July 21st, 2019

Василий Галин о красном и белом терроре. Часть IV

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

Большевики, на волне стихии придя к власти, для того чтобы сохранить власть, были вынуждены с первых же дней предпринимать отчаянные попытки подавить эту маргализованную, частично организованную стихию и загнать ее в берега. При этом им приходилось не только гасить пожар, но одновременно и, наоборот, разжигать его из-за необходимости принудительными мерами обеспечить снабжение городов и армии продовольствием, вести войну против интервентов и белых армий. И очередная волна «стихии» во время Гражданской войны поднялась с новой еще большей силой. У. Черчилль писал о том времени: «Те же самые картины смятения и напряженных боев повторялись с теми или другими изменениями повсюду, где только сталкивались большевистские и антибольшевистские войска. Убийства и анархия, грабежи и репрессии, восстания и подавления бунтов, измены и резня, слабые попытки вмешаться в неслыханные кровопролития – все это происходило на обширной территории от Белого до Черного моря. Во всей стране никто не знал, что делать, за кем идти. Никакие организации не в силах были противостоять этому всеобщему разложению, жестокость и страх господствовали над стомиллионным русским народом в создавшемся хаосе».
Вплоть до конца 1919 г. насилие и жестокость носили не столько организованный, сколько стихийный характер – не большевики вели массы за собой, а сами едва поспевали за массами. И именно в этот «первый период войны – практически в течение всего 1918 г. - в плен обычно не брали, особенно офицеров. Захваченных тут же расстреливали, часто после диких издевательств». Только в 1919-1920 гг. постепенно наступило относительное равновесие сил, а в плен белые и красные стали брать лишь с середины 1919 г. Деникин вспоминал: «Только много времени спустя, когда советское правительство, кроме своей прежней опричнины, привлекло к борьбе путем насильственной мобилизации подлинный народ, организовав Красную Армию, когда Добровольческая армия стала приобретать формы государственного учреждения с известной территорией и гражданской властью, удалось мало-помалу установить более гуманные и человечные обычаи, поскольку это вообще возможно в развращенной атмосфере гражданской войны. Она калечила жестоко не только тело, но и душу».
[Читать далее]После того как большевики укрепили свою власть, с конца 1920 г., они с такой же энергией и беспощадностью стали подавлять крестьянский бунт, остатки «плебейской революции», с какой сама эта крестьянская революция творила насилие и разбой. Если бы в 1917 г. большевики только попробовали встать на пути крестьянской стихии, она бы сдунула большевиков – точно так же, как сдунула Керенского и кадетов. У большевиков было еще меньше шансов, чем у Николая II, Керенского или армии, остановить «крестьянский бунт». Не они создали и разбудили стихию. Они ее возглавили, чтобы, окрепнув за счет нее, потом иметь возможность вогнать стихию в берега. С начала свертывания иностранной интервенции, в конце 1919-го – начале 1920 г., постепенно наступит четвертый этап Гражданской войны. Красная Армия получит возможность перевести часть войск с самоснабжения на тыловое обеспечение, что существенного гасит волну стихийного террора. На фронт начинают приходить кадровые части Красной Армии, сформированные из пролетариата промышленных центров. На этом этапе, несмотря на отдельные вспышки порой чрезвычайного насилия, стихийный террор начинает затухать.
