July 22nd, 2019

Если бы контрреволюция победила

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

Действительно, а что было бы, если бы контрреволюция победила? Ответ можно поискать в тех странах, где массированная интервенция позволила подавить революционные движения.
В Финляндии. «Готовность правых вступить в альянс с Германией после объявления в 1917 году независимости, - пишет Киган, - спровоцировала левых сформировать собственную рабочую милицию. В январе 1918 года между ними начались сражения». Гражданская война шла между просоветски настроенными пролетариями индустриального Юга и националистами, в основном аграрного Севера. Силы красных насчитывали около 90 тысяч человек, в основном рабочих, в распоряжении Маннергейма было 40 тысяч, авангард которых составляли «егеря» 27-го финского батальона, воевавшие на стороне немцев с 1916 г. Кроме этого, немцы направили в помощь Маннергейму дивизию генерала дер Гольца – 15 тыс. человек, а также 70 тысяч винтовок, 150 пулеметов и 12 орудий. Русские большевики, со своей стороны, не смогли оказать существенной помощи красным финнам, в соответствии с брест-литовским миром они отвели свои войска из Финляндии, чем не замедлил воспользоваться Маннергейм. Благодаря поддержке Германии белофинны одержали победу и устроили массовый террор против побежденных, за который в левых кругах победителей называли мясниками (лахтари).
[Читать далее]
Согласно советским источникам, в 1918 году в Финляндии, помимо боевых потерь, около 40 тыс. человек погибло от белого террора. В том числе во время гражданской войны было казнено около 10 тыс. чел., после победы было расстреляно (по неполным данным) 15 817 чел. В концлагерях умерло от голода и антисанитарных условий до 15 тыс. чел. Всего в тюрьмы было брошено 90 тыс. чел. За первые 4 месяца после окончания войны финские суды рассмотрели 75 575 политических дел, приговорив к заключению 67 758 чел. По финским данным, за 2,5 месяца гражданской войны с обеих сторон погибло около 4 тыс. человек, еще 8 тысяч было расстреляно после войны и 12 тыс. умерло в концлагерях. Д. Киган пишет, что «общие потери в войне насчитывали 30 тысяч человек. Это была большая цифра для страны с населением в три миллиона человек, но совершенно незначительная как сама по себе, так и в сравнении со страшной платой за гражданскую войну, которая разыгралась в это время в России». По-видимому, это далеко не полные цифры потерь. Так, в Выборге 26-27 апреля 1918 года было убито около 400 русских и расстреляно не менее 500 человек, по большей части офицеров. Петроградские газеты сообщали также о расстрелах офицеров 10 мая в Николайштадте (11 офицеров) и Таммерфорсе.
В относительных цифрах в Финляндии в тюрьмы было брошено почти 3% населения страны, что почти в 2-4 раза больше, чем было в ГУЛАГе всех заключенных, вместе взятых, уголовных и политических (или в 10 раз больше, если брать одних политических) даже в самые суровые периоды сталинских лагерей. В результате террора в Финляндии стала ощущаться столь сильная нехватка рабочей силы, что многих заключенных пришлось амнистировать. Доля погибших на уровне 13-16% в финских концлагерях более чем в два раза превышает долю умерших в сталинских лагерях за все 22 года (1931-1953 гг.) их существования.
Испания. Другой более сравнимой по масштабам и продолжительности является гражданская война в Испании. В 1936 г. после демократической победы на выборах в Испании Народного фронта Франко осуществил антиправительственный переворот и установил фашистскую диктатуру. На помощь Испании фашистская Германия послала легион «Кондор» – 50 тыс. солдат, Италия – 150 тыс. Против них в интербригадах сражалось примерно 40 тыс. добровольцев 35 национальностей. Число советских не превышало 3,5 тыс. человек. «В 1938 г. соотношение вооружений республиканцев к франкистам по самолетам 1:15, по артиллерии – 1:30, по танкам – 1:35, по пулеметам – 1:15. В то время как слабо вооруженные республиканские солдаты, истекая кровью, сдерживали натиск вооруженного до зубов врага, во Франции лежали закупленные испанским республиканским правительством пулеметы, орудия и самолеты, которые французские власти не разрешали перевезти в республиканскую Испанию».
Боевые потери в гражданской войне в Испании, по Урланису, составили 300 тыс. солдат и офицеров, еще 150 тыс. умерли от болезней – всего 450 тыс. человек. Общее количество погибших, включая гражданское население, во время гражданской войны составило около 1 млн. человек. Томас Хью дает следующие цифры потерь: боевые – 320 тыс., от болезней – 220 тыс., от послевоенного террора – 100 тыс. Он оценивает общее количество погибших от террора (в том числе послевоенного) в количестве 300-400 тыс. человек, при этом указывая: «В то же время существует предположение, что эти цифры были и преуменьшены, чтобы не создавать за границей слишком тяжелого впечатления об испанском национальном характере».
Жестокость террора, насилия и издевательства, пытки и изощренные убийства, в том числе священников, женщин и детей, в Испании соответствовали духу гражданской войны; свидетельства тому приводит Томас Хью. Кроме этого, после войны через франкистские тюрьмы прошли около 2 млн. человек. «В 1942 г. в грязных, сырых и переполненных тюрьмах сидело 241 тыс. заключенных». Эмигрировало из Испании 600-1000 тыс. человек. «Хроника человечества» приводит другие данные: боевые потери – 280 тыс. человек, потери мирного населения – 15 тыс. человек (только налет на Гернику дал 1645 убитых и 889 раненых), еще 25 тыс. умерли от болезней и голода. «В тюрьмах и лагерях до 1941 г. было уничтожено около 2 млн. противников режима Франко».
Россия. Наиболее достоверные данные военных потерь во время Гражданской войны приводит статистика РККА. Правда, современные авторы справедливо уточняют их и говорят о совокупных потерях Красной Армии, включая партизанские отряды в размере 1150-1250 тыс. человек, из них лишь 1/3 – боевые потери, остальные умерли от ран и болезней. С потерями Белой армии, а также повстанцев, мятежников, включая и бандитов, дело обстоит сложнее, количество погибших в этой группе определяется в размере 1,2-2 млн. человек. С другой стороны, совокупная численность Белой армии не превышала 1,5 млн. человек; если применить к ней процент погибших в Красной Армии, то потери Белой армии составят около 0,35 млн. человек. Численность всех остальных группировок, принимавших участие в Гражданской войне (в том числе повстанцев, участников «крестьянского бунта», националистов, дезертиров и проч.), составляла примерно 2 млн. человек, но к этим формированиям неприменим процент потерь для регулярной армии, он должен быть в разы ниже; по-видимому, число погибших в данной группе не могло превысить 0,3 млн. чел. К ним необходимо добавить крестьян, ставших жертвами белого и красного террора и «войны за хлеб», - их потери не могли превышать, боевых потерь вооруженных крестьянских армий, т. е. 0,3 млн. чел.
