July 27th, 2019

Василий Галин о диктатуре. Часть V

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

У. Черчилль сравнивал социалистическую революцию в России и Германии. «Их только горсть (контрреволюционных офицеров в Германии), но они побеждают. Морская дивизия, зараженная большевизмом, захватывает дворец, но после кровопролитного боя выбита оттуда верными войсками. Во время мятежа, когда авторитет власти окончательно рухнул, почти во всех полках с офицеров срывали погоны и у них отнимали сабли, но ни один из них не был убит. Среди всего этого смятения бросается в глаза суровая и вместе с тем простая личность. Это социал-рабочий и тред-юнионист по имени Носке. Назначенный социал-демократическим правительством министром национальной обороны, облеченный этим же правительством диктаторской властью, он остался верен германскому народу… быть может, в длинном ряду королей, государственных деятелей и воинов, начиная с Фридриха и заканчивая Гинденбургом, будет отведено место Носке – верному сыну своего народа, среди всеобщего смятения бесстрашно действовавшему во имя общественного блага… Выдержка и разум всех германских племен дали возможность Временному правительству провести выборы». Пройдет всего 15 лет, и тем же демократическим путем Гинденбург передаст власть следующему верному сыну…

[Читать далее]

Большевики, захватив власть, провели выборы Учредительного собрания точно в назначенный срок и… проиграли их. Но несомненной была победа социал-демократических сил, получивших более 3/4 голосов, чего не могли перенести несколько процентов правых. Но именно их, развязавших Гражданскую войну еще до разгона Учредительного собрания во имя торжества «демократических идеалов», поддержали «союзники». Показателен и такой факт, что в отличие от авторитарного Временного правительства большевики сразу после прихода к власти сделали следующий шаг на пути построения правового государства – ввели разделение властей: парламент – Советы и правительство – Совнарком. Разгон Учредительного собрания, жесткая концентрация власти были вызваны мировой и Гражданской войной, интервенцией, анархией и «русским бунтом», оставленным в наследство большевикам Временным правительством, т. е. не столько идеологическими предпосылками большевиков, сколько требованиями объективной реальности.

В тех же демократических Англии и Франции во время войны «все выборы – в сенат, в палату депутатов, окружные и коммунальные – были отсрочены до прекращения военных действий». Между тем союзники требовали от большевиков проведения демократических выборов в Учредительное собрание – еще только прообраз парламента – во время войны; последствия нетрудно было предвидеть. В той же Англии и Франции война обострила противоречия между парламентом и правительством. Так, «главнокомандующий Жоффр жалуется на участившиеся случаи вмешательства парламентских деятелей и требует от правительства защиты, требует от него также эффективного руководства общественным мнением…»

И во Франции и в Англии парламент в итоге был фактически отстранен от власти, в Англии был образован Военный комитет в составе 11 человек, - по сути, директория, полностью управлявшая государством. У. Черчилль писал: «Во время войны в Англии небольшой Военный кабинет фактически управлял страной, а Кабинет министров в полном составе не имел большого значения». А. Деникин с восхищением говорил о примере Германии, приводя слова Гинденбурга: «Канцлер – это не более как вывеска, прикрывающая военную партию. Фактически правит страной Людендорф». «В этой связи, - писал русский генерал, - становится понятным, какой огромной властью считало необходимым обладать немецкое командование для выигрыша мировой войны». Во Франции в ноябре 1917 г. к власти были приведены Клемансо и Петен, отличавшиеся своим радикализмом. Французский дипломат, сторонник самой жесткой интервенции в Россию, писал об этом решении в 1918 г.: «Осуществление планов объединения командования на нашем фронте сможет многое изменить. К сожалению, потребовалось четыре года поражений и столько смертей, чтобы понять, что анархия недопустима на войне и что должен быть командующий, чьи решения выполнялись бы всеми беспрекословно… Какой урок для демократов!»

Ллойд Джордж 3 июня 1915 г. говорил: «Во время войны вы не можете ждать, пока всякий человек станет разумным, пока всякий несговорчивый субъект станет сговорчивым… Элементарный долг каждого гражданина – отдавать все свои силы и средства в распоряжение отечества в переживаемое им критическое время. Ни одно государство не может существовать, если не признается без оговорок эта обязанность его граждан». Проповедуя у себя в стране мобилизацию власти во время войны, «союзники» в то же время поддерживали в России оппозиционные общественные движения как во времена монархии, так и большевизма, расшатывая основы власти и государства. Подрывая политическую стабильность, они делали невозможным эволюционный путь развития России, толкая ее к революции и радикальным политическим режимам.

У. Черчилль красиво говорил о демократии: «Что касается России, то ищущие подлинную истину могут убедиться в том, до какой степени страшна господствующая там антидемократическая тирания и до чего ужасны совершающиеся там социальные и экономические процессы, грозящие вырождением. Единственным надежным основанием для государства является правительство, свободно выбранное миллионными народными массами. Чем шире охват масс выборами, тем лучше. Отклоняться от этого принципа было бы гибельно». Но именно У. Черчилль и ему подобные разрушали всякие надежды на становление демократии в России, «демократической» интервенцией доводя ситуацию в ней до крайней степени ожесточения. Троцкий справедливо указывал: «Железная диктатура якобинцев была вызвана чудовищно тяжким положением революционной Франции. Вот как рассказывает об этом буржуазный историк: «Иностранные войска вступили с четырех сторон на французскую территорию: с севера – англичане и австрийцы, в Эльзасе – пруссаки, в Дофинэ и до Лиона – пьемонтцы, в Руссильоне – испанцы. И это в такое время, когда гражданская война свирепствовала в четырех различных пунктах: в Нормандии, в Вандее, в Лионе и в Тулоне…» К этому надо прибавить внутренних врагов в виде многочисленных тайных сторонников старого порядка, готовых всеми средствами помогать неприятелю».