Беспощадная война большевиков с «крестьянским бунтом» стала предметом различных политических спекуляций. Так, Грациози подает ее как войну государства против своего народа; другие говорят о ней как о войне большевиков против крестьянства. М. Бернштам пишет: «Источники насчитывают сотни восстаний (против большевиков) по месяцам сквозь всю войну 1917-1922 годов. Л. Спирин: «С уверенностью можно сказать, что не было не только ни одной губернии, но и ни одного уезда, где бы не происходили выступления и восстания населения против коммунистического режима». Деникин утверждает, что «таким же всеобщим, стихийным настроением была ненависть к большевикам. После краткого выжидательного периода, даже после содействия, которое оказывали немногие, впрочем, повстанческие отряды в начале 1919 года вторжению на Украину большевиков, украинское крестьянство стало в ярко враждебное отношение к советской власти. К власти, приносившей им бесправие и экономическое порабощение; к строю, глубоко нарушавшему их собственнические инстинкты, теперь еще более углубленные; к пришельцам, подошедшим к концу дележа «материальных завоеваний революции» и потребовавшим себе крупную долю…»
Достоинством Деникина является то, что, несмотря на пассажи в сторону большевиков, он пытается сохранить объективность и уже на следующей странице пишет об истинных причинах «крестьянского бунта»: «Шесть режимов, сменившихся до того на Украине, и явная слабость всех их вызвали вообще в народе обострение тех пассивно-анархических тенденций, которые были в нем заложены извечно. Вызвали неуважение к власти вообще, независимо от ее содержания. Безвластие и безнаказанность таили в себе чрезвычайно соблазнительные и выгодные перспективы, по крайней мере, на ближайшее время, а власть, притом всякая, ставила известные стеснения и требовала неукоснительно хлеба и рекрутов. Борьба против власти как таковой становится со временем главным стимулом махновского движения, заслоняя собой все прочие побуждения социально-экономического характера. Наконец, весьма важным стимулом повстанческого движения был грабеж. Повстанцы грабили города и села, буржуев и трудовой народ, друг друга и соседей. И в то время, когда вооруженные банды громили Овруч, Фастов, Проскуров и другие места, можно было видеть сотни подвод, запружавших улицы злополучного города с мирными крестьянами, женщинами и детьми, собирающими добычу».
В тылу самой деникинской армии депутаты от черноморских крестьян обращались к Коттону: «Мы не побоялись ваших пулеметов и пушек, которыми вы снабжали Деникина для борьбы с безоружными крестьянами, так неужели вы думаете, что теперь мы, завладев этими вашими пушками и пулеметами, побоимся ваших угроз? Знайте, что мы до тех пор не прекратим борьбы, пока не установим свою крестьянскую власть на всем Черноморье… И никакие иностранцы не смогут помешать нам… Генерал Коттон… был видимо смущен. Привыкнув на территории Добрармии к выражениям почтительной благодарности, он впервые столкнулся и ознакомился с настроениями того русского народа, от имени которого с ним до сего времени разговаривали генералы и бывшие губернаторы дореволюционного режима. Враждебное отношение русских к всемогущим бывшим союзникам было для него полной неожиданностью». Одновременно крестьяне Черноморья принимают декларацию: «Большевизм объективно осужден на поражение, грядущая реакция несет с собой старое рабство народу… Города экономически разорены и потеряли свое былое значение. Пролетариат вследствие полного разрушения промышленности распылился и перестал быть грозной ведущей силой первого периода революции. Деревня фактически никем не покорена - она никого не признает. Крестьянство не раздавлено, не деморализовано и не хочет идти ни за черными, ни за коммунистическими знаменами. Овладеть деревней механически невозможно. Отнять «землю и волю» никому не под силу».
Здесь непривычную для него объективность демонстрирует И. Бунин, который прямо и непосредственно наблюдал «русский бунт». Он записал в дневнике 5 мая 1919 года: «…Мужики… на десятки верст разрушают железную дорогу. Плохо верю в их «идейность». Вероятно, впоследствии это будет рассматриваться как «борьба народа с большевиками»… дело заключается… в охоте к разбойничьей, вольной жизни, которой снова охвачены теперь сотни тысяч…» Свидетель событий М. Пришвин приходит к выводу: «Крестьянин потому идет против коммуны, что он идет против власти». Пристально исследовавший данный вопрос В. Кожинов приходит к выводу: «Объективное изучение хода событий 1918-1921 годов убеждает, что народ сопротивлялся тогда не столько конкретной «программе» большевиков, сколько власти как таковой, любой власти».
