July 29th, 2019

Василий Галин об интервенции в Сибири. Часть I

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

На Дальнем Востоке, поощряемая Англией и Францией, развивала свою интервенцию Япония. Она смогла найти поддержку даже в США. Так, «бывший президент Тафт открыто заявил, что Америка должна позволить Японии войти в Сибирь. Для соблюдения внешних приличий в Харбине дали возможность образоваться «Русскому дальневосточному комитету», который взывал о немедленном выступлении союзников…» Официальными целями интервенции было объявлено создание нового Восточного фронта Первой мировой войны, на который немцы должны будут перебросить свои армии с Западного фронта.
Бредовость плана создания нового фронта за десять тысяч километров от Европы была очевидна для всех. Бальфур писал: «Хотя японцы охотно оккупировали бы восточную Сибирь, я крайне сомневаюсь, что они согласятся продвинуться вплоть до Уральских гор или позволят представителям четырех великих союзников контролировать свои действия. Для реализации этого плана требовались крупные военные силы. Кроме того, его осуществление привело бы к резкому снижению рентабельности японского флота. Это дорого обошлось бы, повлекло за собой серьезный военный риск и не принесло бы славы. Более того, реализация этого плана могла привести к открытой войне с большевиками, даже бросить Россию в объятия Германии». Французский дипломат был подобного мнения: «Много говорят о японской интервенции, от которой я, в противовес общему мнению, не жду большой пользы. Японцы в этой операции думают лишь о своих частных интересах, которые состоят в том, чтобы «заморочить голову» французам и заставить их поверить в то, что высадка десанта во Владивостоке может потревожить немцев и заставить их перебросить свои силы с нашего фронта». «Он (Великий князь Николай Михайлович) рассматривает японскую интервенцию как утопию, потому что, говорит он, они не смогут продвинуться по территории Сибири настолько, чтобы стать опасными для немцев».
[Читать далее]Американский политолог Спарго в то время предупреждал о другой опасности: «Не требует большого воображения увидеть, что, в случае овладения Германией контролем над экономической жизнью России в Европе, а возможно, и в Западной Сибири, в то время как Япония овладеет контролем над остальной Сибирью, результатом будет возникновение угрозы всем демократически управляемым нациям мира. Сомкнув руки над распростертой в прострации Россией, две великие милитаристские державы овладеют контролем над ресурсами и судьбой около семисот миллионов людей. Конечно, союз Германии и Японии с Россией, управляемой реакционной монархией, будет еще более огромным и опасным; но если даже Россия не станет более управляемой реакционными монархистами и сохранит либеральное правительство, в ее экономической жизни на западе будет доминировать Германия, а на востоке – Япония… Возникнут две великие лиги наций – лига демократических стран против более сильной лиги более агрессивных милитаристских наций».
Б. Бахметьев, которого США все еще признавали российским послом, утверждал, что японцы стремились высадиться во Владивостоке под любым предлогом. Посол опасался, что они оттуда никогда не уйдут. Французский коллега Бахметьева посол В. Маклаков также считал, что угроза со стороны вооруженных сил союзных держав, особенно Японии, российским территориям будет иметь катастрофические последствия для России и для союзников. Хаус писал: «Президент Вильсон боялся, очевидно, одного – как бы японские войска, раз уж они попали в Сибирь, не остались там; он опасался, что трудно будет убедить их уйти оттуда. Их (японские) военные руководители, вероятно, не придавали бы интервенции большого значения, если бы они не рассчитывали, что ее результатом будет контроль над Восточной Сибирью, чему президент Вильсон упорно противился».
Вильсон последовательно выступал против интервенции даже при заявленных гарантиях, в его «второй ноте появились два новых тезиса – ожидаемое «горячее» российское возмущение интервенцией и «симпатии» Америки к российской революции, какой бы печальный и неудачный оборот она ни приняла. Нота заканчивалась заверениями «в самых теплых дружеских чувствах и доверии» США к Японии, при этом Вильсон с критики Японии «переключился на более высокие материи – на отрицание как таковой пользы интервенции».
«Президента особенно раздражала попытка союзных держав вмешаться во внутреннюю политику России. В феврале он не видел ничего «разумного или практичного» в планах Великобритании в Сибири. А когда автор статьи в нью-йоркской «Ивнинг пост» допустил возможность американской интервенции, Вильсон заявил, что корреспондент «полностью искажает дух и принципы власти, если считает возможным ее участие во вмешательстве» в дела любой другой страны». Герберт Гувер критически наблюдал за его (Вильсона) шагами, и они вызывали у него такое же неприятие, как и сама Россия, которую он назвал «призраком, почти ежедневно являвшимся на мирной конференции».
Существовала и другая проблема, о которой писал госсекретарь США Лэнсинг: «Британское правительство настойчиво утверждает, что союзным державам в собственных интересах следует попросить Японию оккупировать Транссибирскую железную дорогу. С политической точки зрения, я назвал бы это опасным – немцы могут воспользоваться этим для консолидации российского общественного мнения против союзников». Эту опасность видел и У. Черчилль: «Если бы Япония выступила против России, то большевики при поддержке русского народа могли бы заключить прямой союз с Германией против союзников». Лэссингам и Черчиллям нужна была третья сила, которая бы не компрометировала «союзников» в открытой интервенции против России, и такая сила была скоро найдена…
Представители США в регионе информировали Вашингтон об усилении немецкого влияния на Дальнем Востоке в результате формирования австро-немецкими военнопленными воинских частей и вследствие того, что сибирские большевики являются немецкими агентами. В американскую столицу шла и информация о том, что формирующиеся в Сибири белые части настроены прояпонски и что Япония серьезно планирует интервенцию. Волков приводит не подкрепленную ничем цифру: «До 80% красных войск в Сибири составляли ненавистные чехам бывшие пленные немцы и венгры». Это угрожало созданием некоего Сибирского фронта мировой войны и ставило под угрозу находившийся в России чешский корпус… Обвинение большевиков в вооружении германских пленных… было опровергнуто самими союзниками: атташе американского посольства в Китае В. Дризден заявлял в марте 1918 г.: «От Владивостока до китайской границы абсолютно не имеется вооруженных военнопленных. Все военнопленные тщательно охраняются русскими». Между тем добровольцы из германских военнопленных, как, впрочем, и из других стран, в том числе и Чехословакии, принимали участие в гражданской войне на стороне большевиков, но о создании каких-либо вооруженных сил из военнопленных не шла речь даже у борцов за мировую революцию; зато регулярную немецкую армию против большевиков активно использовали сами интервенты… Тем временем дезинформация делала свое дело, и вдруг появившаяся третья сила - «Чехословацкий корпус завоевывала симпатии американцев».
