July 23rd, 2019

Василий Галин о национализации. Часть I. Национализация земли

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

Право государства на национализацию частной собственности вытекает из общепризнанного принципа международного права о суверенитете государства. Исходя из принципа суверенитета, только внутреннее право государства регулирует вопросы приобретения, перехода и утраты права частной собственности, в том числе и утраты этого права в силу закона о национализации.
Национализацию – «попрание священного права частной собственности» – часто рассматривают как одну из основных причин возникновения Гражданской войны и интервенции. И это мнение во многом справедливо. Большевистская идеология и пропаганда, провозглашавшие отмирание частной собственности, сыграли здесь, очевидно, одну из ведущих ролей. Между тем национализация во время Гражданской войны была не столько плодом идеологии, сколько результатом объективно складывающихся условий, тенденций. С другой стороны, национализация не была и чем-то экстраординарным, она во многом повторяла путь, которым прошли другие «цивилизованные страны». Для анализа можно выделить два основных типа принудительной национализации – реквизиционную и мобилизационную.
[Читать далее]Реквизиционная национализация свойственна всем революциям. Так, во время французской и английской революций национализировали сначала земли и имущество церкви, затем короны и, наконец, побежденных врагов. Или, например, в США во время войны Севера и Юга собственность противников северян также была национализирована. Характерной чертой буржуазных революций был раздел и немедленная реприватизация конфискованной собственности между правящей и военной верхушками победителей. При этом использовались различные механизмы приватизации – от прямой раздачи до продажи за символическую цену. Даже в случае восстановления монархии после революции, например, в Англии и во Франции, бывшие собственники национализированного и реприватизированного имущества, в том числе даже короли, получали в лучшем случае лишь сравнительно небольшие компенсации за утраченную собственность, но не более того. Одним из основных итогов любой революции был передел не только власти, но и в первую очередь собственности.
Реквизиционная национализация в период революции обладает правом «первичной легитимности», поскольку любые юридические нормы привязаны к определенному механизму хозяйствования, который в указанные моменты перестает действовать; следовательно, перестает действовать и соответствующее право. Деникин писал: «Революция, с точки зрения государственного строительства, есть разрыв непрерывности (переход «порядок – хаос»). В это время утрачивает силу старый способ легитимации власти». Можно добавить, что в том числе и собственности. Именно об этом на примере буржуазного строя говорил К. Маркс: «В каждую историческую эпоху собственность развивалась различно и при совершенно различных общественных отношениях. Поэтому определить буржуазную собственность – это значит не что иное, как дать описание всех общественных отношений буржуазного производства». После установления новых правовых норм, соответствующих новому общественному строю, приобретенные во время революции на основе «первичной легитимности» права собственности всегда корректировались в соответствии с правовыми основами нового строя для обеспечения его стабильности. Как правило, эти изменения всегда носили ограниченный характер по практическим соображениям, задевая в основном только наиболее одиозные случаи. Классическим примером приведенных рассуждений является период буржуазных революций в Англии и Франции, когда произошел переход от традиционных отношений к собственности – «естественного состояния», свойственного феодальному строю, которое Гоббс охарактеризовал, как «отсутствие собственности, отсутствие владения, отсутствие точного разграничения между моим и твоим», к гражданскому, буржуазному, частному праву собственности, присущему капиталистическим отношениям. В этот период наряду с изменением общественных отношений произошло и изменение статуса собственности, и ее «революционный передел» в пользу новых владельцев. Изменение статуса собственности выполняло при этом роль одного из основных механизмов «передела».
Реквизиционная национализация – это крайний случай, поскольку подрывает основы общества. Но она настолько же и неизбежна в случае исчерпания своего потенциала развития существующим институтом хозяйствования. Реквизиционная национализация в этом случае свидетельствует о наличии новых здоровых сил в обществе, способных обеспечить его дальнейшее развитие. Реквизиция возможна только тогда, когда собственность, используемая неэффективными собственниками, в масштабах государства заводит общество в тупик, и в этом случае она полностью справедлива и легитимна.
Мобилизационная национализация является инструментом сохранения промышленного производства во время войн и кризисов, когда традиционные рыночные механизмы, экономические отношения, стимулы разрушаются, исчерпываются или перестают действовать и не могут обеспечить эффективного функционирования экономики государства.
Мобилизационная национализация – это естественная защитная реакция здорового общества на вынужденные неблагоприятные, форс-мажорные условия. Вариаций в данном случае множество. Собственность может быть национализирована навсегда или только на время действия неблагоприятных условий, права собственника могут быть ограничены полностью или частично и т. д. Все зависит от конкретных условий. Например, в Венесуэле в 2003 г., во время кризиса, для сохранения стабильности в стране была осуществлена временная национализация отдельных предприятий. Во время Первой мировой войны Англия и Франция проводили соответствующую мобилизационную политику, существенно ограничивающую права частной собственности. Но мобилизационная национализация не может в отличие от реквизиционной продолжаться достаточно долго. Она предназначена для реализации последних внутренних резервов общества в целях его выживания, а не для эволюционного развития.
Именно в этом заключалась ошибка большевиков. В. Ленин абсолютно правильно трактовал мобилизационную национализацию, но накладывал ее на базу своих идеологических воззрений и вследствие этого приходил в итоге к ошибочным выводам, воспринимая частное за общее. «Если подумать о том, что же лежало в конце концов в самой глубокой основе того, что такое историческое чудо произошло, что слабая, обессиленная, отсталая страна победила сильнейшие страны мира, то мы видим, что это – централизация, дисциплина и неслыханное самопожертвование… Рабочие, прошедшие школу капитализма, объединены капитализмом… собственность, капиталистическая собственность, мелкая собственность в товарном производстве разъединяет. Собственность разъединяет, а мы объединяем и объединяем все большее и большее число миллионов трудящихся во всем свете… Чем дальше, тем больше наши враги разъединились. Их разъединила капиталистическая собственность…» Однако мирное время свернуло даже коммунистическую идеологию, сам же Ленин привел на смену мобилизационной политике нэп.