Деникин пишет: «Как бы то ни было, всеобщий популярный лозунг повстанцев, пронесшийся от Припяти до Азовского моря, звучал грозно и определенно: «Смерть панам, жидам и коммунистам!» Махновцы к этому перечню прибавляли еще и «попов», а понятие «пан» распространяли на всех «белогвардейцев», в особенности на офицеров». «Офицеры служили предметом «особого внимания» и разного рода бандитских формирований, особенно махновцев… каждый строевой офицер предпочитал смерть махновскому плену. После взятия Бердянска махновцы два дня ходили по дворам, разыскивая офицеров, и тут же их расстреливая, платя уличным мальчишкам по 100 рублей за найденного… Непримиримая ненависть Махно к офицерам оставалась неизменной». То же самое происходило в колчаковской Сибири: «По Сибири пронеслась волна крестьянских восстаний, вызванных, вероятно, в равной мере как преступлениями местной власти, так и воздействием рассосавшихся по краю красногвардейцев и их советской и эсеровской пропагандой. Восстания эти чередовались с жестокими усмирениями карательных отрядов. Восставшие не имели ни ясных лозунгов, ни определенных целей. Писали иногда на знамени своем такие кабалистические изречения, как «за царя и советскую власть», но были одинаково враждебны к существовавшей власти». Непосредственный участник Гражданской войны в Сибири А. Будберг писал уже 1 сентября 1919 года: «Теперь для нас, белых, немыслима партизанская война, ибо население не за нас, а против нас».
«В соответствии с духом времени и практикой Первой мировой войны порки сопровождались уничтожением целых деревень (объявлявшихся «бандитскими гнездами»); расстрелами заложников (родственников предполагаемых «бандитов»); казнями каждого десятого из взрослых мужчин…» Деникинские «добровольцы, ворвавшись в деревню, принимались за экзекуцию оставшихся в ней крестьян, не делая никакой разницы между мужчинами и женщинами, между взрослыми и детьми. Экзекуция состояла в порке шомполами, после чего карательный отряд удалялся из деревни, реквизировав скот, запасы хлеба и фуража. Если в деревне случайно оказывался мужчина призывного возраста, он в лучшем случае жестоко избивался шомполами и уводился отрядом в город, а в худшем случае тут же на месте расстреливался в назидание прочим. Вскоре начальство убедилось, что никакие жестокости карательных отрядов не могут обратить крестьян на путь послушания. Тогда решено было приступить к мирным переговорам… крестьяне поддались на уловку, распустили отряды и прекратили вооруженную борьбу. Но добровольцы не сдержали своих обещаний, и вскоре по приказанию начальника округа чины государственной стражи стали вылавливать из деревень наиболее активных руководителей только что прекратившегося движения. На этой почве начались новые волнения, перешедшие вскоре в новое восстание. Крестьянство обратилось за помощью к союзникам, на что полковник Файн ответил, что он ничем им помочь не может. «Если бы добровольцы вас на моих глазах резали, я и тогда бы не имел права заступиться за вас, ибо генерал Деникин и его армия являются законной властью, признанной правительством короля Англии!»
А вот как обстояло дело с подавлением крестьянских восстаний в колчаковской Сибири. Генерал Розанов писал: «Начальникам военных отрядов, действующих в районе восстания. ПРИКАЗЫВАЮ НЕУКЛОННО РУКОВОДСТВОВАТЬСЯ СЛЕДУЮЩИМ:
1. При занятии селений, захваченных ранее разбойниками, требовать выдачи их главарей и вожаков; если этого не произойдет, а достоверные сведения о наличности таковых имеются, - расстреливать десятого.
2. Селения, население которых встретит правительственные войска с оружием, сжигать; взрослое мужское население расстреливать поголовно; имущество, лошадей, повозки, хлеб и т. д.- отбирать в пользу казны…
3. Если при проходе через селения жители по собственному почину не известят правительственные войска о пребывании в данном селении противника, а возможность извещения была, на население накладывается денежная контрибуция за круговой порукой. Контрибуции взыскивать беспощадно…
5. Объявить населению, что за добровольное снабжение разбойников не только оружием и боевыми припасами, но и продовольствием, одеждой и проч. виновные селения будут сжигаться, а имущество отбираться в пользу казны…
6. Среди населения брать заложников, в случае действия односельчан, направленного против правительственных войск, заложников расстреливать беспощадно.