«В любом случае повод для изначально запланированной интервенции был найден. Следует добавить, что довод «большевики - союзники немцев, так как заключили с ними мир» хорошо действовал на чешских солдат, ненавидевших Австро-Венгерскую монархию». Ленин точно указывал: «Вся буржуазия, все бывшие Романовы, все капиталисты и помещики за чехословаков, ибо мятеж последних они связывают с возможностью падения Советской власти. Об этом знают союзники… Им не хватало в России ядра, и ядро они обрели в чехословаках». В июне 1918 г. американский посол в Китае Райниша писал Вильсону про чехов: «Они могут овладеть контролем над Сибирью. Если бы их не было в Сибири, их нужно было бы послать туда из самого дальнего далека». С одной стороны, чехи должны были блокировать большевиков, а с другой – «потеснить японцев как часть союзных интервенционистских сил в России». В июне 1918 г. Ллойд Джордж заявлял, что чехословацкие части «формируют ядро возможной контрреволюции в Сибири». Бальфур 21 июня 1918 г. выдвигает благовидный предлог: «Большевики, которые предали румынскую армию, очевидным образом сейчас настроились на уничтожение чешской армии. Положение чехов требует немедленных союзных действий, диктуемых крайней экстренностью ситуации».
«Бравый американский адмирал Найт в телеграмме президенту 28 июня 1918 г. писал: «Пока мы рассуждаем о судьбах чехов, организованные большевиками австро-германские военнопленные начинают выбивать их из опорных пунктов Транссибирской железной дороги». В госдепартаменте отреагировали утверждением, что эта телеграмма послана самим Богом. «Это именно то, в чем мы нуждаемся, - возбужденно говорил госсекретарь Лансинг, - теперь давайте сконцентрируем на этом вопросе все наши силы». Чехов следует снабдить американскими винтовками и амуницией. Они сумеют защитить любой американский широкомасштабный план для России. Американская миссия начнет движение по Транссибирской магистрали так далеко, как то позволят обстоятельства. «Конечный пункт ее продвижения будет определен приемом, оказанным ей русскими». 29 июня чехи заняли здания Советов во Владивостоке, взяв большевиков под арест. Эта акция ускорила новую высадку союзнических войск для охраны консульств и запасов, хотя город уже контролировали чехи.
В. Вильсон писал Хаузу, что «обливается кровавым потом», раздумывая, что делать в России, и всякий раз, как обращается к этому вопросу, тот распадается на куски, «точно ртуть под моим прикосновением». 24 июня 1918 г. Буллит писал Хаузу: «Я испытываю дурные предчувствия, потому что мы готовы совершить одну из самых трагических ошибок в истории человечества. В пользу интервенции выступают русские «идеалисты-либералы», лично заинтересованные инвесторы, которые желали выхода американской экономики из Западного полушария. Единственными, кто в России наживется на этой авантюре, будут земельные собственники, банкиры и торговцы». Эти люди «в Россию пойдут ради защиты своих интересов. А при этом возникает вопрос: сколько понадобится лет и американских жизней, чтобы восстановить демократию в России?»
Тем не менее в результате массированного давления и откровенной дезинформации Вильсон был вынужден написать меморандум, который считал столь конфиденциальным, что «как видите, сам напечатал его на собственной машинке»: «Интервенция в Россию лишь усилит там сумятицу, причинит ей вред и не создаст преимуществ для выполнения основного плана. При этом придется использовать Россию, не оказав ей помощи; иностранные армии истощат ее материально. Военную акцию в России можно оправдать только необходимостью оказания помощи чехам; поддержкой усилий России в самоопределении и самозащите, охраной военных запасов и оказанием русским любой приемлемой помощи. Помочь чехам необходимо. «Этой акции хочет русский народ». «Президент ограничил интервенцию жесткими рамками и всячески сопротивлялся какому-либо политическому участию США в этой акции». «Б. Миллер утверждает, что «основной его (Вильсона) целью было предупредить своих коллег относительно невозможности перерастания спасательной миссии в антибольшевистский крестовый поход». Вильсон «хотел держать двери открытыми в Сибири и в северной Маньчжурии, не вмешиваясь во фракционные споры русских».
5 августа 1918 г. вышла официальна американская декларация, излагавшая цели интервенции. Она начиналась следующими словами: «Военное вмешательство, скорее, принесет России вред, нежели помощь в ее тяжелом положении». Свое решение принять тем не менее участие в интервенции правительство США объясняло следующими мотивами: 1) желанием оказать содействие чехословакам, дабы обезопасить их от враждебных акций со стороны интернированных на территории России австрийских и германских военнопленных; 2) желанием обеспечить сохранность на территории России складов с военным снаряжением, поступившим от союзников, в интересах будущей российской армии; 3) желанием помочь русским в тех пределах, которые будут сочтены ими приемлемыми, в организации их самозащиты (как подразумевалось, от Германии). В той же декларации правительство США «предложило японскому правительству, чтобы каждое из правительств послало вооруженную силу в несколько тысяч человек во Владивосток с целью сотрудничества как единая сила в оккупации Владивостока и в предохранении, насколько возможно, тыла движущихся к западу чехословаков. Японское правительство согласилось» (японские войска высадились на Дальнем Востоке несколько месяцев назад). Принятое В. Вильсоном решение объяснялось в том числе его намерением сдержать усиление позиций Японии на Дальнем Востоке. Со своей стороны, правительство США заявляло, что не намерено «осуществлять какие-либо территориальные изменения ни теперь, ни потом».