Количество жертв красного террора, согласно выводам комиссии, созданной Деникиным в конце 1919 г., затем повторенным Мельгуновым, составило 1700 тыс. человек. Но, как справедливо указывает авторы исследования «Население России в XX веке», эта цифра не имеет никакого научного обоснования. Она явно завышена и очевидно носит чисто идеологический характер. Приблизительную оценку количества погибших можно сделать на основе определения размеров потенциально возможной социальной базы жертв террора.
Репрессии в наибольшей степени коснулись тех, кто принимал наиболее активное участие в Гражданской войне и в первую очередь офицеров. По данным Волкова, в «1914-1922 гг. офицерские погоны носило 310 тыс. чел.». Из указанного количества офицеров 8% погибло во время мировой войны, около 30% в Гражданскую, 23% осталось в эмиграции, 35% на советской территории… С другой стороны, всего в Белом движении принимали участие 170 тыс. офицеров, из которых погибло около 50-55 тысяч, до 58 тыс. оказалось в эмиграции и примерно столько же осталось на советской территории. Очевидно, что большая часть офицеров, погибших во время Гражданской войны, может быть отнесена к боевым потерям, еще примерно половина стала жертвой стихийного и националистического насилия. Из офицеров, оставшихся в СССР, почти половина находилась в Красной Армии и дожила до сталинских времен. Таким образом, красный террор физически мог коснуться не более 60 тыс. офицеров.
Второй наиболее пострадавшей категорией были казаки. ЧКК пишет: «Дорогую цену заплатили казаки Дона и Кубани за свое сопротивление большевикам. Согласно заслуживающим доверия подсчетам, цена эта – от 300 до 500 тысяч погибших и депортированных в 1919-1920 годах из общего числа населения в 3 миллиона человек в октябре – ноябре 1920 года». Число всех казаков, принимавших участие в Гражданской войне, составило примерно 130 тыс. человек, из них примерно 40 тыс. эмигрировали. К июлю 1920 года в их частях на Кубани и Дону насчитывалось не более 25-35 тыс. чел. Даже если предположить, что все казаки, принимавшие участие в Гражданской войне, были уничтожены во время террора, то эта цифра за вычетом военных потерь (около 30 тыс. чел.) потенциально не может превысить 70 тыс. человек. Видимо, подавляющее количество казаков вместе с семьями было депортировано.
Количество погибших от террора священников составило примерно 30 тыс. человек. Относительно других социальных групп – интеллигенции, буржуазии, а также лидеров оппозиции и заложников – количество погибших неизвестно, как и погибших от белого террора большевиков и им сочувствующих. В то же время, по данным С. Волкова, до 1919 г. офицеры составляли среди расстрелянных больший процент, чем в дальнейшем. Их арестовывали и расстреливали в первую очередь. «Со всех концов поступают сообщения о массовых арестах и расстрелах. У нас нет списка всех расстрелянных с обозначением их социального положения, чтобы составить точную статистику в этом отношении, но по тем отдельным, случайным и далеко не полным спискам, которые до нас доходят, расстреливаются преимущественно бывшие офицеры… Представители буржуазии в штатском платье встречаются лишь в виде исключения». Можно предположить, что количество погибших от террора представителей интеллигенции и буржуазии, кулаков, заложников, семей офицеров и казаков и т. д. было сопоставимо с потерями активной части населения, боровшейся против большевиков, т. е. составляло 150-200 тыс. чел.
Таким образом, совокупные потенциально достижимые потери от красного террора всех противостоящих социальных групп, вместе взятых, можно оценить примерно в 400-500 тыс. человек. О красном терроре говорят и такие данные: в наиболее известном концентрационном лагере на Соловках в 1920 г. было всего 350 заключенных вместе с конвоем. И только в 1923 г. образуется СЛОН (Соловецкий лагерь особого назначения); первыми заключенными были эсеры, меньшевики, анархисты, белогвардейцы, священники и уголовники. (С начала 1930-х годов численность зэков на островах выросла в сотни раз, на Соловки стали завозить раскулаченных крестьян, творческую интеллигенцию, «вычищенных» партийцев… Но это уже другая тема, к ней мы вернемся в следующих томах «Тенденций».) В 1920-х годах среднегодовая численность всех заключенных во всех тюрьмах и лагерях не превышала 150 тыс. человек, т. е. менее 0,1% населения. Для сравнения: в начале XXI века в России и США – около 0,6%. К смертной казни за 1921-1928 гг. было приговорено 21 282 человека, за тот же период было осужденных за контрреволюционные, политические и другие особо опасные государственные преступления к заключению 73 743 человека, к ссылке и высылке около 55 тыс. человек. Конечно, это только официальная статистика, на самом деле погибших было больше, поскольку многие жертвы не учитывались, например, при подавлении крестьянских восстаний… Но в любом случае речь может идти о десятках тысяч человек, а не о миллионах.
Белый террор носил не менее, если не более ожесточенный характер. Только в Екатеринбургской губернии, например, колчаковцы расстреляли и замучили более 25 тыс. человек. В Архангельске Северным правительством лишь по приговорам военно-полевых судов было расстреляно около 4 тыс. человек, еще больше было убито без суда. Количество погибших от белого террора, очевидно, было больше, поскольку шире была социальная база для террора. Всего число погибших со всех сторон белого, красного и стихийного террора во время Гражданской войны в России составило максимум 1,5-2 млн. человек (даже если уничтожались поголовно целые социальные группы, чего никогда не было).
Наибольшие потери дали инфекционные и эпидемические заболевания за 1918-1922 гг. - от них умерло около 3 млн. человек. Голод 1921-1922 гг. унес примерно 1 млн. жизней. Таким образом, общие потери за время Гражданской войны 1918-1922 гг., включая все потери белых, красных, зеленых, гражданского населения и голод 1921-1922 г. в России не превысили 8 млн. человек. Из них как минимум 2/3 – это потери мирного населения от болезней, эпидемий и прочих косвенных причин, не связанных напрямую с боевыми действиями и революционным террором. Около 1,5-2 млн. эмигрировало. Таким образом, общее сокращение численности населения составило примерно 10 млн. человек – без учета снижения рождаемости и роста смертности от прочих причин.