7. Как общее руководство, помнить: на население, явно или тайно помогающее разбойникам, должно смотреть как на врагов и расправляться беспощадно, а их имуществом возмещать убытки, причиненные военными действиями той части населения, которая стоит на стороне правительства».
После установления советской власти крестьяне которые еще вчера с ненавистью убивали белых, с еще большим ожесточением выступили против красных. Так, в начале января 1919 г. в районе занятой белыми станицы Вешенской вспыхнуло восстание в пользу Советской России, а спустя несколько месяцев, после прихода красных, там же вспыхнуло восстание уже против советской власти. В Сибири через год после разгрома Колчака сибирское крестьянство, до этого боровшееся против колчаковской армии, смело советскую власть почти по всей Западной Сибири…
На другом конце страны большевики… подавляли казацкие восстания, которые шли под лозунгами «Мы, казаки, не против Советов. Мы за свободно избранные Советы. Мы против коммунистов, коммун и жидов. Мы против разверстки, грабежа и безобразий, причиненных большевистскими охранками». Но казаки с не меньшим ожесточением выступали и против белых. Деникин вспоминал: «Донское офицерство, насчитывающее несколько тысяч, до самого падения Новочеркасска уклонилось вовсе от борьбы: в донские партизанские отряды поступали десятки, в Добровольческую армию единицы, а все остальные, связанные кровно, имущественно, земельно с войском, не решались пойти против ясно выраженного настроения и желаний казачества». «Офицерам «своего» полка, то есть знакомым, казаки отдавали воинскую честь. Казаки требовали, чтобы офицеры шли впереди. Поэтому потери в командном составе были очень велики».
Подавление казацких восстаний было еще более жестким, чем крестьянских бунтов, поскольку казаки исторически являлись самоорганизованной «естественной военной силой», обладавшей большим потенциалом реакционности. При этом жестокость в отношении казаков тесно переплеталась с противодействием откровенным сепаратистским настроениям Дона и Кубани, а также с наиболее острым для крестьян вопросом о земле. Деникин указывал, что казачество «оставалось совершенно непримиримым в вопросе о наделении землей иногородних, в особенности «пришлых», которые составляли, однако, 24% населения… Как вообще могло относиться казачество к иногородним, которых оно отождествляло с большевиками, можно судить по тому, что делалось в его среде. В конце марта в одном из закрытых заседаний Круга рассматривался вопрос о массовом явлении насилий, творимых в задонских станицах отступившими казаками верхних округов: «Иногда идет отряд всадников 300, бывают там и офицеры, тянут часто за собой пушку… обстреляют сначала станицу, потом начинают насилия над женщинами и девушками и грабеж…» Суровое время и жестокие нравы… Как бы то ни было, факт непреложный: реакционный режим атамана Краснова в расчете на казачью силу игнорировал положение иногородних и в ответ вызвал враждебное с их стороны отношение…» Деникин продолжал: «Казачья декларация вручала судьбу России Учредительному собранию». Но тут же: «Дон у себя лишал права участия в управлении большую половину неказачьего населения…» Декларация «не допускала мысли о мести в отношении к широким массам, хотя бы и брошенным в братоубийственную бойню», а практика донских полков, наступавших на север, изобиловала эпизодами грабежа, насилия…»
«…На область Войска Донского была наложена контрибуция в 36 миллионов пудов зерна – количество, явно превосходящее возможности края; у сельского населения отбирались не только скудные запасы продовольствия, но и все имущество, «включая обувь, одежду, подушки и самовары», как уточняется в одном из донесений ЧК». ЧКК подает этот факт как некое откровение жестокости большевиков, но вот как описывает «белую» контрибуцию Шульгин: «Деревне за убийство приказано было доставить к одиннадцати часам утра «контрибуцию» – столько-то коров и т. д. Контрибуция не явилась, и ровно в одиннадцать открылась бомбардировка. Но отчего так долго? Приказано семьдесят снарядов. Зачем так много? А куда их деть? Все равно дальше не повезем… По всей деревне. По русскому народу, за который мы же умираем… На деревню наложить контрибуцию! Весело вскакивает на лошадей конвой командира полка – лихие «лабинцы»… Мгновение – и рассыпались по деревне. И в ту же минуту со всех сторон подымается стон, рыдания, крики, жалобы, мольбы…» В итоге, как констатирует Шульгин, белым «освободителям русского народа» нельзя оставаться в одиночку… Убивают».