Особый случай мобилизационной политики дает Германия. В кругу своих приближенных Гитлер не раз говорил, что он совсем не собирается истребить, как это было сделано в России, слой частных собственников. Сохранение собственности, утверждал Гитлер, не меняет сути дела. «Что значит владение собственностью, - продолжал он, - если я твердо охватил всех людей дисциплиной, из которой они не могут выбраться. Пусть владеют землей и фабриками, сколько им угодно. Решающий момент – это то, что государство распоряжается через партию всеми независимо от того, собственники они или рабочие. Наш социализм изменяет не внешний порядок вещей, а только отношение человека к государству. Собственность и доходы – экая важность, очень нужна нам социализация банков и фабрик! Мы социализируем людей». Очевидно, что здесь Гитлер придавал лишь новую идеологическую форму старому содержанию, которое Германия с успехом использовала во время Первой мировой войны – мобилизационную политику «военного социализма». Мало того, в плане реализации «программы Гинденбурга» в сентябре был принят «Закон о конфискациях и реквизициях в военное время», практически перечеркивавший право собственности. Очевидно, что начала этой политики уходят корнями в глубь веков, и ее элементы еще до XX века не раз использовались прусским государством. Ленин использовал немецкий «военный социализм» как образец построения мобилизационной экономической политики России во время Гражданской войны.
Социалистическая национализация. Национализация, проведенная большевиками, имела свои особенности по сравнению, например, с буржуазными революциями. Буржуазные революции ввели новое понятие – частная собственность, социалистическая революции ввела понятие общенародной, социалистической собственности. Именно появление этого нового вида собственности было ключевым моментом русской революции. Новый вид собственности одним своим появлением угрожал существованию частной собственности во всем мире. Маркс писал: «Так как частная собственность, например, представляет собой не простое отношение и уж совсем не абстрактное понятие или принцип, а всю совокупность буржуазных производственных отношений… то изменение или вообще уничтожение этих отношений может, конечно, произойти лишь в результате изменения самих классов и их взаимных отношений…» Вполне понятно, что для владельцев собственности такие формулировки были страшнее, чем фашистская диктатура.

Национализация земли
Национализация земли на начальном этапе Октябрьской революции носила чисто реквизиционный, но не социалистический, а скорее, профеодальный характер. Фактически это было возвращение к нормам доримского права, действовавшим в Средние века во многих странах Европы и гласившим, что «земля должна принадлежать обществу и сдаваться в аренду тем, кто ее обрабатывает». В «Декрете о земле» (8 ноября 1917 г.) указывалось: «Помещичья собственность на землю отменяется немедленно без всякого выкупа… Помещичьи имения, равно как все земли удельные, монастырские, церковные со всем их живым и мертвым инвентарем… переходят в распоряжение волостных земельных комитетов уездных советов крестьянских депутатов». Может показаться, что национализация земли являлась логичным следствием большевистской идеологии, однако на самом деле большевики издавали «Декрет о земле» против своей воли, подчинившись в данном случае крестьянской стихии…
Эта крестьянская стихия впервые на деле развернула свой лозунг «земли и воли» во время революции 1905 г. в массовых погромах помещичьих имений. Т. Шанин давал обзор выступлений делегатов двух съездов Всероссийского крестьянского союза в 1905 г., на которых было достигнуто общее согласие относительно идеального будущего. «Крестьянские делегаты продемонстрировали высокую степень ясности своих целей. Идеальная Россия их выбора была страной, в которой вся земля принадлежала крестьянам, была разделена между ними и обрабатывалась членами их семей без использования наемной рабочей силы. Все земли России, пригодные для сельскохозяйственного использования, должны были быть переданы крестьянским общинам, которые установили бы уравнительное землепользование в соответствии с размером семьи или «трудовой нормой», т. е. числом работников в каждой семье. Продажу земли следовало запретить, а частную собственность на землю – отменить».
...
Всего через год после начала войны, в середине 1915 г., стали проявляться признаки «русского бунта», когда крестьяне снова, как и десять лет назад, стали захватывать помещичьи земли. Февральская революция привела к тому, что уже к октябрю почти все помещичьи земли были захвачены крестьянами, а стихия перебросилась на спонтанное раскулачивание столыпинских хуторян и расказачивание богатых землей казаков. Р. Робинc, возглавивший американскую миссию Красного Креста, утверждал, что Запад должен заставить Временное правительство распределить землю между крестьянами – это единственный способ выбить почву из-под Ленина, перехватить лозунг «Мир, земля, хлеб» и восстановить боевую мощь русской армии. Нокс был категорически против поддерживаемых американцем реформ, считая, что они могут вызвать цепную реакцию: «Распределите землю в России сегодня, и через два года вы будете делать то же самое в Англии».
После Октябрьской революции вопрос о земле приобрел ключевое значение – за ним стояло 85% населения. В армию, пишет Деникин, «приезжало много прожектеров с планами спасения России. Был у меня, между прочим, и нынешний большевистский «главком», тогда генерал, П. Сытин. Предложил для укрепления фронта такую меру: объявить, что земля – помещичья, государственная, церковная – отдается бесплатно в собственность крестьянам, но исключительно тем, которые сражаются на фронте. «Я обратился, - говорил Сытин,- со своим проектом к Каледину, но он за голову схватился: «Что вы проповедуете, ведь это чистая демагогия!» Между тем аналогичную программу месяцем раньше предлагал генерал Корнилов в качестве одного из пунктов своей диктаторской программы.
Позиция самого Деникина отражена в его в манифесте от 5 апреля 1919 г.: «Полное разрешение земельного вопроса для всей необъятной России будет принадлежать законодательным учреждениям, через которые русский народ выразит свою волю». Другими словами, надо ждать чего-либо вроде Учредительного собрания, которое будет собрано после победы над большевиками. Но жизнь не ждет, говорится далее в манифесте, и необходимо принять меры, которые должны сводиться к следующему:
а) обеспечение интересов трудящихся;
б) сохранение за собственниками их прав на землю;
в) часть земли может переходить от прежних владельцев (помещиков) к малоземельным путем или добровольных соглашений, или принудительно, но обязательно за плату;
г) казачьи земли отчуждению не подлежат.
«Таким образом, - пишет Егоров, - по этому закону крестьяне должны были вернуть помещикам полученную ими за время советской власти землю и ничего не получить взамен, так как неизвестно, кто должен производить отчуждение и определять в каждом отдельном случае порядок перехода земли к крестьянам; да, кроме того, никакой платы за землю малоземельные крестьяне внести были не в состоянии. В дальнейшем Деникин совсем уже переходит все грани и возвращает свою «Великую Россию» к эпохе крепостничества, устанавливая барщину: третий сноп и половина трав помещику. А потому нет ничего удивительного в том, что крестьянство окончательно отходит от Доброволии». «С продвижением армий Юга в глубь Украины и РСФСР помещики возвращались «к себе» в имения, и начиналась жесточайшая расправа с крестьянством с помощью доблестных добровольческих войск и специальных карательных отрядов. Деникин и Лукомский в своих воспоминаниях скорбят об этом печальном факте. Деникин даже отдавал грозные приказы, воспрещавшие «насилия». Но ведь им же изданный закон толкал на это помещиков».