Высокая смертность от прочих причин – от болезней и голода – во время Гражданской войны в России крылась не столько в ее ожесточенности, сколько в ее продолжительности, наложившейся на разруху, оставленную Первой мировой войной и Временным правительством. Разруха несла с собой голод, холод, ожесточенную борьбу за элементарное выживание…
Для сравнения: во время гражданской войны в США погибло 610 тыс. человек, что составляло 19,7% от общей численности населения. Прочие потери неизвестны. В Чили в 1973 г. было замучено около 30 тыс. человек, что составляет 3% населения. При этом надо учитывать, что в Чили фактически не было гражданской войны, террор и репрессии чаще всего осуществлялись против тех, кто никогда не держал в руках оружие. Примерно 300 тыс. прошли сквозь лагеря и тюрьмы, т. е. около 3% населения, 500 тыс. чилийцев были высланы из страны.
…чем короче период террора, тем меньше количество жертв. Даже несмотря на то что интенсивность террора в этом случае в несколько раз выше. Пример Финляндии, в которой среднемесячное количество жертв в несколько раз выше, чем в России или Испании, весьма показателен. Но за счет короткого периода террора общие потери оказались меньше. Той же тактики, как мы помним, пытался придерживаться Столыпин во время первой русской революции, а позже большевики, объявив красный террор также всего на 2 месяца, но начавшаяся интервенция не позволила реализовать эти планы.
Во-вторых, огромные санитарные потери от болезней и голода в России были связаны прежде всего с совокупной продолжительностью Первой мировой и Гражданской войн, интервенции, общая длительность которых составила почти 80 месяцев. Полный развал экономики, сельского хозяйства привели к массовому голоду и болезням. Только от тифа погибло больше человек, чем непосредственно в боевых столкновениях. Так, например, вдоль «полотна Великого сибирского пути», писал очевидец, «эпидемия начала косить людей без жалости и без разбора. Тысячи больных в непосредственной близости со здоровыми увеличивали число жертв. Попытка сдавать тифозных в поезда не помогала, т. к. везде выяснялось отсутствие медицинской помощи и самого необходимого для ухода за больными. Здоровые бежали в панике, а больные оставались на произвол судьбы и гибли. Вскоре можно было видеть чуть ли не целые эшелоны, груженные окоченевшими трупами, которые стояли ужасающими привидениями на запасных путях железнодорожных станций».
Представители лейбористской партии Великобритании, посетившие Советскую Россию в 1920 г., в своем докладе говорили: «Транспорт, который должен доставлять продовольствие из сельской местности в города, занят перевозкой продовольствия, снаряжения и людских масс на фронт. Паровозы, которые могли быть использованы, простаивают на рельсах из-за нехватки запасных частей для их ремонта, которые не могут быть доставлены в Россию по причине блокады. Цеха, предназначенные для производства инструментов, сельскохозяйственной техники, станков, выпускают винтовки, снаряды… В 1918-1919 гг. имелось более миллиона случаев сыпного тифа, причем ни один город или деревня в России или Сибири не избежали заражения. Вдобавок к этому случались эпидемии холеры, испанки и оспы. Мыло, дезинфицирующие средства и лекарства, необходимые для лечения этих болезней, отсутствовали в России из-за блокады. 200 или 300 тысяч русских умерли только от сыпного тифа, половина докторов, осуществлявших уход за больными тифом, умерли при исполнении обязанностей».
Санитарные потери Финляндии и Испании неизвестны, но, судя по продолжительности гражданской войны и климатическо-географическим особенностям, они должны быть в несколько раз меньше.
В-третьих, сравнение потерь показывает, что от репрессий в Финляндии и Испании (относительно России) погибло в несколько раз больше человек, чем непосредственно от боевых действий, причем уже после войны. В России же боевые потери были соизмеримы с величиной потерь от репрессий, причем большая часть их приходилась на период террора, осуществлявшегося непосредственно во время войны. При этом необходимо учитывать, что Гражданская война в России началась как продолжение Первой мировой войны, т. е. с радикализованным и вооруженным населением – в отличие от Финляндии и Испании, на территории которых мировой войны не было.
В результате в Испании и Финляндии удельная доля потерь, непосредственно связанных с террором и репрессиями, была в несколько раз выше, чем в России. Что же в итоге? После победы и в Испании, и в Финляндии правые правительства были вынуждены проводить «левую политику правыми руками»; конечно, особенности стран и время расставляли при этом свои акценты. В Финляндии стало строиться социально ориентированное общество, получившее впоследствии название «скандинавский (шведский) социализм» или, по Л. Эрхарду, 40 лет спустя, - рыночный социализм. В Испании установилась фашистская диктатура, в основе которой лежали те же принципы социально ориентированного общества. Аналогичную политику, подаваемую как «белую альтернативу» большевизму, планировали вести в случае своей победы и белые в России, учитывая ее особенности и довоенные индустриальные тенденции развития. Большевистская Россия после революции и Гражданской войны также пришла к своему варианту «рыночного социализма» – нэпу, а затем индустриализации. Данное единообразие лишний раз подтверждает объективность действия политэкономических законов развития общества. Неважно, кто пришел бы к власти в России, белые или красные, - и те и другие были бы вынуждены вести одну и ту же политику; конечно, идеология расставляла бы при этом свои нюансы, и они порой носили бы весьма существенный характер, но не изменяли бы общей картины в целом.
Стоит остановиться и еще на одной жертве Гражданской войны, которую нередко относят к величайшему преступлению большевиков, - на казни царской семьи. Но, во-первых, арестовало царскую семью Временное правительство; во-вторых, «кроме Временного правительства, большая вина лежит и на высшем обществе, которое, вместо того чтобы единодушно возвысить свой голос за принятие каких-нибудь мер к спасению царя и его семьи, поддерживало лживые обвинения против царской четы. Лишив царскую семью свободы, возбудив против царя и царицы следствие по обвинению в государственной измене, члены Временного правительства сами подготовляли почву неслыханного преступления большевиков», - пишет последний царский комендант В. Воейков. Со своей стороны, официальный Лондон, отдавая себе отчет, чем это грозит царской чете, заявил, что до окончания войны въезд царя и его семьи в пределы Британской империи невозможен.
Позицию Лондона в определенной мере может объяснить греческий опыт англичан. В июне 1917 г. союзники заняли Афины и организовали государственный переворот, приведя к власти своего старого протеже Венизелоса. Но «результаты выборов, оглашенные вечером 14 ноября ,- пишет Черчилль,- стали для всех полной неожиданностью. Кандидатура Венизелоса была провалена». Союзная конференция, собравшаяся в Париже 3 декабря, уведомила греческое правительство, что «восстановление на троне короля, нелояльное отношение которого к союзникам во время войны причинило им большие затруднения и потери, может рассматриваться только как одобрение Грецией его враждебных действий…» Черчилль пишет: «Несмотря на эту декларацию, греки, запуганные монархистами-победителями, почти единогласно голосовали за возвращение Константина». Киган отмечает: «Установление сильного националистского и антитурецкого правительства в Афинах привело к мобилизации Греции под флагом «великой идеи» – восстановления греческой империи на востоке»… Восстановление сильной Российской империи, которое могло начаться под монархическим флагом, было явно не в интересах союзников.