Л. А. Кроль об эльфизме кадетов и им подобных

Из книги кадета Льва Афанасьевича Кроля «За три года».

Мир России с Германией означал предательство по отношению к союзникам, и ЦК учитывал все могущие быть от этого последствия. Необходимо было установить во что бы то ни стало, что правительство Ленина далеко ещё не Россия. Отмежевать в глазах союзников Россию национальную от её большевистского правительства стало задачей дня.
Этот вопрос не мог не поставить в свою очередь на обсуждение ЦК нашего международного положения во всю ширь. Какой мы держимся ориентации? Тверды мы в ориентации на союзников или нет?
Немало горьких истин пришлось тут выслушать по адресу наших союзников. Они нас утилизировали, что называется, вовсю. Они совершенно не хотели учитывать происходившей у нас революции, нажимали на временное правительство требованиями наступления в то время, как психологически не следовало бы этого делать, учитывая усиление этим влияния коммунистов на усталую армию. Вообще говоря, отношение союзников к нам рисовалось весьма далёким от каких бы то ни было признаков альтруизма.

Заключение Брестского мира, ратификация его 4-м съездом советов, поздравления, полученные съездом от президента Вильсона, расправа с анархистами укрепляли советскую власть как в её собственных глазах, так и вовне. Мы стали чувствовать, что одоление этой власти далеко менее просто, чем это казалось раньше, и что сама собой она не падёт.
Отношения представителей союзников становились холоднее. Как реальные политики, они ценили силу, а силы этой за русской общественностью они не чувствовали.





Василий Галин о красном и белом терроре. Часть V

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

Белый и красный террор имели принципиальные различия. На одно из них косвенно указывал Пришвин: «Что же такое эти большевики, которых настоящая живая Россия всюду проклинает, и все-таки по всей России жизнь совершается под их давлением, в чем их сила?… Несомненно, в них есть какая-то идейная сила. В них есть величайшее напряжение воли, которое позволяет им подниматься высоко, высоко и с презрением смотреть на гибель тысяч своих же родных людей…» 14 декабря 1918 г. Пришвин пишет о большевиках: «Анализировать каждую отдельную личность, и дела настоящего времени получаются дрянь, а в то же время чувствуешь, что под всем этим шевелится совесть народа». Весьма показательно в данном случае признание Шульгина: «Белое движение было начато почти святыми, а кончили его почти что разбойники. Утверждение это исторгнуто жестокой душевной болью, но оно брошено на алтарь богини Правды. Мне кажется, что эта же богиня требует от меня, чтобы и о красных я высказал суровое суждение, не останавливаясь перед его болезненностью. И вот он, мой суровый приговор: красные, начав почти что разбойниками, с некоторого времени стремятся к святости».
Деникин отмечал другое отличие – большевистский террор в отличие от белого носил более организованный характер: «Нельзя пролить более человеческой крови, чем это сделали большевики; нельзя себе представить более циничной формы, чем та, в которую облечен большевистский террор. Эта система, нашедшая своих идеологов, эта система планомерного проведения в жизнь насилия, это такой открытый апофеоз убийства как орудия власти, до которого не доходила еще никогда ни одна власть в мире. Это не эксцессы, которым можно найти в психологии гражданской войны то или иное объяснение». «Белый террор – явление иного порядка. Это прежде всего эксцессы на почве разнузданности власти и мести. Где и когда в актах правительственной политики и даже в публицистике этого лагеря вы найдете теоретическое обоснование террора как системы власти? Где и когда звучали голоса с призывом к систематическим, официальным убийствам? Где и когда это было в правительстве генерала Деникина, адмирала Колчака или барона Врангеля?… Нет, слабость власти, эксцессы, даже классовая месть и… апофеоз террора – явления разных порядков». «Большевики с самого начала определили характер гражданской войны: истребление… Террор у них не прятался стыдливо за «стихию», «народный гнев» и прочие безответственные элементы психологии масс. Он шествовал нагло и беззастенчиво. Представитель красных войск Сиверса, наступавших на Ростов: «Каких бы жертв это ни стоило нам, мы совершим свое дело, и каждый, с оружием в руках восставший против советской власти, не будет оставлен в живых. Нас обвиняют в жестокости, и эти обвинения справедливы. Но обвиняющие забывают, что гражданская война – война особая. В битвах народов сражаются люди-братья, одураченные господствующими классами; в гражданской же войне идет бой между подлинными врагами. Вот почему эта война не знает пощады, и мы беспощадны».