В. Шульгин в это время писал из Одессы в своих «еретических мыслях»: «Я думаю, что без решения аграрного вопроса ничего не будет. Наш мужик при всем своем варварстве здоров душой и телом, невероятно настойчив в своих основных требованиях. Наши помещики дряблы и телом и духом, и здоровый эгоизм собственника, столь сильный у англичанина и француза, в значительной степени ими утрачен. У меня появилось внутреннее убеждение, что бороться в этом отношении бесполезно. Но если землю все равно надо отдать, то возникает вопрос: правильно ли мы идем, откладывая этот вопрос до воссоздания России? Ведь главное препятствие этого воссоздания и есть эта проклятая земля».
В основе большевистского «Декрета о земле» лежал проект аграрного закона эсеровской партии, которую отражал один из ее идеологов П. Вихляев: «Частной собственности на землю не должно существовать, земля должна перейти в общую собственность всего народа – вот основное требование русского трудового крестьянства». 25 мая 1917 г. Всероссийский съезд крестьян в Петрограде отклонил проект резолюции кадетов о частной собственности на землю и 80% голосов поддержал резолюцию эсеров об «общенародной собственности». В «Известиях крестьянских советов» 19 августа 1917 г. была опубликована сводка 242 наказов избирателей своим представителям на первом Всероссийском съезде крестьян. Сводный наказ гласил: «Право частной собственности на землю отменяется навсегда». «Право пользования землею получают все граждане… желающие обрабатывать ее своим трудом». «Наемный труд не допускается». «Землепользование должно быть уравнительным, т. е. земля распределяется между трудящимися, смотря по местным условиям, по трудовой или потребительской норме». Ленин писал в августе: «Крестьяне хотят оставить у себя мелкое хозяйство, уравнительно его нормировать… периодически снова уравнивать…» В ноябре 1917 года крестьянство проголосовало на выборах в Учредительное собрание за эсеровских кандидатов, выступавших с программой национализации земли, чем и обеспечило им победу.
Таким образом, эсеры в вопросе о национализации земли шли гораздо дальше большевиков, которые выступали за национализацию только помещичьей собственности и даже не планировали национализации всей земли. Согласно большевистской идеологии, национализации должен был предшествовать длительный период накопления и развития производительных сил, деревня должна была экономически созреть для национализации. Но крестьянский характер революции в России вынудил большевиков одним из первых законов издать эсеровский «Декрет о земле». Однако при этом ключевой эсеровской тезис о национализации всей земли был фактически дезавуирован Лениным.
Троцкий по этому поводу пишет: «…Основной доклад (Ленина по декрету «О земле») вообще умалчивает о новой форме собственности на землю. Даже и не слишком педантичный юрист должен прийти в ужас от того факта, что национализация земли, новый социальный принцип всемирно-исторического значения, устанавливается в порядке инструкции к основному закону. Но тут нет редакционной неряшливости. Ленин хотел как можно меньше связывать априорно партию и советскую власть в неизведанной еще исторической области. С беспримерной смелостью он и здесь сочетал величайшую осторожность. Еще только предстояло определить на опыте, как сами крестьяне понимают переход земли «во всенародное достояние». Рванувшись далеко вперед, надо было закреплять позиции и на случай отката: распределение помещичьей земли между крестьянами, не обеспечивая само по себе от буржуазной контрреволюции, исключало, во всяком случае, феодально-монархическую реставрацию».
Сам Ленин говорил: «Мы не можем обойти… постановление народных низов, хотя бы мы были с ними не согласны… Мы должны предоставить полную свободу творчества народным массам… Суть в том, чтобы крестьянство получило твердую уверенность в том, что помещиков в деревне больше нет, и пусть сами крестьяне решают все вопросы и сами устраивают свою жизнь». Оппортунизм? Нет, революционный реализм», - заключает Троцкий. По выражению того же Деникина, «Декрет о земле» стал аналогом «Брестского мира» в деревне. «Декрет о земле», по мнению Милюкова, сохранил русскую государственность, которой угрожала крестьянская революция. «Декрет о земле» стал таким образом компромиссом с крестьянством и отвечал не столько целям и задачам большевиков, сколько вековым мечтам русского крестьянства и являлся неизбежной уступкой его «бессмысленной», но всемогущей в то время стихийной силе.






Л. А. Кроль о разгроме анархистов большевиками

Из книги кадета Льва Афанасьевича Кроля «За три года».

Разоружение и пленение анархистов (были раненые и убитые, так как анархисты оказали вооружённое сопротивление) произведены были по всей Москве…
В этот день большевистская власть была героем в глазах буржуазии. «Вот если бы Керенский так действовал против большевиков! Вот это власть!» Так приветствовала буржуазия «сильную» власть.
И буржуазия приветствовала в этом случае советскую власть не только как образец сильной власти вообще, но как власть, избавляющую буржуазию от ещё большей напасти, грозившей ей в лице анархистов. Всё на свете относительно, и, при сравнении с анархистами, большевики несомненно выигрывали.
В то время, как большевики в качестве власти действовали, имея в основе своих действий декреты, так сказать, «закономерно», анархисты действовали по вдохновению, налётами. От большевиков более или менее было известно, чего можно ждать хотя бы завтра: декрет предупреждал. От анархистов можно было ожидать всего, что им вздумается.
[Читать далее]Облюбовав тот или другой дом, большей частью особняк, анархисты делают на него налёт. Дальше всё зависит от обстоятельств на месте. Если особняк не оправдывает их ожиданий, то просто обирают, что в нём есть ценного, заберут все съестные припасы и уезжают. Это – наиболее благоприятный случай.
Если налёт совершился днём, то, забрав, что полезно, себе, открывали раздачу остальных вещей публике. Предлагали становиться в очередь и выдавали по одной вещи: кому часы, кому пепельницу, кому чернильницу, кому стул. Любители брать вещи находились; образовывались хвосты; некоторые становились в очередь вторично. Анархисты заметили это обстоятельство и, получив некоторую практику, стали требовать при раздаче вещей паспорт, на котором ставили штемпель: «вещь выдана».
