July 30th, 2019

Василий Галин об окончании интервенции. Часть I

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

Республиканский сенатор Джонсон заявлял в Конгрессе: «Государственному секретарю надлежит направить в Сенат все данные… относящиеся к нашим нынешним отношениям с Россией и состоянию войны или мира с ней, с тем чтобы сенат и нация могли понять, с какой целью и почему наши солдаты находятся в России и какова политика нашего правительства в отношении России». Чуть позже он добавил, что «все равно, кого поддержат сенаторы, – большевиков или прежнюю автократическую тиранию, но я заявляю: проливать за любую из них кровь американцев – преступление». Сторонник интервенции сенатор Маккамбер обосновывал ее необходимость тем, что «долг Соединенных Штатов и наших союзников – немедленно направить достаточные силы в Петроград, Москву и другие русские города для немедленного разгрома банды грабителей, известных под именем большевиков, и защиты… народа России, пока он не сможет созвать представительский конгресс, способный распорядиться и управлять страной». Тем не менее политика интервенции встречала сильную оппозицию в сенате, и уже в феврале 1919 г. военный министр Бейкер вынужден был заявить об отзыве американских войск с Севера России. И действительно, в течение мая – июня, в то время как в Архангельск прибывали новые британские подкрепления, началась эвакуация американских войск. Хауз вспоминал: «Мы с Бальфуром буквально встали стеной против Черчилля, французов и итальянцев. Мы отстояли свою точку зрения… Соединенные Штаты не могут использовать против России никакие ресурсы, так как мы не воюем с Россией». Главным аргументом было равное число голосов, поданное в сенате по резолюции с требованием вывода войск США из России.
Солидарность с большевиками стали проявлять американские интервенционистские войска. Командующий английским контингентом в Сибири полковник Уорд сообщал: «В Никольске была получена телеграмма от начальника станции Краевской с указанием, что… на станцию пришел отряд красногвардейцев и в присутствии американских солдат, охранявших железную дорогу, арестовал его и его служащих и занял станцию». По данным атамана Розанова, «казаки открыто заявляют, что американцы помогают большевикам. По показаниям одного пленного из красных, его отряд имел целый ящик бомб и ящик револьверов системы Кольта, предоставленных ему американцами».
[Читать далее]Наиболее активно и последовательно против интервенции выступал президент В. Вильсон. Свою позицию он строил на целом ряде фундаментальных принципов: демократических – невмешательства в дела другой страны; гуманистических – интервенция в Россию подорвет ее жизненные силы и принесет только страдания и разруху; цивилизационных – считая, несмотря на все недостатки, революцию в России одним из наиболее прогрессивных явлений в человеческой истории; прагматических – организовывая конференцию на Принцевых островах. В. Вильсон прямо указывал, что интервенцию не удастся осуществить ни штыками английской, ни штыками американской армий. Вильсон также полагал, что большевики черпают свои силы отчасти из угрозы иностранной интервенции, это помогает им объединить вокруг себя народ. Французский посол, очевидно, во многом был прав, когда писал: «Он (большевизм) был спасен благодаря уловкам правительств союзников, большей частью обязанных досадному вмешательству президента Вильсона. Останавливая японцев в Харбине, отказывая в помощи чехам, когда те были в Казани и Екатеринбурге, президент обеспечил выживание режима. Большевики сами были убеждены, что русский опыт коммунизма близился к концу, - они были удивлены неожиданным поворотом событий». «В августе 1919 г. Вильсон отверг предложение об участии США в совместной союзнической блокаде России в Балтийском море, заявив о том, что каждая страна самостоятельно определяет линию своего поведения. А в июне 1920 г. президент объявил о том, что американский бизнес может свободно торговать с Советской Россией, однако при условии, что власти США не будут нести за это никакой ответственности». В феврале 1920 г. была создана «Американская коммерческая ассоциация для развития торговли с Россией».
Только после того, как в 1920 г. к власти в США пришел республиканский президент, ситуация кардинально изменится – «в марте 1921 г. новый государственный секретарь Юз ответил через американского консула нотой, в которой отрицалась возможность даже торговых отношений между обеими странами. «Было бы тщетно ожидать возобновления торговли, пока экономические основы производства прочно не установлены. Производство обусловлено безопасностью жизни, признанием твердой гарантии частной собственности, святости договоров и права свободного труда». Министр торговли Гувер публично говорил, что «вопрос о торговле с Россией скорее политический, чем экономический вопрос, пока Россия находится под контролем большевиков. Одновременно с этим он заявлял: «При их экономической системе, как бы умеренна она ни была по названию, невозможен действительный возврат к производству в России, и поэтому в России не будет значительных товаров для экспорта, а следовательно, и способности получать импорт… Это требует отказа большевиков от их настоящей экономической системы».
Затруднением для интервенции стало подписание Советской республикой мирных договоров с Латвией (16 апреля 1920 г.), Литвой (12 июля), Финляндией (14 октября). 16 марта 1921 г. был заключен торговый договор с Великобританией, а 18 марта подписано перемирие с последним из близлежащих противников Советской России – Польшей. «В то время как правительство Вильсона оставалось глухим к повторным просьбам балтийских стран о признании, правительство Гардинга в июле 1922 г. заявило о признании правительств Эстонии, Латвии и Литвы. Правда, это произошло после того, как этим странам дали признание европейские великие державы и после заключения мирных договоров этими странами с советской властью… С другой стороны, СССР не был приглашен к участию в Вашингтонской конференции 1922 г.».