В самой России с началом Гражданской войны для офицерства, разочаровавшегося в либеральных и социальных идеях Временного правительства, основной движущей идеей стало не Учредительное собрание, а восстановление монархии. Об этом пишут практически все свидетели и участники тех событий. Например, Марушевский отмечал: «В офицерской среде отмечались прежде всего монархические устремления, причем к монархическому течению примыкали лучшие представители кадрового офицерства, наиболее подготовленные для строевой работы». В. Голдин пишет: «Англичане также отмечали, что большинство русских офицеров были сторонниками монархии». Сохранение царской четы делало ее заложником Белого движения, которое в любой момент могло снова поднять знамя монархии. Это, в свою очередь, вело к новому затягиванию Гражданской войны и к новым многочисленным жертвам. С другой стороны, монархи, поскольку их невозможно переизбрать, несут ответственность за свое правление головой. И поэтому голову своим монархам рубили и англичане, и французы во время своих революций. Последние отрубили голову и жене короля, а заодно адвокатам, защищавшим их. Кстати, сам Николай II воспринимал свою вероятную гибель как неизбежную жертву во имя спасения своего государства.




Каким был генерал Корнилов?

Взято отсюда.

После антисоветского переворота 1991 года новые правители начали насаждать и культ новых «героев». В их число стали записывать всех, кто так или иначе противостоял идеям социализма, боролся с большевиками и Советской властью. Началась и поныне продолжается активная ревизия отечественной истории. Не был забыт и генерал Л. Корнилов, поднявший контрреволюционный мятеж в августе 1917-го. Весной этого года ему даже поставили памятник в городе Краснодаре.
По страницам газеты «Правда», кандидат исторических наук Юрий Емельянов.
В Краснодаре 13 апреля состоялось открытие памятника генералу от инфантерии Л.Г. Корнилову по случаю 95-й годовщины со дня его гибели. Правда, организаторы церемонии сообщили, что памятник ещё не полностью готов. Помимо открытой обозрению статуи генерала, возле него будут воздвигнуты ещё три конные фигуры из бронзы. По мысли авторов проекта, эти кони должны символизировать «потерянную армию и трагическую судьбу всего белого движения». Можно подумать, что генерал Корнилов вёл за собой не войско, а табун коней. Непонятно также, с каких пор три коня стали символом трагизма и почему эти копытные должны олицетворять провал белого движения?
Впрочем, нелепость открытия незаконченного памятника и нелепые объяснения его символики отражают абсурдность самого культа Корнилова, который ныне упорно насаждается в стране. Следует заметить, что поклонение Корнилову возникло среди тайных монархистов ещё до падения Советской власти. Позже Вадим Кожинов иронизировал над собой и своими друзьями, для которых Лавр Георгиевич казался олицетворением военных талантов и рыцарского благородства. Литературный критик вспоминал, как, находясь в самолёте, который пролетал над Краснодаром, он и его друзья-монархисты демонстративно вставали, проводя таким образом молчаливую демонстрацию памяти в честь Корнилова.
Однако изучение истории заставило Вадима Кожинова отказаться от многих своих наивных представлений. В противоположную сторону пошла эволюция некоторых бывших членов КПСС и местных партийных руководителей, которые приняли участие в открытии памятника Корнилову. Те, кто в советское время, казалось бы, должен был блестяще знать революционную историю и пропагандировать её, теперь, судя по их речам 13 апреля, стали заядлыми монархистами. Ныне они захлёбываются от восторженных эмоций, восхищаясь «выдающимся полководцем», «благородным защитником России». Насколько правдиво такое изображение Лавра Георгиевича, можно проверить, обратившись не к этим речам, а к свидетельствам тех, кто лично знал генерала, встречался с ним, был его начальником или воевал под его руководством. Эти люди могли достаточно верно оценить его военную и политическую деятельность и её последствия.
[Читать далее]
Выдающийся полководец?
О Корнилове как военном руководителе наиболее веско высказался его бывший начальник А.А. Брусилов. В книге воспоминаний бывший царский генерал подробно охарактеризовал многих своих коллег по военной кампании 1914—1917 годов. Хотя после 1917 года многие генералы, в отличие от автора воспоминаний, стали в ряды белого движения, Брусилов высоко оценил военные таланты будущих врагов Советской власти. В этой книге, изданной в советское время, когда имена руководителей белого движения были предметом однозначно отрицательных оценок, Брусилов не раз упоминал о достоинствах Корнилова («Он был очень смелый человек…», «безусловно храбрый человек») и замечал: «Теперь, когда он давно погиб, я могу только сказать: «Мир праху его». В то же время на протяжении всей книги не было сказано ни единого слова о воинских достоинствах Л.Г. Корнилова, который возглавлял дивизию в составе армии Брусилова. Автор смог вспомнить лишь вопиющие нарушения Корниловым приказов, которые приводили к ненужным потерям солдат и, в конечном счёте, вели дивизию к поражениям.
Описывая боевые действия в конце августа 1914 года на Юго-Западном фронте, Брусилов писал о Корнилове: «В первом же сражении, в котором участвовала его дивизия, он вылез без надобности вперёд, и когда я вечером отдал приказ этой дивизии отойти ночью назад, так как силы противника, значительно нас превышавшие, скапливались против моего центра, куда я стягивал свои силы, — он приказа моего не исполнил и послал начальника корпуса ко мне с докладом, что просит оставить его дивизию на месте. Однако он скрыл эту просьбу от командира корпуса Цурканова. За эти действия я отрешил начальника корпуса Трегубова от должности. Наутро дивизия Корнилова была разбита и отброшена назад, и лишь 12-я кавалерийская дивизия своей атакой спасла 48-ю пехотную дивизию от полного разгрома, при этом дивизия Корнилова потеряла 28 орудий и много пулемётов. Я хотел тогда же предать его суду за неисполнение моего приказа, но заступничество командира корпуса Цурканова избавило его от угрожавшей ему кары».