У. Черчилль и Клемансо под лозунгами «борьбы за демократию» на самом деле вели борьбу против демократии, они:

– поддержали всего 2-3% населения России, проигравших выборы в Учредительное собрание и развязавших гражданскую войну, против абсолютного большинства, 86% проголосовавших за социал-демократический путь развития (большевиков и эсеров);

– целенаправленно разрушали экономический потенциал России, что делало невозможным установление любого демократического строя;

– ратуя за созыв Учредительного собрания (образца 1918 г.), интервенты сами или посредством своих наемников разгоняли правительства, образованные партией, получившей большинство на тех выборах; например, эсеровский Комуч или Северное правительство Чайковского.

Благородные лозунги были лишь предлогом, белым покрывалом, прикрывающим грех; на самом деле «союзники» вели войну против России – не важно какой, демократической, монархической или большевистской, главное, сильной – и тем самым продолжали дело, начатое Вильгельмом II. Правда, У. Черчилля больше всего пугало что русский социализм окажется заразительным, что в Англии большинство английских избирателей проголосуют так же, как и русские… Беспокойство Черчиллей могло быть вызвано только пониманием несовершенства их «собственной демократии», поскольку радикальные течения способны обрести силу только лишь в больном организме…

А на слова Черчилля дадим ответить противнику большевиков меньшевику Мартынову, который писал: «Говорят, что «большевистская диктатура есть режим насилия меньшинства над большинством… Это неверно… Именно потому, что большевики глубоко опускали свой якорь в народную стихию, они нащупали в глубине ее такую гранитную опору для своей власти, какую совершенно бессильна была найти дряблая интеллигентская демократия в эпоху Керенского. Если судить о России по этой эпохе, то можно было бы прийти в отчаяние, можно было бы подумать, что вся Россия есть сплошная Обломовка и что рыхлость и безволие есть национальная черта русского народа. Заслуга большевиков заключалась, между прочим, в том, что они рассеяли это ложное представление о России: они показали, что в ней есть такие социальные пласты, которые более похожи на твердый, хотя и неотесанный гранит, чем на мягкое тесто, что политика зависела у нас не от национального характера народа, а от того, какой класс делал эту политику».







Л. А. Кроль о белых

Из книги кадета Льва Афанасьевича Кроля «За три года».

Политика Самары и Омска резко отличалась одна от другой. Комуч продолжал традиции эсеровского Учредительного собрания, почитал законом акт Учредительного собрания от 5 января о земле и искал форм применения его к жизни. Сибирское правительство подумывало о способах возврата земли, отнятой одними крестьянами у других. Комуч клал в основу своей политики «сохранение завоеваний революции» в эсеровском смысле этого слова. Сибирское правительство ставило своей задачей только борьбу с большевиками, отдавало много власти военным, стесняло свободу граждан. Самара вербовала «добровольцев» (правда, так, что подчас это можно было характеризовать тем, что называется «честью просят»: не обходилось иногда «добровольчество» без порки). Омск принудительно мобилизовал. Одним словом, Самара хотела держать революцию на грани эсеровских требований, а Омск стремился назад от революции, несколько щеголяя даже возвратом к старым внешним формам. Борьба между Самарой и Омском неизбежно диктовалась разной их идеологией.
Самара выдвигала против Омска обвинение в реакционности. Сверх этого она выдвигала против него ещё одно обвинение – в сепаратизме. О сепаратизме сибиряков у нас ещё были данные в Москве.
[Читать далее]
В противовес самарскому «товарищ», здесь несколько злоупотребляли в ссылках друг на друга словами «господин министр»; это носило несколько комический характер подражания «большим»…
Очень скоро по прибытии поезда Комуча стало известно, что самарцы посетили сибиряков «в частном порядке» и… разругались. Насколько помню, дело началось с того, что Брушвит послал записку «товарищу Алмазову», как бывшему своему товарищу по партии с.-р. Ответ, кажется, получился, что никакого «товарища» нет, а есть военный министр. Как бы там ни было, но после первого неофициального посещения сибиряков самарцами дальнейшие беседы между ними прекратились. Следующий день прошёл в дипломатической переписке между стоявшими друг против друга поездами двух русских правительств. В присутствии иностранцев это нас особенно шокировало.

Мы не могли… не учитывать успевшей уже ярко проявиться борьбы между Самарой и Омском за гегемонию…
Всё это приводило Аргунова, Павлова и меня к выводу, что, пока ещё Екатеринбург, «столица Урала», не в тех или других руках, необходимо подумать о том, нельзя ли подготовить почву к тому, чтобы там создалась власть, независимая от Самары и Омска…

Пришлось мне познакомиться и с другим видом общественности. В это время как раз происходил съезд торгово-промышленников. …что касается требования народоправства, то чувствовалось, что это вызывает мало энтузиазма. Ощущение на съезде было такое, что собравшиеся твёрдо убеждены, что с большевизмом покончено, что теперь уже наступила их пора, что пора вернуть протори и убытки. Чувствовалось начало сознания классовых интересов, но очень малое сознание государственных…