Л. А. Кроль о Колчаке и колчаковщине. Часть I

Из книги кадета Льва Афанасьевича Кроля «За три года».

При обсуждении отношения к различным кандидатурам за­шел вопрос и о кандидатуре адмирала Колчака в военные министры. О нем никто из нас не знал ничего, за исключе­нием известного из газет эпизода с его золотым оружием. Дать его характери­стику вызвался С. В. Востротин, с кото­рым адмирал был вместе в правитель­стве генерала Хорвата. По словам Востротина, адмирал Колчак был далеко не тот, что раньше. Он стал человеком, слишком часто меняющим решения, ко­леблющимся. Очень нервничал. Под ко­нец адмиралу дали двухмесячный от­пуск. «Вчера я виделся с адмиралом и нашел, что было бы не вредно дать ему еще трехмесячный отпуск», за­кончил Востротин, определенно указы­вая, что в данный момент эта кандидатура мало подходяща.

18-ое ноября принесло нам весть о происшедшем в Омске перевороте, об аресте Зензинова, Авксентьева и Аргунова и о вступлении во власть Российского правительства с Верховным Правителем, адмиралом Колчаком, во главе.
Принимал ли участие Екатеринбург в подготовке переворота?  Ответ на это может быть только положительный. Я уже упоминал о том, что я передавал Болдыреву со слов нашего министра Внутренних дел о заговоре в Екатеринбурге военных кругов. За несколько дней до переворота в Екатеринбург приезжал из Омска один из видных английских офицеров, и носились слухи, что на банкете, устроенном военными, определенно шла речь о диктатуре адмирала Колчака.
К подготовлю переворота приходится, по-видимому, отнести и приезд в Екатеринбург по поручению министра финансов, И. А. Михайлова, некоего Юргенса. Он явился ко мне числа 15 ноября и предъявил мне приказ Михайлова, по которому Юргенсу поручалось управление казначействами Урала. На мое предложение принять от меня отдел казначейства министерства финансов Урала Юргенс ответил отказом, заявив, что ему поручено исключительно управление казначействами. Так как мне было совершенно безразлично, в каком порядке сдавать Ведомство, то я пожал только плечами, решив, что пусть будет так, хотя не мог понять смысла в таком порядке действий со стороны Михайлова. Происшедший затем переворот вполне объяснил этот образ действий - надо было лишить нас, на всякий случай, возможности распоряжаться деньгами.
[Читать далее]Кроме технической подготовки, было заготовлено, несомненно, все и с интеллектуальной стороны. О том, что А. С. Белоруссов ведет переговоры об уступке ему типографии старой кадетской газеты «Уральский Край», во главе когорой стоял А. М. Спасский, с тем, чтобы вместо нее начать издавать «Отечественные Ведомости», было в городе известно. Мотивом для такой уступки было то, что «Отечественные Ведомости» — не что иное, как «Русские Ведомости», а уступить свое место последним было вполне естественно. Правда, для знающих состав редакции «Русских Ведомостей» нужна была бы чересчур большая натяжка, чтобы признать, что ее, хотя бы и весьма заслуженный, парижский корреспондент, А. С. Белоруссов да еще двое ее второстепенных сотрудников могли ее заменить. Но так нужно было, и влиятельный «Уральский Край» уступал свое место как бы более почтенному органу: это сразу высоко подымало престиж повой газеты. И вот в последнем, прощальном номере «Уральского Края» передовая статья доказывала (совершенно неожиданно), что единственный выход из положения — в диктатуре, а вышедший на следующий день первый номер «Отечественных Ведомостей» уже приветствовал новую власть, ставшую на место свергнутой Директории. Совпадение было слишком поразительным, чтобы счесть его за чистую случайность.
Ясно было, что заговор был поставлен широко и создан не в один день. Директории дали проделать то, что без нее сделать нельзя было: она упразднила с их согласия областные правительства, она добилась роспуска Сибоблумы, одним словом то, что было бы невозможно для Сибирского правительства...
Члены Директории-эсеры были арестованы...