Урок не пошёл впрок Корнилову. В ноябре 1914 года, когда шло наступление Юго-Западного фронта, 24-му корпусу, в который входила дивизия Корнилова, «было приказано, по словам Брусилова, не спускаться с перевала, но тут генерал Корнилов опять проявил себя в нежелательном смысле: увлекаемый жаждой отличиться и своим горячим темпераментом, он не выполнил указания своего командира корпуса и, не спрашивая разрешения, скатился с гор и оказался, вопреки данному ему приказанию, в Гуменном; тут уже хозяйничала 1-я сводная казачья дивизия, которой и было указано, не беря с собой артиллерию, сделать набег на Венгерскую равнину, произвести там панику и быстро вернуться. Корнилов возложил на себя, по-видимому, ту же задачу, за что и понёс должное наказание. Гонведовская (название венгерской армии. — Прим. авт.) дивизия, двигавшаяся от Ужгорода к Турке, свернула на Стакчин и вышла в тыл дивизии Корнилова. Таким образом, он оказался отрезанным от своего пути отступления; он старался пробиться обратно, но это не удалось, ему пришлось бросить батарею горных орудий, бывших с ним, зарядные ящики, часть обоза, несколько сотен пленных и с остатками своей дивизии... вернуться тропинками».
Брусилов был вне себя от гнева. Он вспоминал: «Тут уж я считал необходимым предать его суду за вторичное ослушание приказов корпусного командира, но генерал Цурканов вновь обратился ко мне с бесконечными просьбами о помиловании Корнилова, выставляя его пылким героем и беря на себя вину в том отношении, что, зная характер Корнилова, он обязан был держать его за фалды, что он и делал, но в данном случае Корнилов неожиданно выскочил из его рук. Он умолял не наказывать человека за храбрость, хотя бы и неразумную, и давал обещание, что больше подобного случая не будет. Кончилось тем, что я объявил в приказе по армии и Цурканову, и Корнилову выговор».
Но и этот урок ничему не научил Корнилова. Брусилов писал о Корнилове, что «уже в 3-й армии, весной 1915 года, при атаке этой армии Макензеном, он не исполнил приказ, был окружён и сдался в плен со своей дивизией». В своих мемуарах бывший военный министр Временного правительства А.И. Верховский писал: «Сам Корнилов с группой штабных офицеров бежал в горы, но через несколько дней, изголодавшись, спустился вниз и был захвачен в плен австрийским разъездом».
«Отец солдатам»?
Так почему же имя Корнилова обрело репутацию славного военачальника и был ли он, как признавал Брусилов, любим солдатами и офицерами своей дивизии? Брусилов пришёл к парадоксальному выводу, что популярность военачальников среди их подчинённых часто не соответствовала реальным достижениям на поле боя.
Указывая на широко распространённое несоответствие людских представлений реальности, Брусилов привёл пример отношения к подчинённому ему генералу Орлову: «Странное было положение этого генерала: человек умный, знающий хорошо своё дело, распорядительный, настойчивый, а между тем подчинённые ему войска не верили ему и ненавидели его. Сколько раз за время с начала кампании мне жаловались, что это — ненавистный начальник и что войска глубоко несчастны под его начальством. Я постарался выяснить для себя, в чём тут дело. Оказалось, что офицеры его не любят за то, что он страшно скуп на награды, с ними редко говорит и, по их мнению, относится к ним небрежно, солдаты его не любили за то, что он с ними обыкновенно не здоровался, никогда не обходил солдатских кухонь и не пробовал пищи, никогда их не благодарил за боевую работу и вообще как будто их игнорировал. В действительности он заботился и об офицере, и о солдате, он всеми силами старался добиваться боевых результатов с возможно меньшей кровью и всегда ко мне приставал с просьбами возможно лучше обеспечивать их пищей и одеждой; но вот сделать, чтоб подчинённые знали о его заботах, — этим он пренебрегал или не умел этого. Знал я таких начальников, которые в действительности ни о чём не заботились, а войска их любили и именовали их «отцами родными». Я предупреждал Орлова об этом, но толку было мало, он просто не умел привлекать к себе сердца людей».
Но Брусилову не приходилось подсказывать Корнилову, как вести себя с подчинёнными. Этот генерал умел мастерски очаровывать людей. Для солдат и офицеров он был «отцом родным». Брусилов признавал: «Странное дело, генерал Корнилов свою дивизию никогда не жалел: во всех боях, в которых она участвовала под его начальством, она несла ужасающие потери...» «Отец солдатам», по словам Брусилова, был «сильно повинен в излишне пролитой крови солдат и офицеров». Однако Брусилов признавал: «Между тем офицеры и солдаты его любили и ему верили. Правда, он и себя не жалел, лично был храбр и лез вперёд очертя голову».
Прежде всего следует учесть, что до начала Первой мировой войны Корнилов лишь недолго служил в войсках во время Русско-японской войны. До этой войны и после неё он работал военным атташе в Китае, нередко совершая конфиденциальные разведывательные экспедиции по этой стране. В результате будущий генерал обрёл немалый опыт профессионального дипломата и разведчика, и в этом он был намного сильнее, чем в командовании воинским соединением.
Хотя Брусилов объяснял готовность Корнилова к безрассудному риску «горячностью», он в то же время признавал, что генерал решил, «очевидно, составить себе имя во время войны», даже рискуя собственной жизнью и жертвуя своими солдатами и офицерами. Роль боевого генерала, «отца солдатам» была скорее всего умелой маскировкой, вроде тех, к которым прибегал Корнилов во время своих разведывательных поездок по Китаю.
«Слуга царю»?
Побег Корнилова после года и трёх месяцев пребывания в плену во второй половине 1916 года не напоминал бегства из заточения героев приключенческих романов. Находясь в австрийском лазарете по поводу лёгкого ранения, Корнилов подкупил фельдшера и без особых проблем покинул Австро-Венгрию.
К этому времени, как писал в своих воспоминаниях А.И. Верховский, «генерал Иванов пытался найти хоть что-нибудь, что было бы похоже на подвиг и могло бы поддержать дух войск... О позорном поведении Корнилова рассказал потом раненный в тех же боях командир бригады его дивизии генерал Попович-Липовац, но ему было приказано молчать... Сознательно искажая правду, Иванов прославил Корнилова и его дивизию за их мужественное поведение в бою. Из Корнилова сделали героя на смех и удивление тем, кто знал, в чём заключался его «подвиг»... Иванов представил великому князю Николаю Николаевичу ходатайство о награждении Корнилова, которое было доложено Николаю II».
По этому поводу Брусилов писал: «Убежав из плена, он (Корнилов) явился в Ставку и был принят царём. Не знаю, что он ему рассказывал, но кончилось тем, что ему был пожалован орден Георгия 3-й степени и он был назначен командиром, кажется, 25-го корпуса на моём фронте». В сентябре 1916 года газета «Новое время» опубликовала рассказ о «генерале-герое».