[Читать далее]Действительно, большевистский террор был менее эмоционален, чем стихийный террор белых; чем дальше, тем более организованный характер он носил. Лидеры большевиков относились в отличие от белогвардейцев к террору сознательно, они были готовы к нему задолго до революции, изучая опыт предшествующих революций. Еще К. Маркс в «Капитале» утверждал: «Насилие является повивальной бабкой всякого старого общества, когда оно беременно новым». Робеспьер отмечал: «В революцию народному правительству присущи одновременно добродетель и террор: добродетель, без которой террор губителен, и террор, без которого добродетель бессильна». Н. Бердяев писал: «Я давно считал революцию в России неизбежной и справедливой. Но я не представлял себе ее в радужных красках. Наоборот, я давно предвидел, что в революции будет истреблена свобода и что победят в ней экстремистские и враждебные культуре и духу элементы. Я писал об этом. Но мало кто соглашался со мной. Наивным и смешным казалось мне предположение гуманистов революции о революционной идиллии, о бескровной революции, в которой наконец обнаружится доброта человеческой природы и народных масс». Троцкий основную причину насилия выводил из сравнений: «…Религиозную реформацию, вошедшую водоразделом между средневековой и новой историей: чем более глубокие интересы народных масс она захватывала, тем шире был ее размах, тем свирепее развертывалась под религиозным знаменем гражданская война, тем беспощаднее становился на обеих сторонах террор».
Так что ведет к большему насилию – стихийный террор белых или организованный большевиков? Стихия не способна созидать, это сила разрушения. Организация процесса ведет к сокращению негативных издержек, подавлению разрушительных стихийных тенденций и подготавливает базу, следующей созидательной фазы развития. Об этом же писал Н. Бухарин: «Смысл же состоит в том, что революционное насилие расчищает дорогу будущему подъему. И как раз тогда, когда начинается этот подъем, насилие теряет девять десятых своего смысла». Позже, в середине 1919 г., тот же Деникин, как и Колчак, попытается перейти от стихийного к организованному террору, но не сможет этого сделать и, наоборот, лишь спровоцирует новый виток стихийного террора. Однако существует грань, за которой организованный террор превращается в организованное истребление, как в фашистских концлагерях. Аналогичные процессы имели место на третьем этапе Гражданской войны в России, и они даже еще более усиливались за счет неизбежного для революции стихийного террора.
Тем не менее независимый наблюдатель меньшевик А. Мартынов приходил к выводу: «Когда власть в стране завоевал пролетариат, все силы ада на него обрушились, и тогда для спасения революции организованный террор стал неизбежен. Но не было ли излишеств в применении террора со стороны обороняющейся советской власти? Да, наверно, были, хотя неизмеримо меньше, чем со стороны наступающей контрреволюции, и бесконечно меньше, чем у нас было бы, если бы эта контрреволюция победила… Был ли террор Советской власти неизбежен? Могла ли она обойтись без казней в тылу фронта гражданской войны?… Смертная казнь есть, конечно, варварство, излишняя, не достигающая цели жестокость, в условиях устойчивого государственного строя, когда государственный аппарат регулярно функционирует и когда преступника в девяти случаях из десяти может постигнуть законная кара. Но могли ли мы, революционеры, зарекаться, что не будем прибегать к смертной казни, в условиях обостряющейся борьбы революции с контрреволюцией… когда отказ от смертной казни равносилен провозглашению почти полной безнаказанности тяжких и опасных для государства преступлений? Я в Ялтушкове был свидетелем жестокой сцены: у мирных обывателей вырвался вздох облегчения, когда «чекист» на их глазах застрелил убежавшего с допроса участника банды, накануне убившей у нас ни в чем не повинную девушку. Не жестокость, а инстинкт общественного самосохранения вызвал у мирной толпы вздох облегчения при виде расстрела бандита…» В. Шульгин приводил другой пример: «Одесса спокон веков славилась как гнездо воров и налетчиков. Здесь, по-видимому, с незапамятных времен существовала сильная грабительская организация, с которой более или менее малоуспешно вели борьбу все… четырнадцать правительств, сменившихся в Одессе за время революции. Но большевики справились весьма быстро. И надо отдать им справедливость, в уголовном отношении Одесса скоро стала совершенно безопасным городом… Остальных пока не трогали… Разумеется, все это не относилось к лицам, имевшим с большевиками особые счеты, вроде меня».