«Ллойд Джордж скептически относился к программе Вильсона. Он радовался интервенции, но считал, что 14 тыс. человек недостаточно. Столь малые силы не смогут гарантировать того, что «германские и австрийские пленные не перережут чехам горло». Для обеспечения защиты Сибири вплоть до Урала силы должны быть достаточно крупными…» «Ридинг (также) был разочарован привлечением столь незначительных сил и отсутствием единства действий; он недоумевал: почему Вильсон заручился согласием японцев, прежде чем проконсультировался с Великобританией и Францией?» Между тем американское правительство, помимо военного, планировало и другие виды интервенции. «Намерением правительства Соединенных Штатов является… послать в Сибирь комиссию из коммерсантов, сельскохозяйственных экспертов, производственных специалистов (labor advisers), представителей Красного Креста, агентов Ассоциации христианской молодежи… для того, чтобы в организованной форме удовлетворить насущные экономические нужды населения». «О планах США можно судить по предполагаемой миссионерской деятельности Христианской молодежи, которой предписывалось «морально руководить русским народом».
Последовавшие «декларации английского и французского правительств от 22 августа и 19 сентября… главной целью интервенции выставляют желание помочь спасти Россию от раздела и гибели, грозящих ей от руки Германии, которая стремится поработить русский народ и использовать для себя его неисчислимые богатства».
Но уже в ноябре Первая мировая война закончилась. Главные доводы союзников в оправдание пребывания их войск в России рухнули. У. Черчилль пишет: «Со стороны союзников потребовалось немало усилий для того, чтобы громадные запасы, имевшиеся в России, не достались германским войскам, но этих войск больше уже не существовало. Союзники стремились спасти чехов, но чехи уже успели сами себя спасти. В силу этого все аргументы в пользу интервенции в России исчезли». Генерал Грэвс пишет: «Поскольку все основания, ради которых войска Соединенных Штатов принимали участие в военных действиях в Сибири, целиком исчезли перед перемирием или к моменту перемирия, то мне казалось, что мы должны будем отозвать наши войска с территории России».
Но 27 октября 1918 г. глава французского правительства Клемансо извещает французского командующего Восточным фронтом генерала Франше д'Эспере о принятом «плане экономического изолирования большевизма в России в целях вызвать его падение». А в середине ноября 1918 г. Англия и Франция издают новую декларацию, в которой прямо заявляют о своем вступлении в Россию для «поддержания порядка» и для «освобождения» ее от «узурпаторов-большевиков». Американский дипломат Пул утверждал, что «нельзя рассчитывать на честное соблюдение большевиками договорных обязательств; в международной политике они исповедуют оппортунизм. Они создали губительное царство террора, направленного, главным образом, против среднего класса, ввели дискриминацию при распределении продуктов питания; плохо управляли страной и привели ее к экономической катастрофе. Пула тревожила судьба Польши и других вновь созданных государств в Восточной Европе. «Нынешний повсеместный успех здоровых демократических движений подвергается опасности в связи с раздающимся из Москвы коварным призывом к насилию и безрассудству».
Моррис и Грейвс предупреждали о большом риске дальнейшего участия США в событиях в России. Госсекретарь Лэнсинг, наоборот, продолжал оказывать на президента давление, настаивая на «открытом выступлении» против большевиков. Он требовал от президента не ограничиваться простыми заявлениями, а «возглавить движение против него, к чему вас обязывает ваше положение и репутация». Проект резолюции, внесенный в сенат США в феврале 1919-го и содержавший требование о выводе американских войск из России, был провален всего лишь одним голосом вице-президента США Томаса Маршалла (при равном соотношении голосов в сенате «за» и «против» право подачи решающего голоса предоставляется вице-президенту страны).
Чехи
Масарик, лидер чехов, выступал против интервенции и любой поддержки белых армий; он также не верил в особо успешные действия против Ленина кадетов или социалистов-революционеров. Масарик считал, что большевики удержат власть дольше, чем считают их противники, но дилетантизм большевиков положит конец их господству. Прочное правительство может составить коалиция социалистических партий, включая большевиков.
Исторически отношение чехов к России строилось на двух противоположных началах, которые, с одной стороны, опирались на прагматичный интерес и славянские корни народов. В. Вильсон позже даже напишет: чехи – «ведь они двоюродные братья русских». Чехи считали, что Россия естественным образом обязана поддерживать интересы австрийских славян…
С другой стороны, чехи ассоциировали себя с европейской цивилизацией и с ее пьедестала свысока поглядывали на Россию, жестко критикуя самодержавие, порой доходя до ярой ненависти ко всему русскому. Одновременно чехи смотрели на Россию с ее панславянскими идеями как на потенциальную угрозу. Так, например, известный политик К. Гавличек в мае 1844 года утверждал, что «русские… вовсе не наши братья, как мы их называем, а намного более опасные враги нашего народа, чем мадьяры или немцы. Их язык и литературу мы можем использовать как хотим, но любое панибратство с ними нужно оставить…»
В 1918 г. после подписания Брестского мира предполагалось отправить около 50 тыс. пленных чехословаков, находившихся на Урале, Поволжье и в Сибири, через Владивосток в Европу для участия в борьбе с Центральным союзом. Захватив железную дорогу, они могли беспрепятственно сделать это, но союзники удержали их в Сибири. Ген. Грэвс писал: «Если союзники действительно хотели перебросить чехов во Францию, то представляется странным, что не принималось никаких мер к их отправке из Владивостока. Для меня совершенно ясно, что до 28 мая 1918 г. не существовало планов переброски чехов на Западный фронт». Грэвс, командовавший американским экспедиционным отрядом, объяснял задачу своего пребывания там как охрану тыла чехословаков, наступавших на запад (на центральную Россию). Британский консул во Владивостоке Ходжсон получил в апреле телеграмму, гласившую: «Ввиду трудностей с транспортом решено не эвакуировать в настоящее время чешский корпус во Францию. Секретно: он может быть использован в Сибири в связи с интервенцией союзников, если она осуществится».