В целом Омск производил на меня впечатление политического недоноска. Продуманной политической мысли, определённой политической программы не было, если не считать программой задачу – бороться с советской Россией…
Отношения с Самарой ухудшались. Сибирское правительство в целях повышения поступлений в казну облагало пошлиной вывоз хлеба, мяса и масла. Самара протестовала и грозила не давать нефти, смазочных масел. В воздухе чувствовалось начало таможенной войны, а с ней и возможных военных действий. Столкновение могло произойти и на почве овладения горнозаводским Уралом.
...
…я ехал в вагоне полковника Рудакова… К Комучу Рудаков относился скептически, но с Комучем Оренбургскому войску приходилось сильно считаться из-за материальных ресурсов. К вступлению атамана Дутова членом Комуча – что немало нас всех удивляло – Рудаков относился очень просто: отчего не использовать атаману Дутову своего положения члена Учредительного собрания для большего влияния в Комуче; имея свою реальную воинскую силу, Дутов фактически независим от Комуча; наконец, Дутов в любой момент, когда это будет выгодно, может так же легко уйти из Комуча, как он в него вошёл.

Уральцы, пожившие в Челябинске, отзываются о практике Сибирского правительства малоодобрительно. Подтверждает правильность такого отношения и представитель Омской власти, Будеско. Он, как общественный деятель, жалуется на крайне тяжёлое положение своё и комиссара в качестве представителей на месте гражданской власти: они бессильны бороться со своеволием военной власти, а население, не разбираясь в сложных взаимоотношениях военных и гражданских властей, винит во всём гражданскую власть. Не лучше отношение поживших в Челябинске, в соседстве с областью Комуча, и к его власти. В этом отношении не расходятся с другими и едущие с нами эсеры. Общее мнение единодушно: если бы удалось избавить Горнозаводский Урал от двух таких прелестей, как Омск и Самара, то было бы очень хорошо.
Мысль о необходимости создания на Урале независимого от Омска и Самары правительства зреет в вагоне.

Рихтер высказался вначале осторожно за власть Комуча, но тут майор Гине настолько резко подчеркнул, что чехи только подсобный элемент для «союзников», а потому не должны позволять себе вести какую-либо сепаратную от них политику, что Рихтер явно предпочёл замолчать. Поведение полковника Шереховского показывало, что и он учитывает «союзников» как хозяев.
...
Вести, привезённые Аргуновым и Павловым из Омска, были неутешительными. Как всегда в жизни, или идут вперёд, или идут назад: на месте не стоят. Омск шёл назад. Печать была стеснена; начинались злоупотребления с казённым сундуком.

Вологодский сообщил мне ряд уже принятых положений. Из них вытекало, что речь идёт о назначении Омском правительства Урала в намеченном составе.
Я разъяснил Вологодскому, что об этом речи быть не может, что речь идёт о добровольной передаче власти на Урале независимому от Омска правительству.
…было созвано совещание у английского консула Престона…
«Союзники» настаивали на образовании независимого от Омска и Самары правительства… После детального обсуждения вопросов представителями «союзников» нам было заявлено, что независимое от Самары и Омска правительство Урала должно быть организовано, и что улажение отношений наших с Самарой и Омском они берут на себя.


Сибирское правительство было мало склонно признавать правительства «Башкирии», «Алаш-Орды», «Национального управления тюрко-татар внутренней России и Сибири», правительства, поддерживаемые Комучем.
Предстояло установить на Г. Совещании: 1) кто имеет окончательное право на участие в нём; 2) конституцию самого Государственного Совещания и, наконец, 3) место, где оно в окончательном виде должно собраться. Всё это в значительной мере зависело от двух боровшихся за гегемонию сил – Самары и Омска. О назначении при таких условиях верховного главнокомандующего и передаче ему реально всех вооружённых сил борющихся взаимно группировок нечего было, конечно, и думать.

Как курьёз вспоминается мне инцидент… Выступая по одному из вопросов, Чембулов сослался на слова «товарища Пепеляева». И вдруг раздаётся стук кулаком по столу, и Пепеляев резко заявляет: «покорнейше прошу по моему адресу подобных выражений не употреблять».
Первым вопросом, остановившим внимание комиссии, бы, естественно, вопрос об окончательном составе участников Государственного Совещания.
Какие «правительства» имеют «право» участвовать в нём?
Самара и Омск были, конечно, вне спора: своё право они несли на конце мечей своих.
Был, однако, ряд и других правительств, из которых одни, как правительство Урала, не имели или не желали иметь отдельного меча, или, как правительство весьма отдалённой Эстонии, не могли оказывать на месте никакого влияния.
Были правительства явно вассальные или полувассального характера, как Сибирского казачьего войска, признававшего себя подчинённым Сибирскому правительству, или, как Оренбургского казачьего войска, бывшего в материальной зависимости от Комуча.
Вопрос о правительстве Урала решился гораздо проще, чем я того ожидал.
Объяснения… делегации правительства Урала, довольно подробные, произвели гораздо меньше впечатления, чем очень краткий аргумент представителя Сибирского правительства, генерала Иванова-Ринова: «я сам не в восторге от образования правительства Урала; но наши отношения с Самарой таковы, что, если этого буфера между нами не будет, то вооружённого столкновения между Комучем и нами не избежать».
Аргумент оказался настолько сильным, что спорить больше не стали.

Сибирское правительство в лице генерала Голицына, своего уполномоченного при правительстве Урала, С. С. Посникова, и других своих агентов, энергично работало над нашим дискредитированием всякими способами в глазах населения и сведением нашей власти на нет. В связи со всеми нашими взаимоотношениями, выяснившимися в Челябинске, обстановка требовала немедленного создания ведомства иностранных дел, включая в «иностранные» дела и дела с нашими милыми соседями, как Омск и Самара.