Первую встряску при новом режиме Екатеринбург получил в двадцатых числах декабря. При происшедшем в Омске 22 декабря восстании были освобождены из тюрьмы арестанты, в том числе и политические. После подавления восстания политические добровольно вернулись в тюрьму. И вот тут ночью явилась группа военных, вытребовала политических и, увезя в загородную рощу, расстреляла. Среди убитых нескольких членов Учредительного Собрания был и Н. В. Фомин, так недавно приходивший к нам член «семерки».
Он был не только убит, но и чрезвычайно сильно перед этим избит. Убиты были также: недавно еще бывший начальником Челябинского района (по назначению Сибирского Правительства) Кириенко, c.-д., член второй Государственной Думы, и Маевский, редактор резко антибольшевистской газеты, выходившей в Челябинске. Эта двое были арестованы за непризнание власти Колчака.
Сразу стало известно, что адмирал вышел из себя по поводу происшедшего, послал даже своего официального представителя на обставленные весьма торжественно похороны погибших.
Но одного адмирал не мог добиться: суда над виновными. Это оказывалось выше возможностей «диктатора»: диктатура была, но не адмирала Колчака, а безответственных кругов. И общественность не могла этого не учесть.
...
В феврале адмирал Колчак, при поездке на фронт, прибыл в Екатеринбург. Въезд его был обставлен военной властью своеобразно: вдоль улиц стояли шпалерами войска, а толпу старались разогнать в боковые улицы.
В торжественном заседании городской думы, в ответ на речи представителей фракций, от к.-д. до с.-p., адмирал произнес прекрасную речь, тонко подчеркнув в одном месте ее согласие свое с каким-то положением, высказанным народным социалистом В. Я. Вахтовым (что для малоискушенных людей стало означать, что адмирал — чуть не энес).    
В речи адмирала были определенно сильные места: ... «Большевизм слева, как отрицание морали и долга перед Родиной, большевизм справа, базирующийся на монархических принципах, но в сущности имеющий с подлинным монархизмом столько же общего, сколько большевизм слева — с истинным демократизмом, еще много времени будет требовать для упорной борьбы с собой. Одни отрицают право, другие желают быть выше права. Я не мыслю себе будущего строя иначе, как демократическим... Народ русский является единственным хозяином своей судьбы, и, когда он через своих свободно избранных представителей в Национальном Учредительном Собрании выразит свою свободную волю об основных началах политического, национального и социального бытия, то я и Правительство, мною возглавляемое, почтем своим долгом передать ему всю полноту власти, нам ныне принадлежащей».
Казалось бы, чего больше можно ожидать от диктатора?
Но я наблюдаю одновременно не только за адмиралом Колчаком, но и за сидящим неподалеку от него комендантом города, генералом Домонтовичем. Он, видимо, не особенно привык владеть выражением своего лица, и на нем восторга от речи адмирала наблюдается мало.
Речь адмирала и сам он производит прекрасное впечатление.
Но утром назавтра по городу идет весть, что, покуда адмирал говорил в думе, генералы в его поезде весьма веселились и тоже говорили: «пусть доберется до Москвы; мы им покажем тогда Учредительное Собрание!».
Что из двух реально?
Ответ на это получила отправившаяся к адмиралу делегация от общественности с А. С. Белоруссовым во главе. Она пошла с предложением о том, чтобы не подчинять край и начальника края военной власти, как это, по слухам, проектируется.
В результате — адмирал стучал кулаком по столу и кричал, что гражданские чины показали свою полную негодность; правда, и среди военных мало людей толковых, но эти хоть дисциплинированы, хоть слушаться умеют.
Этим, как мне передавал един из участников делегации, дело и кончилось.
Бедный А. С. Белоруссов не только получил первое разочарование: с ним, по приходе домой, случился сильнейший сердечный припадок, от которого он не мог оправиться несколько дней.

