огнем, сотни жителей погибли…»
С другой стороны, маргинализация была вызвана огромными людскими потерями во время войны. Солдаты и народ пришли к выводу что сотнями тысяч их жизней жертвуют бесцельно, что их жизнь не стоит ничего, соответственно, и они перестали ценить чужую жизнь. Даже английский представитель А. Нокс замечал: 5 ноября 1916 г.: «Без аэропланов и гораздо более мощных орудий, снарядов к ним, а также умения все это использовать посылать русскую пехоту против германских оборонительных линий представляет собой бойню, бессмысленную бойню». Офицеры посылали солдат на смерть, и поэтому именно офицеры ассоциировались у солдата с теми силами, которые сделали их заложниками войны. А в это время по столице распространялись слова Распутина: «Слишком много мертвых, раненых, вдов, слишком много разорения, слишком много слез… Подумай о всех несчастных, которые более не вернутся, и скажи себе, что каждый из них оставляет за собой пять, шесть, десять человек, которые плачут… А те, которые возвращаются с войны, в таком состоянии… Искалеченные, однорукие, слепые!… В течение более двадцати лет на русской земле будут пожинать только горе».
И когда пришел их час, солдаты стали мстить за все сразу – и за свои крестьянские и солдатские обиды… ЧКК пишет:
«Позволим себе привести выдержку из удивительно проницательного письма одного молодого капитана, написанного еще в марте 1917 года по поводу отношения к революции и его полку: «Между нами и солдатами – бездонная пропасть. Для них мы есть и останемся «барами». Для них то, что произошло, не политическая революция, а революция социальная, из которой они вышли победителями, а мы – побежденными. Они говорят нам: «Прежде вы были барами, а теперь наш черед барствовать!» Они чувствуют, что пришла пора реванша за века рабства». А. Колчак писал: «Обезумевший дикий (и лишенный подобия) неспособный выйти из психологии рабов народ». О революции как восстании рабов говорил и Керенский…