Распоряжением временного правительства (Керенского) в Екатеринбург было эвакуировано Ревельское отделение государственного банка. С того времени весь штат его сидел без дела в Екатеринбурге, получая содержание. Учитывая это положение, я решил использовать этот штат для открытия отделения в Шадринске… Я вызвал к себя управляющего Ревельским отделением, Ждан-Пушкина (кажется, так) и поставил ему вопрос, как бы он отнёсся к моему предложению. Ответ я получил, что он относится к моему предложению положительно, но должен мне сказать, что аналогичное предложение он получили от Сибирского правительства, а потому просит два дня на размышление, от которого из обоих правительств ему поехать открывать отделение. Мне не оставалось ничего другого, как ждать.
Положение в Шадринском уезде создалось оригинальное: юстиция, просвещение, почтово-телеграфное дело и казначейство были правительства Урала, остальные же ведомства были в руках Сибирского правительства. Последнее, очевидно, торопилось закрепить своё положение созданием своего отделения Государственного банка.
Через два дня Ждан-Пушкин пришёл с ответом, что он окончательно столковался с Омском и едет в Шадринск для открытия отделения банка Сибирского правительства. Тогда я распорядился о сдаче им дел и ценностей Ревельского отделения управляющему отделением в Екатеринбурге. На его возражение, что он отвечает за Ревельское отделение, а потому дела его должны перекочёвывать с ним, я указал ему, что я не могу признавать экстерриториальности Ревельского отделения и перемещения его по воле его управляющего и выбору его между существующими восемью правительствами…
На следующий день я узнал, однако, что он и часть персонала уехали в Шадринск, оставив всё, но не сдав ничего.
…от генерала Голицына в государственный банк явился отряд, который насильно взял все ценности и дела Ревельского банка и, погрузив их на грузовик, а затем в вагон, отправил в Шадринск. Ещё через короткий промежуток я получил известие, что мерами, принятыми нашим ведомством В. Д., вагон задержан чешской комендатурой на станции Шадринск, и всё доставлено обратно нам.
Так, в то время, когда мы всячески охраняли от взоров широкой публики разногласия между нами и другими правительствами, Сибирское правительство не останавливалось перед самыми грубыми приёмами, расшатывавшими всякий престиж власти в глазах населения. Оно, в своих узкоэгоистических стремлениях, не останавливалось буквально ни перед чем.

Среди части военных кругов сильно развивалось то, что характеризовалось словом «атамановщина». В кратких словах это – разгул и произвол безудержные. Внешне в Омске это давало себя знать по вечерам в увеселительных заведениях, где «патриотизм» выявлялся в требовании исполнения национального гимна и насилиями над инакомыслящими. Теперь, с постановкой вопроса об «изъятии» членов Учредительного Собрания, при ярко вырисовывавшемся бессилии власти, атмосфера взаимного недоверия достигла крайней степени раскалённости.

Крестовский счёл долгом описать мне то, что он с его комиссией нашли в Уфе у наследников Комуча в области финансов, и как в результате вся комиссия попала в тюрьму…
Давать щедрой рукой деньги своей партии, своим партийным газетам эсеры… считали вполне государственным делом.
Будущий историк найдёт, несомненно, немало такого и в деятельности Сибирского Правительства.
...
Практика показывала, что разорённое население, поизносившееся, поистрепавшееся, встречающее с восторгом власть, избавляющую его от большевиков, через два-три месяца разочаровывается, охладевает. Причина – власть не даёт того, что нужно: сапог, ситца, сахара и т. п. Поэтому нужна власть, к которой народ не мог бы предъявлять претензий. А такой властью может быть только та, которая для народа является действительно своей. Этому требованию не удовлетворяла ни та, ни другая из борющихся сторон.