Колчак, несомненно, был искренним человеком. Он искренно не отдавал себе отчета в противоречии между «Уставом о полевом управлении войск» и его собственным отзывом о большевиках справа, желающих стоять над законом.
Беда этого несомненного патриота, прекрасного человека и превосходного моряка была в том, что политическая его подготовка была ниже средней. Затем, как и большинство военных, он очень высоко стащил «Устав о полевом управлении войск», который, может быть, вполне пригоден для занятых армией мест в неприятельской стране, во чрезвычайно мало пригоден в гражданской войне, в применении у себя дома.

…приходившие вести были малоутешительными. Образцы противобольшевистских прокламаций, привозимых с фронта, были детски наивны: в основе своей они имели то, что Ленин и Троцкий засели в Кремле; лозунгом их было в разных вариантах то, что позднее вылилось в стереотипное «бей жидов, спасай Россию». С уфимского фронта приходили известия, что большевики прекрасно утилизируют это, что они выпускают свои прокламации, воспроизводящие прокламации противника и указывающие: «вот каковы наши противники — реакционеры, реставраторы и погромщики; вот что они пишут; вот кто идет освобождать вас!»
Если таковы были «идеи», с помощью которых Омск полагал возможным побудить население идти «на Москву», то он явно не рассчитывал на то, чтобы они были реально достаточны для поднятия энтузиазма. Мысль о добровольчестве была совершенно оставлена. Прибегли к набору, и то в определенном порядке: в первую голову — офицеров, затем — лиц с образованием не ниже среднего, затем — младших возрастов, не бывших на войне, а затем уже — к общему набору. Нечего и говорить, что деревня, полная солдат, вернувшихся с германского фронта и пропитанных, поскольку им это было выгодно, большевистскими идеями, отнеслась мало благосклонно к принудительной мобилизации их «буржуями». На большевистские идеи власть отвечала поркой. Если прибавить к этому реквизиции лошадей, продовольствия и т п., в лучшем случай с выдачей квитанций, по которым получать деньги было не так-то просто, кутежи офицерства «в погонах» (что очень почему-то раздражительно действовало в деревне), отсутствие возможности получать сахар, ситец и фабрикаты, а местами и хлеб, то вполне понятно, что из деревни доносился ропот. Но Омск верил только в спасительность принуждения силой и на ропот (а на Урале привычное к винтовке население подчас «роптало» очень энергично) отвечал новыми репрессиями.