Мартынов отмечал, что «по мере обострения гражданской войны стихийный террор принимал все более ожесточенные формы». «Известия Народного Комиссариата Продовольствия» свидетельствуют о катастрофическом продовольственное положение на местах в 1918 г.: «Это уже не оскудение – это картины… предсмертной агонии. А в паническом настроении народ и действует панически… Упрощенной психике соответствует и упрощенность действий – все они выливаются в одно – погром. Громят продовольственные склады, захватывают пароходы и баржи, громят советы и продовольственные органы, избивают и убивают комиссаров, отцепляют вагоны и грабят поезда… Но замечательно тут одно: рабочие у станков с героической выдержкой молчаливо работают, пока не падают от истощения; в следующий момент они организуют «дружины за хлебом»; на провинциальных съездах выносятся резолюции о поддержке Советской власти и принимаются срочные меры к облегчению кризиса в голодающих местностях. Это все с одной стороны. А с другой – другая часть населения, с достойными вождями своими, в это же самое время громит, грабит и разрушает и без того в конец разрушенную страну… Темное и косное в русской жизни очень сильно…»
Мартынов продолжал: «Террор есть страшное оружие – что и говорить! Но пусть те слабонервные социалисты, которые из-за применения этого оружия теперь так нравственно негодуют против диктатуры пролетариата, вспомнят отношение к якобинскому террору апостола гуманности в социалистическом мире, Жана Жореса. Кто был его любимым героем в французской революции? Дантон! Тот самый Дантон, который в марте 1793 г. первый предложил Конвенту вступить на путь организованного террора и учредить грозный Революционный Трибунал и который дал этому предложению знаменитую мотивировку: «Враги свободы поднимают голову… Они имеют глупость думать, что они в большинстве. Так вырвите же их сами из рук народного суда. Гуманность это вам повелевает».
Деникин сам признает объективность и неизбежность насилия, террора, жестокой силы: «Та «расплавленная стихия», которая с необычайной легкостью сдунула Керенского, попала в железные тиски Ленина – Бронштейна и вот уже более трех лет (1917-1921 гг.) не может вырваться из большевистского плена. Если бы такая жестокая сила… взяла власть и, подавив своеволие, в которое обратилась свобода, донесла бы эту власть до Учредительного собрания, то русский народ не осудил бы ее, а благословил». Почему же тогда сам Деникин, благословляя насилие ради Учредительного собрания, не пошел на восстановление государственности? Почему не взял в «железные тиски», «в плен» «расплавленную стихию» и не «подавил своеволие»? Не хотел? Но он же сам видел в этой «жестокой силе» единственный выход. Очевидно, что не не хотел, а не мог. На его стороне не было силы, способной взять «расплавленную стихию» в «железные тиски». Если бы он только попробовал «подавить своеволие» в своем тылу, стихия бы его «сдунула», как «сдунула» Керенского, а потом и Колчака. В любом случае для «свободных» выборов «аристократического» Учредительного собрания Колчаку и Деникину пришлось бы проявить еще большую жестокость, чем большевики, и уничтожить еще большее количество населения, которое не хотело возвращаться в прошлое.