Василий Галин об интервенции на Севере. Часть I

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

«…Когда было обнаружено, что в Финляндии под предлогом помощи белофиннам находится немецкая армия под командованием генерала фон дер Гольца, насчитывающая пятьдесят пять тысяч человек [Армия фон дер Гольца насчитывала 16-20 тысяч солдат], оказалось, что нет ничего, что могло бы удержать их от захвата незамерзающего порта Мурманска. Создай они там базу для подводных лодок, и вся наша сложная система оборонительных рубежей у Па-де-Кале будет опрокинута, что повлечет страшные последствия для конвоев, – вспоминал английский генерал Айронсайд [Айронсайд Э. – участник англо-бурской и Первой мировой войн; бригадный генерал, главнокомандующий союзными войсками на севере России; в 1939-1940 гг. начальник имперского Генерального штаба, в 1940 г. получил звание фельдмаршала, командовал вооруженными силами Великобритании в мае – июне 1940 г.; при возведении в пэры в 1941 г. принял титул «барона Архангельска»], – Это была реальная надвигающаяся опасность, которая и вызвала появление союзнических войск на севере России».
[Читать далее]«Первая высадка союзников на северном побережье России прошла практически без сопротивления большевиков, – отмечал американский посол Фрэнсис, – при весьма интересном стечении обстоятельств». События разворачивались следующим образом: Троцкий отказался участвовать во вторых переговорах в Брест-Литовске. Вместо себя он послал Чичерина. Условия договора были гораздо более тяжелыми, чем те, которые большевики отвергли на первых переговорах, и Троцкий предполагал, что Чичерин откажется их подписать, а немцы начнут новое наступление. Поэтому на запрос мурманского местного Совета о том, следует ли большевикам разрешить высадку союзников, сообщавшего при этом, что «представители дружественных держав, расположенных в Мурманске французской, американской и английской миссий, по-прежнему демонстрируют хорошее расположение к нам и готовы предоставить помощь, начиная с продуктовых поставок и вплоть до использования активной военной силы», Троцкий ответил: «Ваш долг – сделать все для защиты мурманской железнодорожной линии. Каждый, покинувший пост без борьбы, – предатель. Немцы наступают мелкими группировками. Сопротивление возможно и обязательно. Ничего не оставлять врагу. Все ценное должно быть эвакуировано, если это невозможно – уничтожено. Вы обязаны принять любую помощь от союзнических миссий». При этом Троцкий поставил условием любого сотрудничества с союзниками невмешательство во внутреннюю политику и взаимодействие с большевиками…
Председателем «Мурманского Краевого совета» был ранее долго проживавший в Америке рабочий А. Юрьев, убежденный в необходимости помощи Мурману со стороны Антанты. Приглашая англичан, он не идеализировал ситуацию и признавал, что «союзники отсюда не уйдут, что бы мы ни говорили». И он был прав, союзники быстро превратились в интервентов. Генерал Ф. Пул [Пул Ф.К. (1859-1936) – участник англо-бурской войны; во время Первой мировой войны возглавлял британскую миссии снабжения в России; в начале июня 1918 г. был назначен главнокомандующим войсками союзной экспедиции в России; сыграл ключевую роль в разработке и осуществлении планов интервенции на Север, в 1919 году находился в качестве британского военного представителя у генерала Деникина], информируя Лондон о разрыве Мурманского Совета с Москвой, недвусмысленно заметил, что его депутаты тем самым «надели веревку на шею и, если они будут колебаться, я заставлю их быть твердыми». Член Мурманского Совета Г. Веселаго [Веселаго Г.М. – сын адмирала, командир эсминца во время Первой мировой войны. Сыграл решающую роль в разрыве Мурманского совета с Советским правительством. В 1920 г. эмигрировал в США, позже – управляющий крупной американской фирмой] по этому поводу писал: «Генерал Пул ведет откровенно реакционную политику и смотрит на русских, как смотрели англичане прежде на кафров».
6 июля было подписано «Временное соглашение» [«Словесное соглашение» (Внешняя политика СССР, Сб. докум., т. I, с. 54 (Штейн Б.Е…,с. 39))] представителей «союзников» с мурманским Советом, интервенция приобретала тем самым легитимность – «интервенции по приглашению». В соглашении также указывалось, что все расходы «союзников» по оказанию помощи Мурманскому Совету записывались «в общий счет государственного долга России».
Но с одной стороны, Советское правительство не было признано странами Антанты, что ставило его вне международных законов, а следовательно, делало незаконными и все соглашения между представителями Советов и Антанты. Это, конечно, делало совершенно законной интервенцию. Ллойд Джордж по этому поводу писал: «Мы обращаемся с большевистским правительством так, словно оно не является правительством. При старом режиме мы бы не высадились в Мурманске и Владивостоке без разрешения царя. Мы действуем, как во времена Французской революции, – захватывая Тулон и прилегающие места одно за другим». Но интервенция в чистом виде противоречила демократическим принципам, которые декларировали «союзники». Интервенты прекрасно понимали двусмысленность своего положения и именно поэтому любой ценой добивались формального приглашения большевиков, либо искали веский повод для интервенции. На нерушимости демократических принципов настаивал В. Вильсон. «Президент всей душой сочувствует любым военным усилиям, которые могут быть предприняты в Мурманске и Архангельске, но подобные действия следует предпринимать только при гарантированной симпатии русского народа, и они не должны иметь своей конечной целью какую-либо реставрацию старого режима или оказывать любое другое влияние на политическую свободу российского народа».
С другой стороны, Советское правительство не подтвердило официально правомерность этого «соглашения» [Мало того, еще за несколько дней до подписания соглашения, по директиве Центра, Юрьев официально был объявлен «врагом народа» и поставлен «вне закона», т.е. не имел на никаких официальных полномочий], отдавая себе отчет, что это грозит разрывом Брестского мира, подписанного на следующий день после Мурманского соглашения, и новым наступлением немецкой армии. И оно действительно началось. В ответ на протест Советского правительства по поводу нарушения Германией Брестского договора Мирбах 30 апреля ответил, что «германское вторжение прекратится, когда союзники оставят Мурманск и Архангельск». Американский посол Фрэнсис сообщал в Госдеп: «По моему мнению, такой шаг со стороны союзников был бы весьма неблагоразумным».