Пережитое под властью большевиков Пермью должно было бы, казалось, особенно легко мирить ее с недочетами новой власти. Но с кем из общественных деятелей я ни говорил, в том числе и с кадетами, все в один голос вопили: «так нельзя!» Доктор Л., тот самый, который, будучи в Екатеринбурге, настойчиво требовал диктатуры, теперь возмущенно рассказывал мне, как один офицер, недовольный пожилым, почтенным купцом за его ответ по поводу реквизиции комнаты, арестовал его при помощи первых двух попавшихся солдат и потащил в комендатуру. Там он настойчиво требовал порки купца за оскорблено «армии», и только чистая случайность спасла купца: в кармане у него оказалась квитанция во взносе пожертвования на нужды армии в размере шестидесяти тысяч рублей. И доктор Л. горячо доказывал мне, что режим в Перми ничего общего не имеет с тем, что он видел в Екатеринбурге.
Создавшееся положение было таково, что даже начальник края С. С. Посников не выдержал. В апреле он подал в от ставку. Мотивы, изложенные им в письме, дают достаточно полную картину. Он, между прочим, писал:
«Военные власти до самых младших распоряжаются в гражданских делах, минуя гражданскую непосредственную власть. Расправа без суда, порка даже женщин, смерть арестованных «при побеге», аресты по доносам, передача гражданских дел военным властям, преследования по кляузам и доносам, а начальник края... может быть только свидетелем происходящего. Мне неизвестно еще ни одного случая привлечения к ответственности военного, виновного в перечисленном. Уполномоченный по охране и военный контроль действуют независимо от начальника края. Военные не знающие ни Урала, ни промышленности, разбирают сложные промышленные вопросы, критикуя специалистов. Транспорт — исключительно в руках военных, ни во что не считающих надобности населения. Продовольствия на среднем и северном Урале нет, потому что железные дороги его не перевозят. Между тем в 250 верстах, в Шадринске, лежит готового хлеба 400 вагонов. То, что начальник военных сообщений обещает сегодня, завтра же не выполняется. Население доводится до отчаяния, а с голодными рабочими наладить и даже удержать промышленности не могу.
Мы не знаем деятельности министерства торговли и промышленности в Омске, но для нас оно не существует.   Ни одно обращение к нему не получает   ответа. К денационализации, даже к подготовительным расчетам не приступлено. Министерством труда проведен закон о больничных кассах, неприменимый в жизни. При таких условиях тоже нельзя руководить промышленностью.
По рабочему вопросу каждое ведомство действует по-своему, почему трения идут все время. Штаты по инспекции не утверждены три месяца, а при таких условиях идти в инспекцию никто из основательных лиц не желает. Земельный вопрос остается в рамках газетных сообщений, и определенные ответы давать населению нет возможности. На голодном Урале недостаток рабочих, и пока хлеб не придет, они не прибудут. Рубка дров почти прекратилась. Урал выплавляет в месяц один миллион вместо четырех миллионов и сжигает старые дрова. Дальше будет еще хуже. Г. г. военные не понимают, что значит ни во что считать тыл.     
В губернии тиф, особенно в Ирбите. Там ужасы в лагерях красноармейцев: умерло за неделю 178 из 1,600. Помощь по всей губернии нужна очень широкая и без особых формальностей, выполнение которых не всем разогнанным управам по силам.         
Никто спокойно не работает: все опасаются преследования. Торговцы, не спекулянты, опасаются вести дела, потому что в этой атмосфере и их замешают в спекуляцию. Несмотря на запугивание,  спекулянтов военные не поймали, а других от торговли отодвинули. Населению от этого еще хуже.
Руководить краем голодным, удерживаемым в скрытом спокойствии штыками, не могу. Не могу бороться с военной диктатурой. Не могу изменить порядок хода дел в Омске: для того не призван и не компетентен».
Если так писал начальник края, то можно себе представить, что испытывало население. Письмо Посникова, видимо, подействовало на Омск: оттуда посыпались предписания я угрозы по адресу позволяющих себе произвол военных. Капитан Зотов был даже предан военно-полевому суду за самовольные расстрелы в Нижнем Тагиле. Военно-полевой суд приговорил Зотова к смертной казни. И что же? Зотову смертная казнь была заменена двадцатилетней каторгой, а через несколько дней... Зотов разъезжал на лихачах по городу и весело разъяснял знакомым, что ему теперь некогда идти на каторгу; теперь — война; ему надо на фронт, а вот кончится война, тогда он пойдет на каторгу...  
Общее положение на Урале Посников расценивал совершенно правильно. Не менее правильно указывалась им и одна из основных причин разрухи: «порядок хода дел в Омске». А порядок этот был весьма своеобразный. По доходившим до нас сведениям, совет «министров делился на две «шестерки» — из них одна Михайловская, которые вели между собой борьбу не за те или другие политические принципы, а за политическое влияние. Каждая «шестерка» действовала солидарно. Вне этих шестерок стояли два министра (кажется, Устругов и Преображенский), которые голосовали каждый раз по совести, давая тем перевес то одной, то другой «шестерке». Когда какой-нибудь вопрос решался так, как того добивалась одна «шестерка», то члены другой, по мере возможности и сил, старались вставлять палки в колеса при осуществлении принятого мероприятия, и, так как большинство ведомств связаны в конце концов, то такая работа прекрасно удавалась. Если прибавить к этому, что Ставка в свою очередь боролась, и весьма успешно, за власть с Советом Министров в целом, а на Востоке действовала «автономная» Чита, признававшая Омскую власть постольку, поскольку... хотел атаман Семенов, то совершение ясно, что такой механизм управления мог очень мало производить во вне, затрачивая все силы исключительно на внутренние трения.
Не обходилось и без хищничества.
Так, дошло до того, что министру продовольствия, Зефирову, пришлось покинуть пост из-за довольно двусмысленной сделки по закупке крупной партии чая у подозрительной фирмы «Слон». С другой стороны вышел в отставку министр торговли и промышленности, Щукин, из-за невозможности добиться ревизии дел «Вопрома».
Омский военно-промышленный комитет поступил совершенно по тому же рецепту, что Омский комитет к.-д., т. е. самочинно объявил себя «Центральным».