Существовали планы переброски чехов в Европу и через северные порты. Но на запрос английского генштаба о количестве судов, необходимом для перевозки чехов, лорд Бальфур ответил: «Эти вопросы совершенно неуместны в связи с уже принятым решением о том, что чехи должны охранять подступы как к Мурманску, так и к Архангельску». Госдепартамент инструктировал американское командование, что чехам «не должно ставиться препятствий, если они будут принимать меры, вызываемые военным положением». Меры эти должны были предприниматься чехами не по своему усмотрению, а с указания союзного руководства: «Чехословацкая армия принадлежит к числу союзных армий и в такой же степени подчиняется приказам Версальского военного совета, как французская и американская армии». 2 мая 1918 г. представители Антанты выпустили ноту №25, согласно которой чехословацкие войска, двигавшиеся во Владивосток для последующей отправки во Францию, предстояло развернуть на Мурманск и Архангельск, «где они могли защищать оба порта, а также охранять Мурманскую железную дорогу». Эти планы стали развитием идей, которые созрели еще раньше, в ноябре 1917 г. Уже тогда, по воспоминаниям чешского президента Масарика, его армии «союзниками» ставились грандиозные, но невыполнимые задачи, по поводу которых он недоумевал: «Нереально оккупировать и удерживать огромную территорию Европейской России силами в 50 тыс. человек».
В результате союзники решили ограничиться русским Севером и частью Сибири. Оставалось лишь найти повод или спровоцировать его, и он был найден менее чем через две недели после принятия ноты №25. Английский историк пишет: «…Транзит был прерван 14 мая 1918 года, когда на территории Западной Сибири, в Челябинске, произошла стычка между следующими на восток чехами и группой венгерских военнопленных, которые возвращались на запад, чтобы присоединиться к армии Габсбургов. Почвой для столкновения стал патриотизм: для чехов он означал независимость Чехословакии, для венгров – их привилегированное место в империи Габсбургов. В стычке один из чехов был ранен. Над напавшим на него венгром был учинен самосуд. Когда местные большевики вмешались, чтобы восстановить порядок, чехи схватились за оружие, чтобы утвердить свое право пользования Транссибирской железной дорогой для собственных исключительных целей. Чехов насчитывалось 40 тысяч человек, и эта масса, разбитая на отдельные группы, была растянута по всей длине железной дороги – от Волги до Владивостока. Как справедливо подозревали чехи, таким образом большевики хотели нейтрализовать их организацию». У. Черчилль подает эти события в другой интерпретации: «26 мая первый эшелон с чехословацкой артиллерией прибыл в Иркутск. Согласно договору с большевиками, у чехов оставалось только 30 карабинов и несколько гранат для личной самообороны». На станции их встретил многократно превосходящий чехов по численности отряд красногвардейцев, вооруженный пулеметами, который потребовал сдачи чехами оставшихся 30 карабинов. «Но, - как пишет У. Черчилль, - чехи не уступили. В это время подготовка Красной Армии ограничивалась лишь изучением принципов коммунизма, казнью пленных и грабежом. Со своими 30 карабинами… чехи наголову разбили своих противников». У. Черчилль напишет: «В истории вряд ли можно встретить эпизод, столь романтический по характеру и столь значимый по масштабу». Дальше он их назовет «удивительными событиями». Но на этом анекдоты от У. Черчилля и Кигана не закончились: чехи, продолжает Киган, вдруг неожиданно обнаружили «горячее стремление не покидать Россию, прежде чем они нанесут большевизму смертельный удар…»
Однако вернемся в реальность. Не только союзники рассчитывали на помощь чехов. В конце января 1918 года генерал Алексеев в письме, обращенном к начальнику французской миссии в Киеве, указав на серьезное значение добровольческой организации и очертив тяжелую обстановку на Дону, говорил: «Но силы неравны, и без помощи мы вынуждены будем покинуть важную в политическом и стратегическом отношении территорию Дона, к общему для России и союзников несчастью. Предвидя этот исход, я давно и безнадежно добивался согласия направить на Дон если не весь чешско-словацкий корпус, то хотя бы одну дивизию. Этого было бы достаточно, чтобы вести борьбу и производить дальнейшее формирование Добровольческой армии. «В Чехословацком корпусе также служило немало русских офицеров, начиная с того, что командовал им русский генерал-майор В.Н. Шокоров, а начальником штаба был сыгравший затем видную роль генерал-лейтенант М. К. Дитерихс. Русские офицеры… остававшиеся в штабах и на командных должностях чехословацких войск, сыграли далеко не последнюю роль в решении чешских руководителей выступить против большевиков».