Высадка союзников в Мурманске весьма напоминала сознательную провокацию, призванную сорвать Брестский мир и вынудить немцев возобновить боевые действия на Восточном фронте. Немецкое наступление, вызванное высадкой англофранцузских войск в Мурманске, было остановлено дополнительным Брест-Литовским соглашением от 27 августа, по которому Россия должна была выплатить Германии репарации в размере 6 млрд. марок – частично золотом, частично деньгами, частично товарами, частично «экономическими концессиями». Ф. Пуль в этой связи заявлял, что дополнительные соглашения «были, в отличие от первоначальных договоров Брест-Литовска, подписаны большевиками не под явным принуждением, но по их желанию и инициативе». И трактовал этот факт как упрочнение сотрудничества между большевиками и немцами.
Очевидно, что дипломаты в какой-то степени осознавали «шаткость» такого рода «мурманских устных соглашений». Видимо, именно поэтому появлялись такие перлы Фрэнсиса: «В Мурманске… местный Совет был настроен дружественно по отношению к союзникам, так как увидел то, что для представителей союзников в Вологде было давно очевидным: большевистское правительство находится полностью под влиянием Германии». Но тут же Фрэнсис продолжает: «В то же время большевики в Москве ясно показывали большое желание установить хорошие отношения с союзническими миссиями, и особенно с американским посольством». То есть, по Фрэнсису, большевики, находясь под влиянием Германии, стремились установить хорошие отношения с союзниками. Это и другие многочисленные противоречия показывают, что в подобных случаях Фрэнсис явно пытался угодить правым и левым, формируя благожелательным образ интервенции в общественном мнении своей страны.
Пока американский посол успокаивал общественное мнение, англичане и французы занимались делом. «Мурманский порт, единственный незамерзающий и действующий круглый год, должен был, как нам казалось, стать основным, так как прежде всего он обеспечивал постоянный доступ в Россию и, кроме того, был рынком сбыта угольных запасов Кольского полуострова. Были уже разработаны проекты строительства причалов, доков вдоль побережья. Крупные промышленные предприятия Европы планировали вложить свой капитал в разработку соседних месторождений магнитной руды; можно предположить, какую выгоду извлекла бы из этого русская экономика. Невозможно было не предвидеть развитие города, и мы приобрели большой участок земли, чтобы построить здесь консульство; французские фирмы предполагали также построить здесь торговые конторы».
Вслед за Мурманском последовала высадка интервентов в Архангельске. Поводом стали 600 тыс. тонн военных грузов, присланных на север еще до революции, которые могли, по мнению союзников, быть захвачены немцами или переданы им большевиками. Позицию английского военного ведомства в данном вопросе отражал У. Черчилль: «Можно ли было предоставить его (это оружие) в руки малодушного правительства, изменившего союзному делу и открыто враждебного всякой цивилизации?» Но, как писал американский генерал, «когда союзные войска осмотрели обширные складские помещения в гавани, они увидели, что большевики с величайшей заботливостью собрали и взяли с собою все, что представляло хоть какую-либо ценность. Если целью архангельской экспедиции было охранять запасы военного снаряжения и склады в Архангельске, то это дело оказалось явно невозможным из-за отсутствия объекта для охраны». Французский дипломат Л. Робиен откровенно издевался над американцами, когда писал: «Так как большевики уже успели приложить руку к тому, что хранилось на складах, и уже все вынесли… единственное средство сохранить в данном случае – отнять. Следовательно, американцы будут бороться с ворами, не «ущемляя прав местного населения» и «не вмешиваясь во внутренние дела России». Сарказм Л. Робиена был весьма логичен для таких как он, поскольку европейские интервенты подобными моральными вопросами себя вообще не отягощали. Тем не менее в словах Робиена была доля истины: политика США носила откровенно двойственный характер. Ллойд Джордж по этому поводу замечал – чем же отличается «военное воздействие» В. Вильсона от «военной интервенции»?
При этом Л. Робиен давал свое видение причин интервенции: «… Интервенция в Россию, которую многие ждут, не должна выглядеть направленной против Германии, что приведет к воссозданию Восточного фронта. В этом случае она будет обречена на провал. Верить в то, что нам когда-либо удастся вновь вынудить русских взяться за оружие, – утопия; чего они хотят прежде всего, так это мира. Тем не менее, пока длится война, мы должны помешать нашим противникам воспользоваться ресурсами, которые несмотря ни на что остаются значительными. Именно этим мы должны ограничиться, составляя план действий, не заботясь о том, что станет с Россией… В действительности я не разделяю мнение тех, кто опасается, что немцы определенно могут обосноваться в России, а та, в свою очередь, станет для них колонией… Колонизация России немцами, впрочем как и нами, представляется мне невозможной. Это неустойчивая почва, на которой ничего нельзя построить надолго. Но это не относится к настоящему моменту, когда мы должны действовать… Надо опасаться, как бы немцы, освобождая Россию из-под ига большевиков, не поддались бы соблазну, пусть и мимолетному, воспользоваться благоприятными условиями, которые бы им позволили продолжить войну несмотря на блокаду. Именно нам предстоит стать освободителями Русской земли и тем самым поднять свой престиж: союзникам необходимо отправить в Архангельск несколько полков для того, чтобы японская экспедиция не выглядела больше такой изолированной, перестала быть «желтым нашествием» и вошла в рамки крестового похода союзников во имя освобождения русского народа, угнетаемого большевиками».
Высадка интервентов в Архангельске произошла «по приглашению местного правительства», которое пришло к власти в результате антибольшевистского переворота свершившегося «часа за четыре до появления союзнических войск». Французский посол писал, что в Архангельске «большинство населения встречало с радостью наших солдат», но буквально, через несколько фраз он указывает, что «в городе с населением приблизительно 100 тыс. жителей… насчитывалось 40 000 большевиков». С. Городецкий также вспоминал: «Общая радость и подъем среди населения, не сразу поверившего в действительность падения ненавистной советской власти, не поддавалась описанию». Но с другой стороны американский консул в Архангельске Ф. Коул отмечал: «Союзников приветствовали представители имущих классов и средних слоев населения. «Рабочие просто-напросто отсутствовали».