Это совершалось, если особняк не оправдывал ожиданий. Если же он эти ожидания оправдывал, то поступали просто: владельца выселяли и занимали особняк. Таким путём анархисты присвоили себе десятка два-три лучших особняков в Москве. В числе их был особняк Морозова на Воздвиженке с редкой по подбору коллекцией фарфора и фаянса, не считая других редкостей большой ценности. Оставив жить в доме огромный штат прислуги, как «пролетариев», и выселив владельца, анархисты приняли на себя охрану этого частного музея, как «национальную» ценность, и «охраняли» его так, что впоследствии, при изгнании анархистов, многих, особенно дорогих вещей, не досчитались.
Налёт на Купеческий клуб был совершён около полуночи, во время крупной карточной игры. Обобрав у бывших в клубе все деньги и бывшие при них и на них ценные вещи, анархисты завладели зданием и обратили его в свой клуб, который стал центром их пропаганды.
Средствами пропаганды служили, во-первых, партийная литература, обильно предлагаемая в роскошных залах и мягких гостиных клуба, одного из лучших, если не лучшего, в Москве, и, во-вторых, обеды. Сохранив весь поварской штат клуба, анархисты предлагали «гостям» тонко приготовленные обеды в прекрасной столовой при прекрасной сервировке «по 3 рубля с хлебом». Если принять во внимание, что в самой захудалой столовой обеда дешевле 5 рублей нельзя было получить, да и то без хлеба, то понятно, что пропаганда обедами пользовалась большим успехом, и тем более, что получить рекомендацию гостю было нетрудно.
Для прокормления по дешёвке оравы «гостей» требовалось покрытие дефицита. Это совершалось путём налётов на «буржуев» и ограбления припасов. Анархисты всё более беспокоили обывателей, а обыватели – власть предержащую.
Недостаточно ещё окрепшая большевистская власть не осмеливалась вступать в открытую борьбу с «товарищами-анархистами», заседавшими вместе с ними в совдепе и имевшими влияние на толпу, старалась «регулировать» налёты и ввела на них «ордера». Таким путём круг действий анархистов по мере возможности ограничивали особняками и сугубо буржуазными кварталами.
Такого рода порядок – налёты «с разрешения начальства» – не мог, конечно, удовлетворить анархистов. Анархисты и «начальство» – понятия совершенно несовместимые. Между анархистами и большевиками началась глухая борьба, которая не могла не расти по мере того, как власть большевиков крепла, чего анархисты не могли не замечать. Анархистам грозила опасность. Пришлось им волей-неволей вступить на путь усиленной пропаганды против большевиков.
Низы московской массы были недовольны. Как я уже указывал, фактически в Москве уровень жизни шёл в том же порядке, как при капиталистическом строе: лучше всего жилось крупной буржуазии, хуже всего – рабочему. Этим недовольством и пользовались анархисты, доказывая в речах и прокламациях массам, что никакого «коммунизма» большевики фактически не осуществили, что широкие массы живут впроголодь, в то время как буржуазия живёт в полном довольстве. Отсюда – призыв массы идти за анархистами.         
В одной из последних прокламаций было обращение «к товарищам швейцарам и дворникам». Текст этого обращения был приблизительно таков: «Вы, товарищи швейцары и дворники, лучше всех других знаете, что буржуи по-старому живут хорошо. Они всё ещё живут в лучших квартирах, а вы всё ещё ютитесь в подвалах и под парадными лестницами. И вы этих буржуев ещё охраняете. Большевики много обещали вам и ничего не дали. На днях выступим мы, и мы покажем, что такое настоящая коммуна. И когда мы выступим, то вы поможете нам: широко раскройте настежь ворота и двери в парадных подъездах!»
Такой «манифест» мало обещал хорошего буржуазии, и она трепетала. Мало подходил он, видимо, и советской власти. Она окрепла и 12 апреля дал решительный и окончательный бой анархистам.
В течение трёх дней после этого в определённые часы все арестованные анархисты, включая членов совдепа, выводились напоказ на площади в Кремле, а потерпевшие от обычных грабежей граждане приглашались для опознания грабителей. Так как примазавшихся к кучке идейных анархистов было немало, то результаты опознания были ошеломляющими.
Большевики сразу убили двух зайцев: морально совершенно опозорили анархистов в глазах масс и сильно подняли свой престиж среди буржуазии. Они в глазах обывателя становились властью, пусть очень жестокой, но всё-таки властью, избавившей Москву от самой страшной опасности – от анархии.



Василий Галин о национализации. Часть II. Национализация промышленности

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

Национализация промышленности в России после Октябрьской революции демонстрирует другой тип национализации – мобилизационный. Он широко практиковался в России еще задолго до войны и выражался в выкупе частных железных дорог в казну. При Бунге было выкуплено 1344 версты, при Вышнеградском – 5858 верст, при Витте – 14 116 верст, то есть почти столько же, сколько верст рельсового пути было вновь построено частными обществами. Мотивом выкупа частных железных дорог являлось стремление руководить экономическим развитием страны. Сохранение некоторых дорог в руках частных обществ являлось лишь уступкой необходимости… Правительство полностью регулировало железнодорожные тарифы, приобретая тем самым влияние на направление торговли и, в частности, на усиление экспорта. Госрегулирование пассажирским тарифом привело к ускоренному развитию пассажирского движения.
[Читать далее]
Первая мировая и Гражданская войны до крайности обострили необходимость государственного вмешательства в экономику. Пример Великобритании давал Д. Ллойд Джордж в 1915 г.: «Мы оборудовали в различных частях страны 16 национальных заводов. Надзор за ними и управление будет в руках нации. Мы снабжаем эти заводы необходимыми машинами и рабочей силой. Часть этих машин получена непосредственно по заказам от машиностроительных заводов, часть – путем реквизиции у существующих фирм… Преимущество национального завода по производству снарядов перед кооперацией (частными заводами) нескольких существующих предприятий заключается в большей экономии средств. Мы убеждены, что сможем производить снаряды по гораздо более низкой цене, чем сейчас получаем их. Возможен будет лучший контроль, легче будет установить надзор за ходом работ и, как мы полагаем, будет меньше трений с рабочими. Мы полагаем, что рабочие, может быть, охотнее согласятся отказаться от своих стесняющих их обычаев, работая на национальных заводах, где трудно предположить, что кто-либо извлечет выгоду, кроме нации… Мы распорядились подчинить непосредственному контролю правительства все наиболее значительные машиностроительные предприятия… мы вынуждены немедленно оборудовать 10 больших национальных заводов в добавление к шестнадцати существующим. Это будут правительственные предприятия, руководимые правительством…» В Англии во время войны был введен контроль за уровнем заработной платы рабочих и прибылей предпринимателей, могли конфисковываться любые ресурсы и производственные мощности. Ллойд Джордж в 1915 г. заявлял: «Можем ли мы достичь этой важнейшей цели, не применяя на время войны дальнейших принудительных мероприятий, которым должны беспрекословно подчиняться все граждане? Что касается предпринимателей, то, как я уже указал, мы решили, что возможность прибегать к мерам принуждения имеет существенное значение для наилучшего использования их ресурсов…» Напомним, что Англия в 1915 г. еще даже толком не вступила в войну…
В России можно выделить пять основных волн мобилизационной национализации, прошедших в 1914-1920 гг.:
Первая волна национализации. С самого начала войны царское правительство столкнулось с развалом промышленности, не способной обеспечить нужды фронта и тыла. Деникин писал: «…Уже к октябрю 1914 года иссякли запасы для вооружения пополнений, которые мы стали получать на фронте сначала вооруженными на 1/10, потом и вовсе без ружей. Главнокомандующий Юго-Западным фронтом телеграфировал в Ставку: «Источники пополнения боевых припасов иссякли совершенно. При отсутствии пополнения придется прекратить бой и выводить войска в самых тяжелых условиях…» «Лошади дохли от бескормицы, люди мерзли без сапог и теплого белья и заболевали тысячами; из нетопленых румынских вагонов, не приспособленных для больных и раненых, вынимали окоченелые трупы и складывали, как дрова, на станционных платформах».