Но чехи, как и интервенты, продержались недолго. Уполномоченные чехословацкого правительства в России Б. Павлу и В. Гирс 12 ноября 1919 года, накануне падения Омска, публикуют весьма впечатляющее обращение (меморандум) к политическим и военным представителям стран Антанты и США с просьбой о скорейшей их эвакуации на родину: «…Сейчас пребывание наших войск на магистрали и ее охрана становятся невозможными как ввиду абсолютной бесцельности, так и с точки зрения самых элементарных требований справедливости и гуманности, - писали чехи. - Охраняя железную дорогу и поддерживая порядок в стране, наша армия вынуждена против своего убеждения содействовать и поддерживать то состояние полного произвола и беззакония, которое здесь воцарилось. Под защитой чехословацких штыков местные военные русские органы совершают такие действия, которые поражают весь цивилизованный мир. Сожжение деревень, убийства мирных русских граждан, расстрелы сотен демократически настроенных людей без суда, лишь по подозрению в политической нелояльности - повседневное явление, и ответственность за все это перед судом народов всего мира падает на нас за то, что мы, располагая военной силой, не воспрепятствовали этому беззаконию». А в качестве причины того, что им приходилось якобы пассивно созерцать это «беззаконие», чешские политики выдвигают «нейтралитет и невмешательство во внутренние дела русских».
В. Краснов по этому поводу пишет: «Как будто не чехи начали в мае 1918 года активное выступление против советской власти! Как будто не они захватывали город за городом, арестовывая членов местных советов и передавая власть в руки белых, создававших местные правительства! Как будто не они организовали террор и кровавые расправы с рабочими и крестьянами по всей Сибири и Уралу, устилая свой «путь к славе» трупами замученных в застенках, повешенных, расстрелянных и зарубленных! Как будто не они повели сначала осторожные «коммерческие дела», затем открытую и беззастенчивую спекуляцию и, наконец, чистый грабеж России – на сей раз под лозунгом борьбы «против русской реакции». В. Краснов продолжает: «…Чехословацкое войско было далеко не столь доблестно и благородно, как стараются изобразить генералы. Они ни единым словом не упоминают о тех порках, расстрелах, насилиях и издевательствах, которые чинились «доблестными» легионерами над мирным населением. Может, легионеры тоже вызывали по отношению к себе «отвращение и омерзение»? Об этом французский генерал «дипломатично» умалчивает. Ни единым словом Жаннен не упоминает и о тех грабежах и спекуляциях, которые «бескорыстные» чехи обычно совершали с откровенной наглостью, при явном попустительстве и даже с благословения их «благородного» шефа…» Французский посол Ж. Нуланс лично подтверждал эти выводы: «Чехи привыкли хозяйничать в стране, где сила оружия давала им столько власти». Киган писал о командующем чехословацким корпусом Р. Гайде – чешский авантюрист, прославился своей жестокостью. За попытку мятежа выслан Колчаком из России. Повешен в Чехословакии в 1948 году за сотрудничество с нацистами.
У. Черчилль, говоря о чехах как основной военной силе, поддерживавшей огонь Гражданской войны в Сибири, писал: «Мы видели уже в октябре 1918 г., что они (чехи) были доведены до полного отчаяния тем, как хорошо вели дела они и как плохо вели свою работу русские белогвардейцы…»






Л. А. Кроль о «большевистских методах» белых

Из книги кадета Льва Афанасьевича Кроля «За три года».

Поезд из Омска должен был отходить по расписанию часов в 10 утра. Начальник станции, согласно приказу Гришина-Алмазова, распорядился дать мне отдельное купе первого класса. Когда вместо 10 утра поезд подошёл часа в 3 дня и мне в вагоне дали купе, последовало вдруг распоряжение отцепить наш вагон. Поезд был переполнен, деваться пассажирам было некуда. Пошли с протестом к начальнику станции. В числе других пошёл и я. На мои протесты начальник станции заявил, что мне совершенно незачем «путаться в чужие дела», так как для меня комендант сейчас распорядится очистить купе в другом вагоне, высадив оттуда пассажиров, при помощи солдат. …предложенная мне любезность говорила сама за себя: сибирская власть действовала большевистскими методами.

Состав поезда у атамана был очень богатый, из вагонов сибирского экспресса Международного общества. В вагон-салоне видно было несколько весьма эффектных и эффектно одетых дам. Впереди этих вагонов шли товарные вагоны с сотней казаков с лошадьми. (Атаман Дутов любил создавать шум. Выезжал он на автомобиле с полусотней казаков впереди и полусотней – сзади).

Приказ о срочном созыве городской думы (с распределением принадлежавших большевикам – составлявшим в думе большинство – мест между всеми остальными фракциями пропорционально их численности) и о возобновлении действий земской управы был издан немедленно.
/От себя: с какой детской непосредственностью автор проговаривается о том, что народ отдал предпочтение большевикам…/

Числа около 10-го августа в Екатеринбург прибыл по поручению Сибирского правительства Гришин-Алмазов в сопровождении генерала Голицына.
При встрече его не обошлось без курьёза. Вышла какая-то заминка с почётным караулом и оркестром. Но Гришин-Алмазов упорно сидел на расстоянии одного перегона от Екатеринбурга и не выехал, пока ему не сообщили, что «всё готово». Церемониал у Сибирского правительства играл первостепенную роль.
Было созвано собрание представителей общественности, которому Гришин-Алмазов поставил вопрос, желает ли местная общественность признать подчинение Урала Сибирскому правительству. На это последовал ответ, что общее мнение местной общественности, учитывая особенности Урала, сходится на мысли о необходимости создания автономного правительства Урала и рассчитывает, что Сибирское правительство, освободившее Урал, пойдёт этому навстречу. Принципиально Гришин-Алмазов не стал возражать. Он говорил, что это ему трудно делать, раз он стоит за необходимость автономии для Сибири. Тем не менее он настоятельно советовал пойти на подчинение Омску, и, после долгих дебатов, поставил, обращаясь ко мне в упор, вопрос: «а что вы, не имея реальных сил, сделаете, если мы не согласимся с вами?»