Ж. Нуланс и Д. Фрэнсис дают полуанекдотическое описание «приглашения интервентов» местным населением. На самом деле план оккупации Архангельска «по приглашению» был заранее тщательно подготовлен капитаном I ранга Г. Чаплиным и представителями «союзников». По словам самого Г. Чаплина [Чаплин Г.Е. (1886-1950) – капитан I ранга. С 1920 г.- в эмиграции, полковник английской армии. Участник высадки в Нормандии (в 1944 г.). (Белый Север, с. 45)], он в начале Первой мировой войны в течение года служил на английских подводных лодках и благодаря заведенным знакомствам, «находился в тесной связи с… морскими и военными агентами союзников.» Через них, после Октябрьской революции, Чаплин «обратился с ходатайством к английскому и американскому правительствам о принятии… на службу в их флоте для участия в дальнейшей борьбе против немцев». В ответ союзники поручили Г. Чаплину организацию Белой армии и подготовку интервенции на Севере России. «Надо отдать должное союзникам, – пишет Г. Чаплин, – вернее, англичанам. С того дня, как было решено вместе работать, мы от них ни в чем отказа не получали». Г. Чаплин получил английский паспорт на имя Томсона и был фиктивно оформлен как начальник английской военной миссий в Вологде. Это давало ему возможность беспрепятственного проезда по всему Северу России [Большевики даже после Мурманской эпопеи пытались сохранить отношения с «союзниками», поэтому представители последних в России имели полную свободу передвижения, телефонного и телеграфного сообщения. См. подробнее Фрэнсис Д…; Нуланс Ж… (Голдин В.И…, ком., с. 466-467)]. В. Игнатьев [Игнатьев В.И. – эсер, затем народный социалист. Член «Комитета спасения Родины, и Революции» и «Союза возрождения России». Управляющий отделом внутренних дел Северного правительства. (Белый Север, с. 99)] при этом отмечал, что в средствах нужды не было, их источником была английская миссия в Вологде, на ее «средства было куплено оружие, содержались члены организации».
17 июля капитан британской армии Макграт прибыл к послам в Вологду с планом оккупации Архангельска. Послы телеграфировали британскому генералу Пулу в Мурманск о подготовке антисоветского восстания в Архангельске и настаивали на срочной отправке туда союзных войск. Для отвлечения большевистских частей из Архангельска Г. Чаплин послал в Шенкурский уезд, где началось антибольшевистское брожение «двенадцать лучших моих офицеров и вскоре во всем уезде вспыхнуло восстание, которое продолжалось… вплоть о занятия нами Архангельска. В результате ярославская бригада, наиболее опасная для нас часть, покинула город». Чаплин отмечал при этом, что: «… освобождение всей области совершилось благодаря применению именно того метода разложения, как верхов, так и воинских частей, который так часто применялся самими большевиками». Последовавший захват 1 августа интервентами укрепленного острова Мудьюг у входа в устье Северной Двины привел к срочной эвакуации советских учреждений. В ночь на 2 августа в городе вспыхнуло антисоветское восстание, а днем было создано Верховное управление Северной области, «пригласившее интервентов» [По аналогичному сценарию прошла высадка союзников в Одессе 10-11 августа 1919 года: «Огромное содействие десантной операции (союзников) оказали офицерские организации, восставшие по нашему указанию в Одессе и очистившие собственными средствами весь город от красноармейцев. Эти же организации давали нам точные данные о всех советских войсках и их батареях в этом районе». ГАРФ, ф. 5827, оп. 1, д. 128; (Волков С. В…, с. 284.)]. Политес перед не столь требовательными в данном случае «принципами демократии» английское руководство соблюло.
Однако радость Чаплина и англичан оказалась преждевременной. После высадки претензии на власть вдруг предъявила другая сторона, так же принявшая участие в перевороте – Петроградский тайный «Союз возрождения России» Н. Чайковского, состоявший в основном из эсеров. «Союз возрождения» вел переговоры с союзниками через французского посла Нуланса, находившегося в Вологде. Свершивший переворот Г. Чаплин с недоумением писал, что первым пожеланием союзных послов было формирование настоящего сугубо демократического правительства «в состав которого входили бы представители всех партий до… большевиков включительно, но кроме…правых». В. Игнатьев вспоминал: «Для генерала Пуля явилось полной неожиданностью образование… (эсеровского) правительства… Пуль… ожидал не социалистического министерства, а определенно буржуазно-кадетского. Для него, по его выражению, это правительство было точно «ножом по сердцу»… Адмирал Кемп в свою очередь откровенно заявлял, что вообще недоволен образованием Северного Правительства: «это было неудобно для успеха нашей экспедиции в советскую Россию».
Противоречия между англичанами, продвигавшими своего претендента на «сильную военную власть» Г. Чаплина, с одной стороны и франко-американским протеже – демократическим правительством Н. Чайковского возникли с самого момента высадки интервентов. На причины этих противоречий в определенной мере указывал американский посол Фрэнсис: «Что касается позиции генерала Пула, то я был удовлетворен и тем, что он не захотел поставить у власти собственное правительство; ведь британские солдаты так долго были колонизаторами, что просто не знают, что значит уважать чувства социалистов. Я не хочу сказать, что это политика британского правительства, но Великобритания имеет столько колоний, а английские офицеры так привыкли распоряжаться нецивилизованными людьми, что подчас воспринимают что-либо не столь остро, как американцы». Американский посол не строил иллюзий в отношении целей и намерений своих партнеров: «В целом манеры и образ действий всех британских представителей, и военных, и гражданских, в Архангельске и Мурманске демонстрируют их веру и сознание того, что если они и не имеют особых привилегий в этих портах, то должны их получить; и они не будут удовлетворены, не заимев решительного преимущества. Каждый шаг обнаруживает их желание утвердиться здесь».
«Президент Вильсон во внутреннем кругу обвинял англичан в обращении к примитивной силовой политике. Его возмутило предложение англичан ввести в своем треугольнике собственную валюту. Стоило президенту ответить положительно, и политика раздела России на сферы влияния стала бы базовым принципом – она опрокинула бы все прочие подходы. Вильсон отказался даже обсуждать это предложение». Тем не менее англичане ввели на территории области «Северный рубль», гарантированный английскими банками. В. Игнатьев по этому поводу писал, что «Северный рубль» «оказался средством для проведения английской финансовой и торговой политики». Демократическое правительство Чайковского в этих конкретных условиях становилось для франко-американских союзников в определенной мере инструментом сдерживания амбиций англичан.