Колчаковский генерал А. Будберг видел издержки пути, о котором задумывался Деникин, и искал и находил выход в иностранной оккупации. Он записывал 2 июня 1919 г.: «Нам нужны совершенно нейтральные, беспристрастные и спокойные войска, способные сдержать всякие антигосударственные покушения как слева, так и справа. Только под прикрытием сети союзных гарнизонов, не позволяющих никому насильничать и нарушать закон, поддерживающих открыто и определенно признанную союзниками власть, возможно будет приняться за грандиозную работу воссоздания всего разрушенного в стране, восстановления и укрепления местных органов управления и за еще более сложную и щекотливую задачу постепенного приучения населения к исполнению государственных и общественных повинностей, к платежу налогов,- одним словом, к многому, от чего население отвыкло; это неизбежное ярмо надо надеть умеючи, а главное, без помощи наших карательных и иных отрядов». Теоретически Будберг, конечно, был бы прав, но на деле союзники ничего не делают бесплатно. Чем был бы готов пожертвовать Будберг ради беспристрастных войск, которым в любом случае вынуждены были бы силой подавлять «крестьянский бунт»? Россия – это не побежденная Германия после Второй мировой войны. Да и нравы победителей в начале века сильно отличались от тех, которые были в конце 40-х годов. Взять хотя бы пример того же Версаля…
Но ведь кто-то должен был направить этот стихийный процесс взаимного истребления, пускай даже ценой больших жертв, из самоуничтожительного в созидательное русло! В России в отличие от США не было просвещенного Севера, который пришел бы освобождать рабов Юга, вливая в восстановление экономики огромные ресурсы, давая почти неисчерпаемые рынки сбыта. В России вся тяжесть подавления «крестьянского бунта» легла на победителей – большевиков, но и стихия к окончанию Гражданской войны стала лишь частью проблемы. Еще более грозной проблемой стали послевоенные разруха и голод. Насилие стало неизбежным. «Черносотенец» Б. В. Никольский, отрицая большевистскую идеологию, тем не менее признавал, что большевики строили новую российскую государственность, выступая «как орудие исторической неизбежности», причем «с таким нечеловеческим напряжением, которого не выдержать было бы никому из прежних деятелей».
Между тем «вскоре после того, как через село прошла Гражданская война, крестьяне стали искать сильную власть, которая пускай и была жестокой, но гарантировала стабильность». Об этой стороне крестьянского бунта пишет Мартынов: «Как быстро менялось у нас настроение крестьян в зависимости от перемены ситуации, я имел достаточно случаев убедиться, живя на Украине. Когда петлюровские войска, низвергнув гетмана Скоропадского, заняли Киев, украинские социал-демократы, стоявшие близко к Директории, говорили, что Директория, борясь за «самостийность» Украины, считает себя вынужденной выставить сейчас в области внутренней политики большевистскую платформу, ибо иначе и месяц не пройдет, как быстро нарастающая волна большевизма в крестьянских массах ее сметет с лица земли. Когда я из Киева вернулся в Подолию, я убедился, что это правда. Крестьяне тут говорили в один голос: мы все большевики! Но как только Советская власть ввела разверстку и упразднила свободную торговлю хлебом, крестьяне, подстрекаемые кулаками, завопили: «Не треба нам комунии!» – и перекрасились в значительной своей части в петлюровцев. Когда пришли польские паны, они опять метнулись влево, к большевикам. Когда стали приходить красные кавалерийские части и стали у них забирать овес для лошадей, они опять отшатнулись от большевиков, и молодежь опять стала уходить в лес, в банды. Когда деревне от бандитов житья не стало, крестьянская масса опять начала возлагать надежды на укрепление Советской власти и начала опять относиться к ней «прихыльно» (сочувственно)…» Мнение меньшевика Мартынова, высказанное им в 1918 г., в конце XX века подтверждает Ларс Ли: «…Вопреки созданному… ложному представлению, продразверстка… укрепила авторитет большевиков и среди крестьян. Крестьяне, пишет Л. Ли, «поняли, что политическая реконструкция [восстановление государства] – это главное, что необходимо для прекращения смутного времени, и что большевики – это единственный серьезный претендент на суверенную власть».