Прославление Корнилова совпало с усилением заговорщической деятельности в военных кругах. Нет сомнения в том, что обласканный царём генерал вскоре вступил в ряды тех, кто готовил свержение самодержца. Вряд ли можно признать случайным, что в первые же дни Февральской революции генерал Корнилов был отозван с фронта решением Временного правительства и 2 марта 1917 года был назначен командующим столичным, Петроградским, военным округом.
Через шесть дней после его вступления в должность из Могилёва сообщили, что был арестован бывший царь Николай. В тот же день, 8 марта, Корнилов арестовал всех членов царской семьи, включая юных царевен и больного цесаревича Алексея. Вряд ли многие из почитателей Корнилова или тех, кто совершает ежегодные паломнические марши к Ганиной яме, догадываются, что путь всех членов семьи Романовых к гибели был фактически проложен генералом Корниловым, неожиданно ставшим пламенным революционером.
Армия после начала Февральской революции
Между тем проблемы, которые породили Февральскую революцию, лишь усугубились, в том числе в армии. Прежде всего армия не получала достаточного вооружения. Позже в своих воспоминаниях премьер-министр Великобритании Дэвид Ллойд Джордж писал: «По храбрости и выносливости русский солдат не имел себе равного среди союзников и врагов. Но военное снаряжение русской армии по части пушек, винтовок, пулемётов, снарядов и транспортных средств было хуже, чем у всех, и по этой причине русских били более малочисленные противники, часто уступавшие русским по боевым качествам; так убивали русских миллионами, в то время как у них не было никакой возможности защиты или мести... Русские армии шли на убой под удары превосходной германской артиллерии и не были в состоянии оказать какое-либо сопротивление из-за недостатка ружей и снарядов...»
К концу 1916 года Брусилов отмечал ухудшение снабжения солдат: «Вместо трёх фунтов хлеба начали давать по два фунта строевым, находившимся в окопах, и по полтора в тылу... Пришлось ввести два постных дня в неделю, когда клали в котёл вместо мяса рыбу, в большинстве случаев селёдку; наконец, вместо гречневой каши пришлось зачастую давать чечевицу... Стал я получать письма, в большинстве своём анонимные, в которых заявлялось, что войска устали, драться больше не желают и что если мир не будет вскоре заключён, то меня убьют... Глухое брожение всех умов в тылу невольно отражалось на фронте, и можно сказать, что к февралю 1917 года вся армия — на одном фронте больше, на другом меньше — была подготовлена к революции».
Эти настроения многократно усилились после начала Февральской революции. Брусилов признавал: «Солдат больше сражаться не желал и находил, что раз мир должен быть заключён без аннексий и контрибуций и раз выдвинут принцип права народов на самоопределение, то дальнейшее кровопролитие бессмысленно и недопустимо... Взял верх лозунг «Долой войну, немедленно мир во что бы то ни стало и немедленно отобрать землю у помещика» на том основании, что барин столетиями копил себе богатство крестьянским горбом и нужно у него отобрать это незаконно нажитое имущество. Офицер сразу сделался врагом в умах солдатских, ибо требовал продолжения войны и представлял собой в глазах солдата тип барина в военной форме... К маю войска всех фронтов совершенно вышли из повиновения, и никаких мер воздействия».
Брусилов привёл пример поведения 7-го Сибирского корпуса. Этот корпус, «отодвинутый с позиций в тыл для отдыха, наотрез отказался по окончании отдыха вернуться на фронт и объявил комиссару корпуса Борису Савинкову, что бойцы корпуса желают идти для дальнейшего отдыха в Киев: никакие уговоры и угрозы Савинкова не помогли. Таких случаев на всех фронтах было немало».
К этому времени Февральская революция и Временное правительство переживали острый кризис, не ограниченный рамками армии. Чтобы остановить кризис, власти решили прибегнуть к широкомасштабному наступлению в надежде добиться решительной победы в войне. Об этом предупреждал В.И. Ленин в статье «Союз для остановки революции», написанной 6 (19) июня 1917 года. Ленин писал: «Наступление, при всех возможных исходах его с военной точки зрения, означает политически укрепление духа империализма, настроений империализма, увлечения империализмом, укрепление старого, не сменённого, командного состава армии... укрепление основных позиций контрреволюции».
В ответ на полумиллионную демонстрацию 18 июня 1917 года в Петрограде, в дни Первого съезда Советов, которая прошла под лозунгами: «Вся власть Советам!», «Долой десять министров-капиталистов!», «Рабочий контроль над производством!», «Хлеба, мира, свободы!», Временное правительство в тот же день развернуло наступление по всему фронту. Позже В.И. Ленин замечал: «Политический кризис, по признанию самих эсеров и меньшевиков вечером 18 июня, разразился бы, наверное, если бы его не перерезало наступление на фронте».
Чтобы поднять боевой дух солдат перед началом наступления, на фронт выехал Керенский, неутомимо произносивший одну речь за другой на солдатских митингах. Брусилов признавал: «При объезде Юго-Западного фронта Керенским его почти везде принимали горячо и многое ему обещали, но когда дошло до дела, то, взяв сначала окопы противника, войска затем самовольно на другой же день вернулись назад, объявив, что так как аннексий и контрибуций требовать нельзя и война до победного конца недопустима, то они и возвращаются».
Даже частичный успех на Юго-Западном фронте в ходе так называемого Тарнопольского прорыва и взятия городов Калуш и Галич потребовал немалых жертв. Было убито около 60 тысяч солдат русской армии. Наступление захлебнулось, а вскоре началось австро-германское контрнаступление. Брусилов вспоминал: «Когда противник перешёл в наступление, наши войска без сопротивления очистили свои позиции и пошли назад». А.И. Деникин вспоминал: «12 июля, ввиду безнадёжности положения, главнокомандующий отдал приказ об отступлении с Серета, и к 21-му армии Юго-Западного фронта, очистить всю Галицию и Буковину».
Феноменальный карьерный взлёт в середине 1917 года
К этому времени Корнилов уже вернулся на Юго-Западный фронт и возглавил 8-ю армию, которой в начале войны руководил Брусилов (Брусилов же с мая 1917 года стал Верховным главнокомандующим вооружёнными силами России). Комиссаром Временного правительства при
8-й армии был Борис Савинков, один из видных руководителей правого крыла эсеровской партии, ещё недавно бывший террористом. На его счету было немало человеческих жертв, включая министра внутренних дел России В.К. Плеве и великого князя Сергея Александровича. Как писал Брусилов, бывший «слуга царю» Корнилов «тотчас же подружился с Борисом Савинковым».
К этому времени Борис Савинков имел немалый вес в кругах, близких к Временному правительству. Брусилов считал, что с помощью нового друга Корнилов «повёл интригу против главкоюза (главнокомандующего Юго-Западным фронтом) Гутора», который был обвинён в начавшемся отступлении. В ночь с 7 на 8 июля 1917 года Корнилов был назначен командующим Юго-Западным фронтом.