В то же время начальник Главного артиллерийского управления ген. Маниковский докладывал царю о массовых злоупотреблениях среди российских промышленников, завышавших цены на свою продукцию. Так, только по артиллерийским выстрелам переплата к исходу 1916 г. составила 1094 млн. рублей… Если на казенном заводе 122-мм шрапнель обходилась в 15 рублей, то частный завод получал 35 рублей, 76-мм – соответственно 10 и 15 рублей, 152-мм фугас – 42 и 70 рублей и т. д. Трехдюймовая пушка стоила 7 тыс. и 12 тыс. рублей… Маниковский указывал: «Наша промышленность, особенно металлообрабатывающая, взвинтила цены на все предметы боевого снабжения до степени ни с чем не сообразной… Хотя при сравнении заготовочных цен наших союзников с ценами нашей частной промышленности и выясняется, насколько дешевле им обходятся предметы боевого снабжения в сравнении с нами, но все же следует отметить, что в общем гг. промышленники – и наши, и в союзных странах – проявили неумеренные аппетиты к наживе».
Действительно «сверхприбыли не стеснялись грести предприниматели и во Франции, и в Германии, и в Англии. Так, французские фирмы по производству стали за год увеличили барыши вчетверо. А когда во Франции решили ввести дополнительный налог на сверхприбыли, то прикинули, что увеличение дохода фирм на 20-30% по сравнению с довоенным надо считать не «сверх», а «нормальным». И взяточничество там было вполне легальным – чиновнику, ведавшему распределением заказов, предлагали «войти в долю» (по французским законам это не возбранялось), и парижские бизнесмены даже удивлялись, почему русские военные представители отвергают подобные предложения». В Англии предприниматели для извлечения дополнительной прибыли задерживали поставки в ожидании повышения цен или снижали расценки в ответ на повышение рабочими выработки, к чему призывало рабочих правительство. При контроле за прибылью для внутреннего рынка на экспортные поставки для союзников норма прибыли повышалась в среднем на 20%. При этом и во Франции и в Англии действовали строгие законы, ограничивающие рост заработной платы… В России существовали свои механизмы получения сверхприбыли и «чиновничьей доли», чему способствовало распределение заказов военного министерства через «общественные» Военно-промышленные комитеты; многие заказы просто разворовывались, а в России даже отсутствовала статья о наказании за коррупцию.
«В конце ноября 1916 года с кафедры Государственной Думы были оглашены некоторые «военные прибыли» за отчетные 1915-1916 годы. Товарищество Рябушинских – 75% чистой прибыли; Тверская мануфактура – 111%; Товарищество меднопрокатного завода Кольчугина – 12,2 миллионов рублей при основном капитале 10 миллионов».
Главное артиллерийское управление под руководством ген. Маниковского разработало программу мобилизации промышленности, которая тесно перекликалась с «тезисами» Ленина: «Все воюющие государства, испытывая крайние тяготы и бедствия войны, испытывая – в той или иной мере – разруху и голод, давно наметили, определили, применили, испробовали целый ряд мер контроля, которые почти всегда сводятся к объединению населения, к созданию или поощрению союзов разного рода при участии представителей государства, при надзоре с его стороны и т. п. Все такие меры контроля общеизвестны, об них много говорено и много писано, законы, изданные воюющими передовыми державами и относящиеся к контролю, переведены на русский язык или подробно изложены в русской печати… Если бы действительно наше государство хотело деловым, серьезным образом осуществлять контроль, если бы его учреждения не осудили себя своим холопством перед капиталистами на «полную бездеятельность», то государству оставалось бы лишь черпать обеими руками из богатейшего запаса мер контроля, уже известных, уже примененных. Единственной помехой этому – помехой, которую прикрывают от глаз народа кадеты, эсеры и меньшевики, - было и остается то, что контроль обнаружил бы бешеные прибыли капиталистов и подорвал бы эти прибыли».
Яковлев в своей книге приводит один примечательный диалог между Николаем II (Н) и начальником ГАУ А. Маниковским (М):
«Н.: На вас жалуются, что вы стесняете самодеятельность общества при снабжении армии.
М.: Ваше величество, они и без того наживаются на поставке на 300%, а бывали случаи, что получали даже более 1000% барыша.
Н.: Ну и пусть наживают, лишь бы не воровали.
М.: Ваше величество, но это хуже воровства, это открытый грабеж.
Н.: Все-таки не нужно раздражать общественное мнение».
Яковлев приходит к вполне вероятному выводу, что Николай стремился откупиться от буржуазии «в экономическом отношении, чтобы ослабить ее политическое давление».
Такое «умиротворение» либеральной общественности и буржуазии, за счет разорения экономики государства привело к резкому обнищанию населения, на что рабочие ответили резким увеличением количества стачек: если в августе – декабре 1914-го, по официальным данным, их было – 70, то в 1915-м – 957, а в 1916-м – 1416. Деникин писал: «В экономическом отношении эта милитаризация промышленности легла тяжким бременем на население, ибо, по исчислениям министра Покровского, армия поглощала 40-50% всех материальных ценностей, которые создавала страна. Наконец, в социальном отношении война углубила рознь между двумя классами, торгово-промышленным и рабочим, доведя до чудовищных размеров прибыли и обогащение первых и ухудшив положение вторых приостановкой некоторых профессиональных гарантий ввиду военного положения, прикреплением военнообязанных к определенным предприятиям и более тяжелыми условиями жизни ввиду общего повышения цен и ухудшения питания».