Это для деятелей «Вопроса» было тем более естественным, что некоторые из них были одновременно и членами кадетского комитета и знали, как объявляют себя «Центральным», комитетом. Учинив эту операцию, деятели «Центрального» Вопрома стали получать заказы от казны, а затем, образовав почти в том же личном составе частное товарищество, стали передавать заказы сами себе на весьма небезвыгодных условиях. Добиться ревизии Щукину оказалось не под силу: в Совете Министров семеро высказались за ревизию, а восемь — за «продолжение расследования». Щукин ушел в отставку, объясняя результат голосования в Совете Министров тем, что в «Вопроме» были слишком влиятельные члены «блока», этого своеобразного омского Олимпа. Только уже много позднее ухода Щукина скандал принял такие размеры, что нельзя было не назначить сенаторской ревизии.
До чего дошли нравы в Омске, можно судить по отзыву одного из омских министров, данному им одному из бывших членов Правительства Урала, которому усиленно предлагали пост министра: «в моем ведомстве надо было бы начать чистку, начиная с моего товарища, а в некоторых ведомствах пришлось бы начать с самих министров».
Если таков был «порядок хода дел в Омске», то он не мог не отразиться в сильнейшей мере на единственном фабрично-заводском районе, бывшем в распоряжении Российского Правительства на Урале.
На Уральске заводы лился, если не золотой, то кредитно-бумажный дождь: промышленники получили до 900 миллионов рублей (по тому времени около 300 миллионов рублей золотом) субсидий и кредитов.   
Но, если тут была, несомненно, и часть вполне здоровых затрат, то были и крайне болезненные явления. Так, передавались заказы — на телеги и повозки, например — всем желающим, причем выдавались крупные авансы, совершенно не считаясь с тем, способен ли предприниматель выполнить заказ, и обеспечена ли казна хотя бы возвратом выданного аванса. И, - «предпринимателей», охочих до получения авансов, находилось немало. Только потеря Урала до получения заказанных повозок и телег не дала возможности убедиться в натуре, как далек был Урал от реальной возможности выполнить заказанное количество.
Отличался тут уполномоченный Министерства Снабжения. «Уполснаб» наш мог бы быть храбрецом даже среди интендантов былых времен. Циркулировал слух и очень правдоподобный, что ревизия обнаружила выдачу им на шитье шапок ниток (они были на учете) весом больше, чем вес всего количества заказанных шапок. О том, что «Уполснаб» состоит одновременно членом торгового дома, которому он передает заказы, ни для кого в городе секрета не было. И одновременно «уполснаб», по-видимому, имел такую сильную руку в Омске, что даже генерал Гайда не мог с ним справиться. Одно время положение «уполснаба» создалось, не лишенное оригинальности: в дни пребывания Гайды в городе он сидел в тюремной камере, а стоило Гайде на время уезжать, и он возвращался на свое место, в свой служебный кабинет.
На плохую политику жизнь отвечала плохой экономикой. Урал работал плохо, производил мало, недостаточно для нужд армии. Этот ответ жизни не мог не давать себя чувствовать. Но не отдававшие себе отчет в глубоком смысле явления рассчитывали, по-видимому, излечить болезнь чисто техническим путем. Адмирал Колчак решил созвать и лично открыть в Екатеринбурге экстренный съезд промышленников Урала. Администрация обязывала подпиской всех управляющих предприятиями явиться на съезд.
К 10 мая они явились. Ни они, ни созывавшие съезд не имели заготовленной программы занятий. Адмирал открыл съезд, передал фактическое председательство Г. К. Гинсу и отбыл. За отсутствием программы съезд разбился на секции, по видам промышленности, с тем, чтобы секции сами выдвинули свои планы подъема промышленности…
Когда мы вновь собрались в пленум для заслушания докладов секций, то голос нашей секции звучал одиноко. Крупные промышленники остались тем, чем они были всегда. Их планы были не планами поднятия промышленности, в интересах момента, а ходатайствами в интересах своих. Ярко бросалось в глаза, что промышленникам даже в голову не приходило, насколько грубо-откровенно выявлялись их аппетиты. Они отвечали власти, не «вот, что мы можем вам, при наличии таких-то условий, дать», а «вот, что нам хотелось бы от вас получить». А при таких условиях, при чисто эгоистических стремлениях, вполне естественно, что интересы промышленников разных отраслей неизбежно сталкивались, и требования к власти подчас были прямо противоположны.
В своей речи я счел нужным вскрыть все качества планов промышленников, их внутренний смысл и государственную ценность. Это не преминуло поднять против меня целую бурю. Один из промышленников даже с искренней наивностью выражал недоумение по поводу моей речи. «Кто же сам себе враг, — вопрошал он, — каждому своя рубашка ближе к телу». И он заявлял, что никогда не поверит, чтобы я сам верил в то, что я говорю.
Г. К. Гинс прекрасно использовал мою речь. После моей, его речь, в которой он признавал, наряду с обязанностями промышленников, и обязанности государства, показалась промышленникам мягкой, и ему удалось провести резолюцию, приемлемую для всех сторон. Но резолюция осталась резолюцией, а жизнь пошла своим чередом. Кое-что власть после этого пыталась сделать, но нельзя сказать, чтобы улучшение серьезно почувствовалась.
Гинса я видел на съезде впервые. И впечатление, произведенное им на меня, было таково, что подтверждало слухи о нем, как о человеке, играющем первостепенную роль, но предпочитающем оставаться в тени и предоставлять другим проявлять, якобы свою, инициативу, а фактически — его. На съезде он проявил большое умение сглаживать утлы и большую выдержку, качества столь необходимые для такой роли.
…мой скептицизм добивался фактами. Войска продвигались все вперед, из красной армии переходили части. Что это значит? Правда, один офицер дал мне очень простое объясненье: «Не думайте, что мы идем успешно вперед благодаря нашим военным качествам. Дело гораздо проще. Когда они бегут, мы идем вперед, а когда наши бегут, они идут вперед. Правда и то, что и на сторону красных перебегали, а в особенности отставали от обеих армий, раз отступающая часть проходила мимо своих мест.