Однако он недолго занимал этот пост. Как писал Брусилов, «свалив и заместив его (Гутора), он (Корнилов) начал вести интригу против меня, Верховного главнокомандующего, и благодаря дружбе Савинкова с Керенским вполне успел и заместил меня». Уже 19 июля 1917 года Корнилов был назначен Верховным главнокомандующим.
В лихорадочной общественной атмосфере 1917-го быстро рождались и гибли мифы о спасителях Отечества. Сначала надежды возлагали на Александра Керенского. В своей автобиографической книге «Школа» А. Гайдар писал: «Все точно перебесились. Только и было слышно: «Керенский. Керенский». В каждом номере газеты помещались его портреты: «Керенский говорит речь», «Население устилает путь Керенского цветами», «Восторженная толпа женщин несёт Керенского на руках». Член Арзамасской городской думы Феофанов ездил по делам в Москву и за руку поздоровался с Керенским. За Феофановым табунами бегали».
В конце июля таким же обожанием внезапно оказался окружён Лавр Корнилов. Всякий приезд Корнилова в крупный город России сопровождался шумной встречей на вокзале. Генерала забрасывали цветами, а затем несли на руках. Такой же восторженной была и его встреча в Москве, когда новоиспечённый главковерх прибыл для участия в государственном совещании 12 августа 1917 года.
Трудно найти в мировой истории другой пример столь быстрого возвышения командарма до Верховного главнокомандующего — за 12 дней. Одновременно во всей стране стала распространяться молва о том, что в России появился спаситель Отечества, блистательный полководец всех времён и народов. Лишь через много лет после публикации мемуаров Брусилова стало ясно, что не только Савинков был причастен к феерическому взлёту генерала и рождению культа личности Корнилова.
Кто стоял за спиной российского Бонапарта?
В своей речи на совещании, состоявшемся в Большом театре, Л.Г. Корнилов изложил программу «решительных действий». Он объявил о намерении навести «порядок» в войсках и потребовал наведения «порядка» в тылу. Корнилов заявил: «Я ни одной минуты не сомневаюсь, что мои меры будут проведены безотлагательно. Невозможно допустить, чтобы решимость проведения в жизнь этих мер каждый раз проявлялась под давлением поражений и уступок отечественной территории. Если решительные меры для поднятия дисциплины на фронте последовали как результат Тарнопольского разгрома и потери Галиции и Буковины, то нельзя допустить, чтобы порядок в тылу был последствием потери нами Риги и чтобы порядок на железных дорогах был восстановлен ценою уступки противнику Молдавии и Бессарабии».
Напуганный ультимативным тоном этого выступления, Керенский в беседе с Корниловым сказал ему: «Если какой-нибудь генерал рискнёт открыто выступить против Временного правительства, он сразу почувствует, что попал в вакуум, где нет железных дорог и средств связи с его собственными войсками». К этому времени Александр Фёдорович уже получил информацию о подозрительных перемещениях воинских частей с Дона в центральную часть России. Но премьер и не подозревал, что его собеседник является главным кандидатом в военные диктаторы.
Позже в своих воспоминаниях А.Ф. Керенский писал: «Лишь в конце 1936 года в полной мере прояснилась та роль, которую сыграли петроградские финансисты в подготовке Корниловского мятежа. Из разного рода мемуаров, опубликованных в то время, стало известно, что в апреле 1917 года «Общество содействия экономическому возрождению России» приняло решение о передаче Корнилову четырёх миллионов рублей», то есть когда Корнилов возглавлял Петроградский военный округ. «Именно к этому времени, — писал Керенский, — относится начало конкретной подготовки переворота. Следующий шаг описан П.Н. Финисовым, видным членом центральной организации заговорщиков». Сам Финисов был деловым партнёром магната А.И. Путилова. Они вместе с финансистом А.И. Вышнеградским были, по словам Керенского, «наиболее видными участниками» контрреволюционного движения, скрытого под названием «Общество содействия экономическому возрождению России».
Финисов вспоминал: «В мае 1917 года на квартире Ф.А. Липского, члена совета Сибирского банка, собрались, кроме хозяина, генерал Л.Г. Корнилов, К.В. Николаевский, П.Н. Финисов, бывший член Думы Аладьин и полковник Шувалов. На этом собрании был учреждён «Республиканский центр». Поначалу всё выглядело так, будто главной задачей «Республиканский центр» считал ведение антибольшевистской пропаганды на фронте и во всей стране, а также субсидирование многочисленных военно-патриотических организаций, возникших в Петрограде».
«Однако, — писал Керенский, — уже в начале июля, в период германского контрнаступления... «Республиканский центр» занялся делом, ради которого и был создан. Ещё раньше офицерские группы заговорщиков начали готовить захват Петрограда «изнутри», который должен был совпасть с подходом к столице войск генерала Крымова.
Один из участников этого заговора, гвардейский полковник Винберг, признал, что их планы предусматривали захват всех бронеавтомобилей в Петрограде, арест членов Временного правительства, а также арест и ликвидацию наиболее видных эсеров и социал-демократов».
На стороне Корнилова были и западные державы. Посол Великобритании в России Бьюкенен говорил: «Все мои симпатии были на стороне Корнилова… Корнилов гораздо более сильный человек, чем Керенский».
Керенский писал: «К 10 августа все приготовления к захвату Петрограда, включая отвод войск с Северного фронта в разгар германского наступления и их переброску в Петроград и Москву, были завершены генералами Корниловым, Крымовым и Романовским».
20 августа пала Рига. На следующий день находившийся в Ставке Корнилов беседовал с обер-прокурором Святейшего синода Владимиром Львовым, направлявшимся к Керенскому. Корнилов сказал ему: «Передайте Керенскому, что Рига взята вследствие того, что предположения мои, представленные Временному правительству, до сих пор им не утверждены. Взятие Риги вызывает негодование всей армии. Дольше медлить нельзя». Корнилов заявил, будто большевики готовят восстание, которое надо немедленно пресечь. Он говорил: «Ввиду столь грозной опасности, угрожающей России, я не вижу иного выхода, как немедленная передача власти Временным правительством в руки Верховного главнокомандующего».
Львов сказал Корнилову: «Раз дело идёт о военной диктатуре, то кому же быть диктатором, как не вам». Корнилов ответил: «Во всяком случае Романовы взойдут на престол только через мой труп. Когда власть будет лишь передана, я составляю кабинет. Я не верю больше Керенскому... Впрочем, я могу предложить Керенскому портфель министра юстиции».