Тем не менее, как пишет Деникин: «Кровавый опыт привел, наконец, к простой идее мобилизации русской промышленности. И дело, вырвавшееся из мертвящей обстановки военных канцелярий, пошло широким ходом… Я по непосредственному опыту, а не только по цифрам имею полное основание утверждать, что уже к концу 1916 года армия наша, не достигнув, конечно, тех высоких норм, которые практиковались в армиях союзников, обладала все же вполне достаточными боевыми средствами». Одной из мер стала национализация в 1916 г. обанкротившегося вследствие финансовых махинаций Путилова, приведшая к крупномасштабным стачкам (бастовало свыше 20 тыс. человек) Путиловского завода. До этого завод почти не делал шестидюймовых снарядов, после национализации он стал подавать почти половину всего изготовленного в России количества этих зарядов. После мобилизации оборонной промышленности к 1917 г. военное производство в России выросло в 2,3 раза, полностью удовлетворяя потребности фронта в оружии и боеприпасах. Производство одних снарядов выросло в 40 раз. Снарядов наделали столько, что их хватило на всю Гражданскую войну, и даже в 1941 г. Красная Армия использовала шрапнели 1917 года выпуска.
Однако сам Маниковский напишет о дальнейшей судьбе своей «Программы» мобилизации промышленности: усилия ГАУ «находили лишь слабый отклик в правительственных кругах, а, напротив, гг. промышленники пользовались там особым покровительством и всегда умели находить верный путь к осуществлению своих планов… Лучшей иллюстрацией к этому может служить то обстоятельство, что тотчас же после февральского переворота гг. промышленники настояли на образовании особой комиссии с преобладанием их для уничтожения казенного строительства, что и было ими успешно выполнено».
Вторая волна национализации. Действительно, после Февральской революции первым делом либеральная демократия сняла все государственные ограничения на частный бизнес, что привело к бешеному росту спекуляции и инфляции. Так, например, министр юстиции Временного правительства В. Переверзев на III съезде военно-промышленных комитетов в мае 1917 г. докладывал: «Спекуляция и самое беззастенчивое хищничество в области купли-продажи заготовленного для обороны страны металла приняли у нас такие широкие размеры, проникли настолько глубоко в толщу нашей металлургической промышленности и родственных ей организаций, что борьба с этим злом, которое сделалось уже бытовым явлением, будет не под силу одному обновленному комитету металлоснабжения».
С другой стороны, в промышленности «повторилась история с командным составом армии: организационно-технический аппарат был разрушен. Началось массовое изгнание лиц, стоявших во главе предприятий, массовое смещение технического и административного персонала. Устранение сопровождалось оскорблениями, иногда физическим насилием, как месть за прошлые фактические и мнимые вины. Часть персонала уходила добровольно, не будучи в состоянии переносить того тяжелого нравственного положения, в которое ее ставила рабочая среда. При нашей бедности в технически образованных людях эти методы грозили непоправимыми последствиями. Как и в армии, комитеты избирали и ставили на места ушедшего персонала зачастую совершенно неподготовленных и невежественных людей. Местами рабочие захватывали всецело в свои руки промышленные предприятия – без знания управления ими, без оборотных средств, ведя их к гибели, а себя – к безработице и обнищанию. В уральской промышленности, например, из 20 руководителей предприятий к середине 1917 года осталось 4».
Милюков оправдывал провал либеральной экономической политики Временного правительства тем, что «особенно разрушительное влияние на промышленность оказали чудовищные требования повышения заработной платы, не сообразованные ни с ценой жизни, ни с продуктивностью труда, ни с реальными платежными способностями предприятий, - требования, значительно превосходившие всякие сверхприбыли… Сообразно с таким направлением промышленной деятельности и психологии рабочих масс, предприятия стали гибнуть, в стране появился громадный недостаток предметов первой необходимости, и цена на них возросла до крайних пределов. Как один из результатов такого расстройства хозяйственной жизни страны – рост цен на хлеб и нежелание деревни давать городу продовольствие». Милюков приводит следующий пример: «В Донецком бассейне 18 металлургических предприятий, владея основным капиталом в 195 млн. рублей, за последний год получили 75 млн. валовой прибыли и выдали дивиденд на 18 млн. руб.; между тем рабочие требовали увеличения заработной платы на 240 млн. Промышленники в ответ предлагали прибавку в сумме 64 млн., но рабочие и слышать не хотели об этом».
Но были и другие примеры. Так, Суханов писал: «Пароходная фирма, имевшая за год прибыль в 2,5 млн. рублей, объявила локаут рабочим и служащим, предъявившим требование прибавок в общей сумме на 36 тыс. рублей». Объявление локаутов и закрытие предприятий в ответ на требования рабочих о повышении заработной платы стали повсеместными. И объяснялись они не столько требованиями рабочих, сколько темпами роста инфляции, при которых промышленное производство становилось экономически невыгодным. С другой стороны, рост цен на товары первой необходимости значительно превышал общий уровень инфляции, именно поэтому требования о преимущественном росте заработной платы опережали сверхприбыли промышленников. Временное правительство своей либеральной политикой всего за два месяца само загнало себя в тупик. С апреля 1917 г. начинается всплеск закрытия крупных и средних предприятий – почти по 70 ежемесячно.
В мае 1917 года было закрыто 108 заводов. «Московская металлообрабатывающая промышленность уже в апреле снизила выпуск продукции на 32%, производительность петроградских фабрик и заводов снизилась на 20-40%, добыча угля и общая производительность Донецкого бассейна к июлю – на 30% и т. д. Расстроилась добыча нефти на бакинских и грозненских промыслах». Летом простаивали уже 40% металлургической промышленности и 20%) – текстильной, к июлю было закрыто 20%) всех петроградских промышленных заведений. Временное правительство в этих условиях было вынуждено расширить регулирующую деятельность государства, введя госмонополию на ключевые продукты питания и потребительские товары, в том числе и на уголь. В это время кризис начинал приобретать обвальный характер. Промышленное производство за 1914-1917 годы сократилось на четверть: спад добычи железной руды составил 43%, выплавки стали – 28%, производства хлопчатобумажных тканей – 47%, на треть упал сбор зерна.