Генерал-полковник А. Г. Безверхний о «Смерш»

Из вступительной статьи генерала-полковника А. Г. Безверхнего к книге Леонида Георгиевича Иванова «Правда о «Смерш».
 
В последнее время у некоторых авторов стало «модным», касаясь темы войны и, в частности, деятельности органов «Смерш», не употреблять таких понятий, как патриотизм, подвиг, героизм. Особенно это характерно для лиц, пишущих «по заказу». А ведь эти слова не просто гипербола, по сути своей они формируют характер воина, делают его непобедимым. Патриотизм — вековая традиция русского народа, которую нужно лелеять, поддерживать, развивать и преумножать.
Шквал «критических» публикаций можно было наблюдать в преддверии празднования 60-летия Великой Победы. В ряде произведений прямо искажается деятельность военной контрразведки в годы Великой Отечественной войны. В них негативно или односторонне освещается оперативная и следственная практика органов «Смерш». Мягко говоря, критика, а точнее говоря, фальсификации затрагивают действия заградотрядов, фильтрационную работу смершевцев.
[Читать далее]Создание заградительных отрядов предусматривалось приказом Народного комиссара обороны №227 от 28 июля 1942 года. Эта суровая мера вытекала из сложившейся на фронте обстановки. Летом 1942 года, в условиях почти непрерывного отступления, зачастую бегства, обойтись без нее, видимо, было нельзя. Следует отметить, что в целом приказ «Ни шагу назад!» сыграл свою положительную роль. Например, 23 августа только в Сталинграде, в районе тракторного завода, оперативная группа Особого отдела 62-й армии задержала около тысячи бойцов и командиров, пытавшихся переправиться на левый берег Волги. В период с 26 по 29 августа задержали еще две с половиной тысячи человек.
Большая часть задерживаемых возвращалась на боевые позиции, значительное число — одиночки и мелкие группы — направлялись для проверки в пункты фильтрации. И здесь выявлялось немало вражеской агентуры. Например, в ноябре 1942 года в полосе Сталинградского фронта заградотряды и пограничные полки, охранявшие тыл действующей армии, задержали 12 818 военнослужащих, из них на укомплектование частей было направлено 6728 человек без фильтрации, прошли фильтрацию 6090, при этом 77 оказались агентами немецкой разведки, 296 изменниками и 61 дезертирами. Таким образом, число лиц, преданных суду, составило чуть более 3 процентов.
Аналогичную цель преследуют публикации, обеляющие предательство, в частности, «власовщину». Власов — это сдавшийся в плен и перешедший на сторону врага командующий 2-й ударной армией Волховского фронта. На первом же допросе он изъявил желание сотрудничать с нацистами. В дальнейшем Власов был поставлен гитлеровцами во главе так называемого «Русского комитета» (с 1944 года — «Комитет освобождения народов России»), занимавшегося формированием «Русской освободительной армии».
Власов был захвачен 13 мая 1945 года на территории Чехословакии, о чем в тот же день за подписью командования 1-го Украинского фронта (Конев, Крайнюков, Петров) отправили в ГКО шифротелеграмму следующего содержания: «13 мая с.г. войсками Пухова захвачен изменник Власов, который сейчас находится в отделе «Смерш» 13-й армии». Власов был пленен командиром Красной Армии капитаном Якушевым. При задержании у него имелся американский паспорт, выписанный на его имя. На допросе он показал, что намеревался пробраться на территорию, занятую союзническими войсками.
В документах Особого отдела НКВД Волховского фронта, имеющих отношение к розыску Власова, отмечается, что 2-я Ударная армия в результате военных неудач потеряла боеспособность: из окружения удалось вывести лишь около 25 процентов личного состава. Вина за случившееся возлагается на командующего Власова, члена ВС Зуева, начальника штаба Виноградова, а также командующего фронтом генерал-лейтенанта Хозина, не обеспечившего своевременный отвод войск армии и проведение операции по разгрому врага. Документы свидетельствуют, что в обстановке окружения Власов проявил безволие и, как отмечали окружающие, «рассеянность», он пьянствовал и развратничал, боевыми действиями практически не руководил.
Персональный водитель командующего Н. В. Коньков свидетельствовал о том, что в момент подготовки к прорыву, в котором участвовали от 150 до 200 человек, включая коноводов, парикмахера и повара, особо проявил себя начальник Особого отдела 2-й ударной армии майор госбезопасности А.Г. Шишков, который беседовал с бойцами, ободрял их, призывал проявлять мужество, сам вместе с бойцами пошел в атаку. Во время боя неподалеку разорвался снаряд, и А. Шишков был тяжело ранен. Не желая обременять товарищей в критических условиях, когда требовалась высокая мобильность, и не желая попасть в плен к врагу, он застрелился последней пулей. Власов же оказался трусом и предателем, таким он навсегда останется в памяти нашего народа.
Вслед за «Штрафбатом» на экраны России вышел еще один «шедевр» — фильм «Сволочи» (Россия, Фонд Ролана Быкова, Продюсерская кинотелевизионная компания «Ритм», 2005 г.). В фильме рассказывается о якобы существовавшей под Алма-Атой спецшколе НКВД по подготовке диверсантов-смертников из числа малолетних преступников-сирот. Достоверно известно, что советские органы госбезопасности никогда не забрасывали в тыл противника диверсионных или иных групп из подростков. Гитлеровские же спецслужбы широко использовали против наших частей разведчиков-подростков из числа воспитанников детских домов, которых не успели эвакуировать. Эти «агенты» готовились в Криворожской и Лисичанской разведшколах. Сошлюсь на конкретный пример.
В сентябре 1943 года органами «Смерш», НКВД и НКГБ было арестовано 28 агентов-диверсантов германской военной разведки в возрасте от 14 до 16 лет, переброшенных на сторону частей Красной Армии на самолетах. 10 диверсантов были сброшены в район Гжатска, Ржева, Сычевки, еще 10 — десантированы на территории Воронежской и Курской областей, остальные 8 — в районе Москвы и Тулы. Как показали арестованные, они имели задание совершать диверсионные акты на линиях железных дорог, идущих, к фронту, путем вывода из строя паровозов. Для этого они были снабжены взрывчатым веществом специального состава, внешне похожим на куски каменного угля. Эту взрывчатку они должны были подбрасывать в угольные штабеля, расположенные у железнодорожных станций.