Я ответил ему, что, стоя не точке зрения недопустимости малейшей затраты сил на борьбу за власть между антибольшевистскими группировками, мы противодействовать не станем, но просто скрестим руки на груди и будем смотреть, как Сибирское правительство будет банкротиться в сложной уральской обстановке: Урал – не Сибирь.






Василий Галин об интервенции в Сибири. Часть II

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

В начале августа 1917 г. только что произведенный Временным правительством в адмиралы Колчак тайно прибыл в Лондон, где встречался с морским министром Великобритании и обсуждал с ним вопрос о «спасении» России. Затем он опять-таки тайно по просьбе американского посла премьер-министром Временного правительства Г. Львовым был послан в США, где встречался «не только с военным и морским министрами (что было естественно для адмирала), но и с министром иностранных дел, а также – что наводит на размышления – с самим тогдашним президентом США Вудро Вильсоном». Действительно, цели поездки – передача «американскому флоту опыта нашей морской войны» и «получение нескольких миноносцев», как и ранг Колчака, не соответствовали уровню встречи с министром иностранных дел и тем более с президентом США. Однако, как мы помним, именно в это время, в августе 1917 г., начальник Морского генерального штаба Великобритании генерал Холл обсуждал с Колчаком необходимость установления диктатуры. Полмесяца спустя в необходимости введения диктатуры в России английский представитель генерал Нокс убеждал американского – Робинса. Как раз в тот период, в августе-сентябре 1917 г., «страна искала имя», и либеральная пресса выдвигала на роль диктатора Колчака…
Сразу после Октябрьской революции Колчак обратился к английскому посланнику в Японии К. Грину с просьбой к правительству его величества короля Англии принять его на службу: «Я всецело предоставляю себя в распоряжение Его правительства…» 30 декабря 1917 г. английское правительство удовлетворило просьбу адмирала. «17 [30] июня я, - пишет Колчак, - имел совершенно секретный и важный разговор с послом США Рутом и адмиралом Гленноном… я оказался в положении, близком к кондотьеру», - то есть наемному военачальнику… «Действительно, Колчак пытался все время одеваться в английский костюм. И не случайно, конечно, что в наиболее критические моменты он оказывался под защитой английского конвоя и английского флага, хотя подчас эта защита принимала совершенно анекдотические формы».
[Читать далее]Англичане послали Колчака в Сибирь, помогли ему осуществить переворот и установить военную диктатуру. Генерал Нокс, возглавлявший британскую военную миссию в Сибири, «цитируя заявление У. Черчилля в палате общин 6 июня, заявлял, что англичане несут ответственность за создание правительства Колчака». Союзники де-факто признали Колчака Верховным правителем, но сделать это де-юре они не торопились. Для признания Колчака союзники выдвинули ряд условий. «Во-первых, как только А. В. Колчак достигнет Москвы (вряд ли союзники сами верили в такую возможность), он должен созвать Учредительное собрание… Во-вторых, правительство Колчака не должно препятствовать свободному избранию местных органов самоуправления… В-третьих, не будут восстанавливаться «специальные привилегии в пользу какого-либо класса или организации» и вообще прежний режим, стеснявший гражданские и религиозные свободы. В ноте далее высказывались требования предоставить независимость Финляндии и Польше, урегулировать отношения России с Эстонией, Латвией и Литвой, а также с «кавказскими и закаспийскими народностями» и отмечалось, что все разногласия по этим вопросам должны подлежать арбитражу Лиги Наций; наконец, Колчак должен был подтвердить свою декларацию от 27 ноября 1918 года о русском государственном долге».
Колчак с некоторыми оговорками принял условия союзников. Но союзники продолжали свою политику непризнания. А именно этот вопрос был ключевым для Колчака да и всего Белого движения в то время, поскольку способствовал бы объединению под главенством Колчака всех антибольшевистских сил и, по сути, снял бы ограничения на открытую массированную помощь союзников на законных основаниях. Но союзники откровенно не желали серьезно ввязываться в гражданскую войну в России и придавать интервенции официальный статус, предпочитая вести войну своими традиционными полулегальными методами «дешевой империалистической политики»… Этот факт можно объяснить тем, что интервентов победа Колчака интересовала в гораздо меньшей степени, чем решение ключевого вопроса – кардинального ослабления России за счет поддержания там огня Гражданской войны…
Тем временем Колчак, придя к власти, первым делом распустил Комитет членов Учредительного собрания (Комуч), орган власти на территории Ср. Поволжья и Приуралья в июне – сентябре 1918 г. Деятельность Комуча носила откровенно антибольшевистский пробуржуазный характер, но «поскольку Комуч представлял собой организацию эсеровско-демосоциалистическую, его армия имела и соответствовавшие тому атрибуты. В ней существовало обращение «гражданин», форма – без погон, с отличительным признаком в виде георгиевской ленточки. Все это находилось в вопиющем противоречии с настроениями, психологией и идеологией офицерства». «Офицеры Народной армии высказывали недовольство отношением к ним к их полкам Самарского правительства, что развели опять политику, партийную работу, скрытых комиссаров, путаются в распоряжениях командного состава… Офицеры и добровольцы были возмущены до крайности. «Мы не хотим воевать за эсеров. Мы готовы драться и отдать жизнь только за Россию», - говорили они. «Офицеры ненавидели Комуч (который в реальных условиях того времени действительно был нелепым явлением) и терпели его лишь как неизбежное зло, позволявшее по крайней мере вести борьбу с большевиками».