Третья волна национализации. Сразу после Октябрьской революции «в промышленности события пошли не так, как задумывалось, - пишет С. Кара-Мурза, - начался процесс двух типов – «стихийная» и «карательная» национализация». Карательная национализация носила организованный и неорганизованный характер. Организованная национализация началась с принятия 17 декабря 1917 г. «Декрета о рабочем контроле», по которому национализации подлежали промышленные предприятия, владельцы которых противодействовали рабочему контролю. «Рабочий контроль» стал результатом эволюционного развития «рабочих групп военно-промышленных комитетов», которые были образованы в конце 1915 г. Еще в мае того года Рябушинский выступил за мобилизацию промышленности, а в июне было принято решение о создании военно-промышленных комитетов для объединения работы фабрик и заводов и «дисциплинирования» рабочих. Однако сразу после Февральской революции деятельность «рабочих групп» приобрела прямо противоположный характер – теперь уже рабочие пытались контролировать и «дисциплинировать» промышленников. О причинах такого перелома в апреле 1917 г. пишет Войтинский: «У рабочих было стремление сохранить производство, повысить выработку – особенно в предприятиях, работавших на оборону». Эти тенденции были закреплены в декларации Временного правительства от 6 мая, в которой говорилось: «Правительство будет неуклонно и решительно бороться с хозяйственной разрухой страны дальнейшим проведением и государственного и общественного контроля над производством, транспортом, обменом и распределением продуктов…» Тогда же начали параллельно развиваться другие формы «рабочего контроля» и участия рабочих в управлении предприятием – «согласительные комиссии» и «совместные совещания» предпринимателей и рабочих, которые пыталось ввести Временное правительство.
Однако, как пишет В. Ленин в сентябре 1917 г. в статье «Грозящая катастрофа и как с ней бороться», «происходит повсеместный, систематический, неуклонный саботаж всякого контроля, надзора и учета, всяких попыток наладить его со стороны государства… Современный, новейший, республиканско-демократический саботаж всякого контроля, учета, надзора состоит в том, что капиталисты на словах «горячо» признают «принцип» контроля и необходимость его… но только настаивают на «постепенном», планомерном, «государственно-упорядоченном» введении этого контроля. На деле же этими благовидными словечками прикрывается срыв контроля, превращение его в ничто, в фикцию, игра в контроль, оттяжки всяких деловых и практически-серьезных шагов, создание необыкновенно сложных, громоздких, чиновничье-безжизненных учреждений контроля, которые насквозь зависимы от капиталистов и ровнехонько ничего не делают и делать не могут». Меньшевики и эсеры также признавали полную «бездеятельность образованных при правительстве центральных органов регулирования экономической жизни».
Деникин писал по этому поводу: «…Когда жизнь разбивала иллюзии, когда беспощадный экономический закон мстил дороговизной, голодом, безработицей, то большевизм с еще большей убедительностью настаивал на необходимости восстания, указывая и причины народного бедствия, и способы их устранения. Причины – политика Временного правительства, «отстаивающего восстановление буржуазной кабалы», саботаж предпринимателей и попустительство революционной демократии… Средство – переход власти к пролетариату…» После Октябрьской революции рабочий контроль получил новое развитие. «С весны 1918 г. ВСНХ в случае, если не удавалось договориться с предпринимателями о продолжении производства и поставках продукции, ставил вопрос о национализации. Невыплата зарплаты рабочим за один месяц уже была основанием для постановки вопроса о национализации, а случаи невыплаты за два месяца подряд считались чрезвычайными… Декреты о национализации всегда указывали причины, вызвавшие или оправдывающие эту меру. Первыми национализированными отраслями были сахарная промышленность (май 1918 г.) и нефтяная (июнь). Это было связано с почти полной остановкой нефтепромыслов и бурения, брошенных предпринимателями, а также с катастрофическим состоянием сахарной промышленности из-за оккупации Украины немецкими войсками».
Но сразу после революции проявилась и другая сторона карательной национализации – неорганизованная стихийная национализация, о которой писал английский историк Э. Карр в своем грандиозном труде в первые месяцы после Октября: «Большевиков ожидал на заводах тот же обескураживающий опыт, что и с землей. Развитие революции принесло с собой не только стихийный захват земель крестьянами, но и стихийный захват промышленных предприятий рабочими. В промышленности, как и в сельском хозяйстве, революционная партия, а позднее и революционное правительство оказались захвачены ходом событий, которые во многих отношениях смущали и обременяли их, но, поскольку они [эти события] представляли главную движущую силу революции, они не могли уклониться от того, чтобы оказать им поддержку. Требуя национализации, обращаясь в Совет, в профсоюз или в правительство, рабочие стремились прежде всего сохранить производство (в 70% случаев эти решения принимались собраниями рабочих, потому что предприниматели не закупили сырье и перестали выплачивать зарплату, а то и покинули предприятие). Вот первый известный документ – просьба о национализации фирмы «Копи Кузбасса» – резолюция Кольчугинского совета рабочих депутатов 10 января 1918 г.: «Находя, что акционерное общество Копикуз ведет к полному развалу Кольчугинский рудник, мы считаем потому, что единственным выходом их создавшегося кризиса является передача Копикуза в руки государства, и тогда рабочие Кольчугинского рудника смогут выйти из критического положения и взять под контроль данные предприятия». Но если говорить не о поводе, а о реальной причине, то она была в том, что ряд владельцев крупных предприятий повели дело к распродаже основного капитала и ликвидации производства. Так, например, был национализирован завод «АМО» (на базе которого вырос ЗИЛ). Его владельцы Рябушинские, получив еще из царской казны на строительство 11 млн. руб., истратили деньги, не построив цехов и не поставив уговоренные 1500 автомобилей. После Февраля хозяева пытались закрыть завод, а после Октября скрылись, поручив дирекции закрыть завод из-за нехватки 5 млн. руб. для завершения проекта. По просьбе завкома Советское правительство выдало эти 5 млн. руб., но дирекция решила истратить их на покрытие долгов и ликвидировать предприятие. В ответ завод АМО был национализирован».
Но были и другие примеры. Так, А. Рыков констатировал в мае 1918 г.: «Национализация предприятий часто имела не хозяйственное, а чисто карательное значение… Этот совершенно неоформленный метод перехода отдельных предприятий в руки рабочих стал исчезать только в последнее время. Первые месяцы прошли в борьбе, в столкновениях на каждой фабрике, на каждом заводе между администрацией и рабочими. Национализация производилась независимо от вопросов снабжения, от хозяйственных соображений, исходя исключительно из необходимости непосредственной борьбы с буржуазией, ибо фабрика и завод – это были последние баррикады, за которыми хотели окопаться буржуазные классы». В данном случае карательная национализация выступала в виде стихийного революционного эксцесса, не планировавшегося и не санкционированного большевистскими властями. Наоборот, большевики всеми силами боролись с подобными инициативами рабочих.