Тут в кабинет вошёл ординарец Корнилова Завойко. По словам Львова, он «перебил Верховного главнокомандующего и сказал наставительным тоном, как говорят ученику: «Нет, нет, не министра юстиции, а заместителя председателя Совета министров».
Львов вспоминал, что он «удивлённо посмотрел то на Корнилова, то на ординарца. Вид у Корнилова был сконфуженный. «Так вы мне прикажете всё это передать Керенскому?» — спросил я у Корнилова. Отвечал Завойко: «Конечно, конечно, важна законная преемственность власти».
Завойко пригласил Львова к себе в кабинет, где уже находились некий Добровольский и некий профессор Яковлев. «Сев у письменного стола, достал лист бумаги, на котором было что-то написано, и стал читать вслух. То был манифест Корнилова к армии, в котором Корнилов, называя себя сыном казака (на самом деле Корнилов был родом из мещан. — Ю.Е.), брал на себя верховную власть во имя спасения Родины». Завойко ознакомил Львова и с прокламацией к солдатам, в которой каждому солдату обещали отдать по 8 десятин земли. Эту прокламацию сочинил присутствовавший здесь профессор Яковлев.
Затем «Завойко на листе бумаги написал слова: «Керенский — заместитель председателя Совета министров». Далее следовали имена других членов правительства. С этими бумагами Львов отправился в Петроград.
Из этих воспоминаний следует, что все действия Корнилова по захвату власти жёстко контролировали и направляли люди, которые стояли за его спиной. Кандидат в Бонапарты был на самом деле куклой, которой управляли опытные кукловоды.

Л. А. Кроль о Керенском

Из книги кадета Льва Афанасьевича Кроля «За три года».

Кишкин… рассказывал о некоторых странностях в поведении Керенского в последние дни его власти. За два-три дня до большевистского переворота, который явно надвигался, Керенский, встретившись утром с Кишкиным, обратился к нему: «Знаете, что я сейчас сделал?» - Кишкин ожидал, что услышит о каком-нибудь государственном акте первостепенной важности, и вдруг услышал: «Я подписал 300 своих портретов!»
О поведении Керенского в последний день, когда Керенский уезжал, оставляя остальных министров в Петрограде, Кишкин отзывался далеко не благоприятно. Керенский уезжал настолько спешно, что когда выяснилось, что в его автомобиле нет достаточного запаса бензина, то бензин перекачивали из других стоявших у подъезда штаба автомобилей.





Василий Галин о белоэмигрантах

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

Русское офицерство стало одной из наиболее трагичных фигур Гражданской войны, именно оно сражалось за великую Россию и, пускай на словах, за «демократические» ценности, но их бросили все: буржуазия которую они защищали, либералы, за которыми они шли, народ, во имя которого они жертвовали собой, и даже союзники, до времени поддерживавшие их и тем самым спровоцировавшие широкомасштабную Гражданскую войну и массовое насилие. Так, при эвакуации французских войск «в руках большевиков осталась значительная часть населения, имевшего основания опасаться преследования со стороны советской власти… Непонятное отношение французского командования к добровольческой бригаде, которая подверглась ряду тяжелых оскорблений и была вынуждена оставить в Румынии почти всю свою материальную часть…»
Румыния, чью армию всего несколько лет назад спасла от уничтожения русская армия, закрыла свои границы для отступавших белых армий. Шульгин вспоминал, что, несмотря на полученную визу, на румынской границе он получил ответ: «Вам как русскому въезд в Румынию воспрещен». «Когда наступил вечер, румыны развернули свою настоящую природу. Они приступили к нам с требованием отдать или менять то, что у нас было, т. е. попросту стали грабить…» «На следующий день после нашего ухода румыны выгнали из своей страны оставленных нами женщин и детей… К чести «товарища Котовского», надо сказать, что его штаб принял этих несчастных прилично…» Деникин также писал: «…Изменилось в корне отношение румын к русским, которых они считали единственными виновниками своих бедствий; широкою волною разлилась ненависть ко всему русскому, не раз проявлявшаяся в насилиях и оскорблениях, которые трудно будет когда-либо забыть неповинному, и без того исстрадавшемуся тогда русскому офицерству…» «Русские отряды, беженцы, женщины и дети, искавшие спасения в пределах Румынии, были отброшены… пулеметным огнем».
[Читать далее]В Польше отступившие остатки Белой армии «ждало разоружение, концентрационные лагеря с колючей проволокой; скорбные дни и национальное унижение». В Прибалтике «от болезней вследствие тяжелейшего положения армии в Эстонии и отношения к ней эстонских властей умерли тысячи людей, в т. ч. и офицеров. В полках насчитывалось по 700-900 больных при 100-150 здоровых, количество больных, не помещенных в госпитали, достигло 10 тысяч, общее число заболевших составляло 14 тысяч». «Более того, эстонское правительство объявило призыв на принудительные лесные работы 15 тысяч человек – «лиц без определенных занятий» (т. е. ровно столько, сколько было тогда работоспособных чинов армии), фактически установив таким образом институт рабства для русских офицеров и солдат».
Что ждало белых офицеров в эмиграции? Деникин писал: «Тех немногих, кто уцелел в ней, судьба разметала по свету: одни оказались в рядах полков, нашедших приют в славянских землях; другие – за колючей проволокой лагерей – тюрем, воздвигнутых недавними союзниками, третьи, голодные и бесприютные, - в грязных ночлежках городов Старого и Нового Света». Шульгин вспоминал про русских эмигрантов: «Так как русские, не имеющие уголовного прошлого или коммунистического настоящего, могут, не встречая препятствий со стороны международного права, отправляться без визы только на тот свет, им приходится для получения виз быть в полной зависимости от произвола представителей стран, в которые желают попасть. По окончании мытарств беженцу выдается бумажка согласно резолюции правительственной конференции, возглавлявшейся ныне умершим доктором Нансеном, верховным комиссаром по делам русских эмигрантов при Лиге Наций (бумажка эта получила в эмиграции название «нансеновского патента на бесправие)».
Единственной страной, которая приняла русских эмигрантов, была Турция, с которой Россия воевала последние несколько веков. «Буквально за 5 ноябрьских дней 1920 г. к берегам Турции прибыло около 150 тыс. эмигрантов, 70 тыс. из которых являлись офицерами и солдатами врангелевской армии». И тут, пишет Шульгин, турки и русские «точно нашли друг друга… Русские и турки сейчас словно переживают медовый месяц… Случаев удивительно доброго, сердечного отношения – не перечесть… Русским уступают очереди, с русских меньше берут в магазинах и парикмахерских, выказывают всячески знаки внимания и сочувствия». По воспоминаниям очевидцев, неплохо отнеслись к русским офицерам, эвакуированным с Севера России в Англию, также исторически воевавшую против России…