Колчак столкнулся и с другой проблемой. Его верховная власть, установленная англичанами, вызывала резкое противодействие Японии, имевшей свое видение будущего Дальнего Востока. Колчак пытался лавировать между союзниками и Японией, обещая преференции и тем и другим. Опираясь на поддержку Запада, Колчак одновременно заявлял японцам, что «поскольку, если помощь будет предоставляться разными странами, будет трудно удовлетворить интересы каждой из них, мы предпочли бы полагаться на помощь одной Японии». Но японцы «предпочли финансировать собственные подконтрольные казачьи формирования Семенова, Калмыкова, Розанова, Хорвата и др. Им было направлено вооружение, снаряжение, военные инструкторы, причем, несмотря на полную зависимость этих отрядов от японского командования, помощь и инструкторов присылали также и Англия, и Франция. Эти атаманы, хоть и не планировавшие захватить Москву, обходясь мелкими пограничными разбоями, готовы были служить японским интересам – в отличие от Колчака, о котором японский генеральный консул Сато писал: «Он не сомневается, что сможет изгнать большевиков сам. В этом его взгляды совершенно расходятся со взглядами Хорвата и Плешкова. В настоящее время эти двое твердо уверены, что ничего нельзя сделать без японского вторжения… Похоже, что он сильно симпатизирует Великобритании, так что, если Япония согласится предоставить ему материальную помощь, нельзя будет сказать с уверенностью, что, обещая Японии концессии, он не предоставит их в большом количестве англичанам… Боюсь, что в результате Япония ничего не получит».
По признанию активного участника тех событий кадрового дипломата из русского посольства в Японии Д. Абрикосова, одной из ключевых причин военного поражения А. Колчака было не превосходство большевиков на фронте, а именно открытый конфликт в тылу с атаманом Г. Семеновым, который фактически отрезал адмирала от Дальнего Востока и блокировал поставки вооружения, амуниции, провианта для армии Верховного главнокомандующего. Как отмечает Абрикосов, японцы делали все, чтобы, с одной стороны, поссорить атамана с адмиралом, а с другой – дискредитировать Колчака, вставляя по возможности ему палки в колеса. Колчак писал: «Крайне тяжело положение Дальнего Востока, фактически оккупированного японцами, ведущими враждебную политику хищнических захватов. Поддерживаемые японцами так называемые атаманы Семенов, Калмыков, Гамов со своими бандами образуют враждебную мне группу, и до сих пор вопросы с ними не улажены, так как японцы открыто вмешались и воспрепятствовали мне вооруженной силой привести в повиновение Семенова. Последний является просто-напросто агентом японской политики, и деятельность его граничит с предательством… Что касается американцев, то пока они ограничиваются только обещаниями помощи, но реального от них мы ничего не получаем. Повторяю, что единственно, на кого можно рассчитывать, - это только на англичан и отчасти на французов».
Сам Колчак не смог организовать ни прочного тыла, ни собственного правительства. Моррис докладывал госсекретарю: «…Все попытки сохранить транспортную систему остались безрезультатными. Исключения составляли лишь усилия союзников, опиравшихся на чехов». К ошибкам военной политики необходимо добавить невероятную по своим масштабам коррупцию должностных лиц, с которой Колчак не пытался серьезно бороться… По словам Морриса, оба (Жанен и Нокс) откровенно заявляли о трудностях, с которыми сталкивались последние месяцы в ходе доставки грузов для Колчака. Они характеризовали штат колчаковской армии и снабженческих отделов как «полностью дезорганизованный, неумелый, коррумпированный и непостоянный; там преобладают личные амбиции, зависть, интриги; постоянные призывы к адмиралу не допускать злоупотреблений безрезультатны, ибо он, по их мнению, бессилен что-либо сделать». Возможно, понадобится наблюдение и руководство распределением и даже организацией армии». Сахаров писал: «Министерства были так полны служилым народом, что из них можно было бы сформировать новую армию. Все это не только жило малодеятельной жизнью на высоких окладах, но ухитрялось получать вперед армии и паек, и одежду, и обувь. Улицы Омска поражали количеством здоровых, сильных людей призывного возраста; много держалось здесь зря и офицерства, которое сидело на табуретах центральных управлений и учреждений. Переизбыток ненужных людей, так необходимых фронту, был и в других городах Сибири». Морисс продолжал: «Штатские члены правительства были людьми серьезными, политически умеренными, но ни на что не способными. О военных же было «нельзя сказать ничего положительного». Это были нетерпимые и коррумпированные реакционеры. (Между тем) по мнению Морриса, «дух и цели правительства Колчака… умеренно либеральные и прогрессивные». Будберг 24 июня 1919 года также писал, что адмиралу с таким Советом министров «не выехать на хорошую дорогу; слишком уж мелки, эгоистичны и не способны на творчество и подвиг все эти персонажи, случайные выкидыши омского переворота». Колчак говорил о своих министрах: «После встречи с ними хочется вымыть руки…» Не уважал и генералов: «Старые пни, с ними не возродить России…» О чехах, например, по свидетельству очевидцев, он отзывался так: «Иуды, встанут в очередь, чтобы предать меня…»
«Беседовал Грэвс и с генералом Ивановым-Риновым, который откровенно признался, что омские министры «не имеют точки соприкосновения с населением», что «население не доверяет министрам». В этом Грэвс убедился еще по пути в Омск… «Никто из тех, кого мы спрашивали и кого спрашивали наши переводчики, не сказал ни одного хорошего слова о колчаковском режиме», - свидетельствовал он». Моррис, в свою очередь, докладывал: «Колчаку не удалось завоевать чью-либо преданность. Исключение составляла лишь небольшая группа реакционно настроенных офицеров царской армии. Вывод чехов послужил бы сигналом к «грандиозному восстанию против Колчака, если не в поддержку большевиков, в каждом городе вдоль железной дороги от Иркутска до Омска». Госсекретарь США Лэнсинг парадоксальным образом оправдывал неудачи Колчака: «По мнению департамента, неудачи Колчака были результатом перенапряжения, а его нынешняя слабость объясняется чрезмерностью предпринятых военных усилий. Кажется, ни одно правительство не в состоянии выжить в России, не продемонстрировав свою способность обеспечить лучшие условия жизни, чем те, что предлагают большевики».