«История оставила замечательные по смыслу и стилю документы, - пишет С. Кара-Мурза, - письма рабочих собраний с просьбой взять их завод или шахту в казну. Ленин сдерживал этот порыв, но сдерживал, не доводя до разрыва, не обескураживая людей. Выступая в апреле 1918 г., Ленин сказал: «Всякой рабочей делегации, с которой мне приходилось иметь дело, когда она приходила ко мне и жаловалась на то, что фабрика останавливается, я говорил: вам угодно, чтобы ваша фабрика была конфискована? Хорошо, у нас бланки декретов готовы, мы подпишем в одну минуту. Но вы скажите: вы сумели производство взять в свои руки и вы подсчитали, что вы производите, вы знаете связь вашего производства с русским и международным рынком? И тут оказывается, что этому они еще не научились, а в большевистских книжках про это еще не написано, да и в меньшевистских книжках ничего не сказано». И в апреле 1918 г. меньшевики в газете «Вперед» заявили о солидарности с левыми коммунистами: «Чуждая с самого начала истинно пролетарского характера политика Советской власти в последнее время все более открыто вступает на путь соглашения с буржуазией и принимает явно антирабочий характер… Эта политика грозит лишить пролетариат его основных завоеваний в экономической области и сделать его жертвой безграничной эксплуатации со стороны буржуазии». Действительно, до марта 1918 г. Госбанк выдал крупные средства в виде ссуд частным предприятиям. «В целом в основу политики ВСНХ была положена ленинская концепция «государственного капитализма», готовились переговоры с промышленными магнатами о создании крупных трестов с половиной государственного капитала (иногда и с крупным участием американского капитала). Это вызвало резкую критику «слева» как отступление от социализма, своего рода «Брестский мир в экономике».
Четвертая волна национализации разбивается на два этапа. Первый был связан с тем, что «после заключения Брестского мира немецкие компании начали массовую скупку акций главных промышленных предприятий России. На I Всероссийском съезде СНХ 26 мая 1918 г. говорилось, что буржуазия «старается всеми мерами продать свои акции немецким гражданам, старается получить защиту немецкого права путем всяких подделок, всяких фиктивных сделок». Предъявление к оплате акций германским посольством наносило России лишь финансовый ущерб. Но затем выяснилось, что акции ключевых предприятий накапливались в Германии. В Берлине велись переговоры с германским правительством о компенсации за утраченную в России германскую собственность. В Москву поступили сообщения, что посол Мирбах уже получил инструкции выразить Советскому правительству протест против национализации «германских» предприятий. Возникла угроза утраты всей базы российской промышленности».
28 июня 1918 г. выходит распоряжение «о национализации крупнейших предприятий», по которому преимущественно национализировались предприятия с основным капиталом от 300 тыс. до 1 млн. руб. «После риторических заявлений о национализации как средстве «упрочения диктатуры пролетариата и деревенской бедноты» в нем сказано, что до того, как ВСНХ сможет наладить управление производством, национализированные предприятия передаются в безвозмездное арендное пользование прежним владельцам, которые по-прежнему осуществляют финансирование производства и извлекают из него доход. То есть юридически закрепляя предприятия в собственности РСФСР, декрет не влек никаких практических последствий в экономической сфере. Он лишь в спешном порядке отвел угрозу германского вмешательства в хозяйство России».
Однако во второй половине 1918 г. в связи с обострением Гражданской войны и иностранной интервенции начинается второй этап национализации, который был связан с введением политики «военного коммунизма». «Она предусматривала ускорение национализации не только крупных и средних, но и почти всех мелких предприятий в промышленности и торговле; установление жесткой централизации и натурализации хозяйства; свертывание товарно-денежных отношений и соответствующих им финансово-кредитных институтов; государственное распределение сырья и продовольствия; распространение натуральной в основном и уравнительной по сути своей оплаты труда рабочих и служащих». Национализация стала преследовать «цель организации отдельных отраслей производства, улучшения снабжения предприятий сырьем и топливом, поднятия производительности труда и нормализации самого производства».
Пятая волна национализации. Промышленность и аграрный сектор в 1917-1920 гг. неуклонно катились к катастрофе. В 1919 г. все домны страны потухли, замер транспорт, 58% паровозного парка вышло из строя, на треть сократилась валовая продукция сельского хозяйства. Остро ощущался недостаток товаров первой необходимости: мыла, спичек, мануфактуры и т. п. Производство нефти к 1920 г. по сравнению даже с 1918 г. сократилось в 2,4, угля – в 4,3 раза. По сравнению с 1913 г. промышленное производство сократилось в 7 раз, причем продукция крупной промышленности в 1920 г. составляла 12,8% довоенной, а мелкой – 44%.
Экономический кризис достиг апогея, нормальные рыночные механизмы уже не работали. В этих условиях советское правительство пошло на дальнее ужесточение мобилизационной политики – 29 ноября 1920 г. было принято постановление ВСНХ «О национализации мелкой и средней промышленности». Национализации подлежали все предприятия с количеством рабочих «свыше 5 человек с двигателем или 10 человек без двигателя».
Уже после окончания Гражданской войны Троцкий писал: «Совершенно очевидно, что с хозяйственной точки зрения экспроприация буржуазии оправдывается постольку, поскольку рабочее государство способно организовать эксплуатацию предприятий на новых началах. Та массовая поголовная национализация, которую мы проводили в 17-18 гг., совершенно не отвечала только что указанному условию. Организационные возможности рабочего государства чрезвычайно отставали от суммарной национализации. Но суть-то в том, что эту национализацию мы производили под давлением гражданской войны. И нетрудно показать и понять, что если бы мы захотели действовать более осторожно в экономическом смысле, то есть производить экспроприацию буржуазии с «разумной» постепенностью, то это было бы с нашей стороны крайней политической неразумностью и величайшей неосторожностью… Нужно вообще напомнить, что революции сами по себе являются внешним выражением того, что миром отнюдь не управляет «экономическая разумность»…»
В конце стоит отметить, что национализацию рассматривают как одну из основных причин Гражданской войны. Несомненно, что в значительной доле это так, но, как пишет Деникин, «надежды оптимистов, с одной стороны, и страхи левых кругов, с другой, что национализация создаст «прочные части» (по терминологии слева – контрреволюционные), быстро рассеялись».