В 1918 г. лорд Керзон писал: «Большинство наших советников придерживаются мнения о том, что создание нового государства или армии в России на развалинах большевизма представляет собой фантастическую мечту. Между тем у нас есть генерал Пуль, советующий оккупировать Мурманск и Архангельск». Ф. Пуль, обосновывая интервенцию в Архангельск, отмечал, что поскольку страна погружена в хаос, важно захватить инициативу в области торговли с Россией: «Из всех планов, о которых я слышал, больше всего мне нравится тот, в котором предлагается создать Северную федерацию с центром в Архангельске. Мы смогли бы получить прибыльные лесные и железнодорожные концессии, не говоря о значении для нас контроля над двумя северными портами».
В. Марушевский противопоставлял англичанам французов: «На страже… (российских) интересов г-н Нуланс стоял незыблемо твердо. Именно его присутствие в области оградило эту русскую окраину от хищнических английских и американских концессий… Ни одна союзная страна не могла приступить к эксплуатации области без согласия на то представителей и других стран. Не будь этих условий – все лесные богатства края и обе железнодорожные линии были бы в нерусских руках на много лет вперед». Однако на самом деле французы не столько защищали интересы области, сколько свои личные и в свою очередь изо всех сил старались не отстать от англичан. Тот же Ж. Нуланс был весьма откровенен: «Наша интервенция в Архангельск и в Мурманск, однако, оправдала себя результатами, которых мы добились с экономической точки зрения. Вскоре обнаружится, что наша промышленность в четвертый год войны нашла дополнительный ценный источник сырьевых материалов, столь необходимых демобилизованным рабочим и предпринимателям. Все это благоприятно отразилось на нашем торговом балансе». «…Наши коммерсанты выгодно совершали индивидуальные обменные операции… сделки более крупного масштаба были предприняты и удачно завершены по инициативе правительства благодаря оккупации Архангельска». В одной из сделок по поставке льна «главной целью… было, чтобы фабрики Северной Франции были снабжены сырьем; если нет, то тысячи рабочих, вернувшись с войны – а победа была близка, – оказались бы безработными» [Речь идет о крупной поставке льна из России. (Нуланс Ж… (Голдин В.И…, с. 133-134.))]. В другой сделке французы закупали пятьсот тонн семян свеклы при «очень низких ценах товара». «…Мы были очень заинтересованы в том, чтобы сократить дорогостоящий импорт американского сахара. В 1916 году наш министр торговли, рассчитывавший на импорт русских семян, но не сумевший добиться своевременной поставки для посева, вынужден был закупить их в Швейцарии, т. е. в Германии [Т. е. у противника, с которым Франция находилась в состоянии войны], по очень высоким ценам».
Между союзниками то и дело возникали споры из-за дележа награбленного. Французский посол писал по поводу одной из сделок, когда англичане обошли французов: «Отчитываясь, я не мог не констатировать постоянной скрытой враждебности некоторых английских агентов к нашей стране, несмотря на братские узы, связывающие нас в войне. С момента заключения мира мы неоднократно могли увидеть, что это ощущение не исчезло полностью…» Вот, например, одна из жалоб французского посла: «Адмирал Кемп особенно выделяется своим эгоизмом: вот уже две недели продолжается спор между англичанами и французами за обладание ледоколом «Святогор»… Поначалу британский штаб оставил его французам, когда нужно было позаботиться о том, чтобы почистить и привести его в рабочее состояние… теперь, когда все это сделано, он намеревается присвоить его себе… что соответствует английскому характеру».
Американцы были менее напористы, но действовали более фундаментально. Французский посол писал: «Сейчас, когда представители Антанты обосновались в Архангельске, Америка имела многочисленных и активных посредников в лице сотрудников Христианского молодежного союза. Под прикрытием проводимой ими благотворительности и добрых дел члены ассоциации проникали всюду; таким образом, одновременно с оказанием ценной помощи несчастным они собирали информацию, которая была нужна их торговым корреспондентам». Фрэнсис выступил с речью, в которой он приветствовал «единство союзников в борьбе с Германией и отличные качества американских продуктов». Несколько раньше в другом письме президенту Фрэнсис писал: «Британское правительство тайно договорилось с Морганом держать Соединенные Штаты подальше от российских рынков, подвергая цензуре информацию о России [Телеграфный кабель в то время из США в Россию шел через Великобританию и принадлежал «Дж. П. Морган и К»]; Соединенным Штатам надо иметь в России собственный телеграфный кабель, а также перехватывать у германской стороны инициативу по масштабной оптовой торговле на российском рынке».