Дела Колчака с конца лета шли все хуже. Сибирское крестьянство не желало воевать, массами дезертируя или перебегая к красным с только что полученными английскими винтовками. Однако союзники упорно поддерживали Колчака, затягивая изжившую себя Гражданскую войну. Осенью Колчак был отброшен за Урал, в конце года его армия не столько воевала, сколько разлагалась. С фронта поступали сведения, что «солдаты не хотят воевать; офицеры в большинстве неспособны уже на жертвенный подвиг». Американские военные (полковник Грей) заявляли в то время, что «за последние 6 недель вряд ли было хоть одно сражение, что армия распадается и что по отношению к населению солдаты ведут себя хуже, чем когда-либо вели себя большевики». Генерал Нокс сообщал из Омска о сибирских армиях: «Шансов для удачного наступления у армий Колчака практически нет. Они совершенно деморализованы постоянными отступлениями, и у них практически не осталось мужества. Даже русский генеральный штаб в Омске признавал, что половину их войск нужно отвести в тыл для реорганизации. Сибирское наступление подходило к концу. Военное министерство уведомило меня, что не присылает больше снаряжения для солдат Колчака, поскольку нет надежды, что кто-нибудь из них достигнет Архангельска».
«100 тысяч человек, вооруженных и снабженных британцами, присоединились 1 декабря 1919 г. к антиколчаковским силам. Большевики телеграфировали генералу Ноксу, благодаря его за помощь одеждой и снаряжением советским войскам». Грэвс свидетельствует, что английские офицеры, находившиеся в Сибири и воочию наблюдавшие армию Колчака, протестовали против оказания ему помощи, так как целые вновь сформированные полки омского правителя тут же, с новым английским оружием и обмундированием, перебегали к красным. Генерал Будберг летом 1919 года писал: «В тылу возрастают восстания; так как их районы отмечаются по 40-верстной карте красными точками, то постепенное их расползание начинает походить на быстро прогрессирующую сыпную болезнь». Партизанские отряды только Амурской области выросли в целую партизанскую армию, насчитывавшую к весне 1919 г. 100 тыс. активных бойцов и имевшую единое командование».
Американский генерал писал: «Союзное военное командование презрительно относилось к большевистскому движению и рассматривало его как ряд бесчинств, творимых дезорганизованными бандами. Однако факты говорят, что война велась против правительства русского народа. Омское правительство явно было правительством лишь меньшинства русского народа и никогда не пользовалось симпатиями широких кругов населения. Оно не обладало в действительности властью». Земские депутации на Дальнем Востоке заявляли генералу Грэвсу, что «средний класс резко отрицательно относится к вновь сформированным русским войскам, которые мучат и притесняют народ; это чувство негодования может распространиться и на союзников, ибо народ считает, что все эти факты не имели бы места, если бы в Сибири не было союзнических войск». И здесь мы так же, как и на Севере России, сталкиваемся с тем непреложным фактом, что, не будь иностранной интервенции, в Сибири не было бы полномасштабной Гражданской войны. Не было бы миллионов жертв, разрушения экономики, дикого насилия и жестокости.
А вот мнение самого адмирала о тех, от кого он получал свой хлеб. «Владивосток произвел на Колчака тяжелое впечатление. Это был российский город, российский порт. Раньше русские были в нем хозяевами. Теперь тут распоряжались все кому не лень. Все лучшие дома, лучшие казармы были заняты чехами, японцами, другими союзными войсками, которые постоянно туда прибывали, а положение русских было унизительно. По всему чувствовалось, что Владивосток уже не является русским городом. Колчак считал, что «эта интервенция, в сущности говоря, закончится оккупацией и захватом нашего Дальнего Востока в чужие руки. В Японии я убедился в этом. Затем, я не мог относиться сочувственно к этой интервенции ввиду позорного отношения к нашим войскам и унизительного положения всех русских людей, которые там были. Меня это оскорбляло. Я не мог относиться к этому доброжелательно. Затем, сама цель и характер интервенции носили глубоко оскорбительный характер; это не было помощью России, все это выставлялось как помощь чехам, их благополучному возвращению, и в связи с этим все получало глубоко оскорбительный и глубоко тяжелый характер для русских. Вся интервенция мне представлялась в форме установления чужого влияния на Дальнем Востоке». 14 октября генерал Болдырев в своем дневнике записал о встрече с Колчаком: «Среди многих посетителей был адмирал Колчак, только что прибывший с Дальнего Востока, который, кстати сказать, он считает потерянным если не навсегда, то, по крайней мере, очень надолго. По мнению адмирала, на Дальнем Востоке две коалиции: англо-французская – доброжелательная и японо-американская – враждебная, причем притязания Америки весьма крупные, а Япония не брезгует ничем. Одним словом, экономическое завоевание Дальнего Востока идет полным темпом».
Конец адмирала был трагичен и символичен одновременно. Французский генерал Жаннен дал А. Колчаку гарантии личной безопасности, после чего «вагон с Колчаком был прицеплен к эшелону 1-го батальона 6-го чешского полка и поставлен под защиту американского, английского, французского, японского и чехословацкого флагов; был вывешен и русский андреевский флаг. Над «золотым эшелоном» развевался флаг Красного Креста». Не прошло и нескольких дней, как «чешский офицер на русском языке, но с сильным акцентом, объявил А. В. Колчаку, что он получил от генерала Жаннена приказ передать адмирала и его штаб местным (большевистским) властям». Ген. Жанен позже скажет: «Je repete que pour Sa Majeste Nicolas II on a fait moins de ceremonies» [И с императором Николаем II обошлись с меньшими церемониями (фр.). (Черчилль У. С. 304.)].