Василий Галин об окончании интервенции. Часть II

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

16 января 1919 г. Ллойд Джордж заявлял в Париже: «Большевистское правительство теперь сильнее, чем несколько месяцев назад… Крестьяне боятся, что любые другие партии, если им удастся восстановить старый режим, отнимут землю, которую дала крестьянам революция». Ллойд Джордж 11 февраля объяснял в своем письме Черчиллю ошибочность его призывов к прямой интервенции: «Интервенция бросит антибольшевистские партии в объятия большевиков… Если Россия действительно настроена враждебно к большевикам, то снабжение боеприпасами даст ей возможность освободиться. Если же Россия стоит за большевиков, то мы не только не имеем права вмешиваться в ее внутренние дела, но это было бы даже пагубно, потому что усилило бы большевистские настроения и консолидировало бы силы сторонников большевизма».

16 февраля Ллойд Джодж снова возвращался к теме интервенции: «Может быть только одно оправдание вмешательству в дела России, а именно то, что Россия этого желает. Если это так, то в таком случае Колчак, Краснов и Деникин должны иметь возможность собрать вокруг себя гораздо большие силы, чем большевики. Эти войска мы могли бы снабдить снаряжением, а хорошо снаряженное войско, состоящее из людей, действительно готовых сражаться, скоро одержит победу над большевистской армией, состоящей из насильно завербованных солдат, особенно в том случае, если все население настроено против большевиков… Если же, с другой стороны, Россия не идет за Красновым и его помощниками, то в таком случае мы нанесли бы оскорбление всем британским принципам свободы, если бы использовали иностранные армии для того, чтобы насильно организовать в России правительство, которого не желает русский народ».

[Читать далее]

Ллойд Джордж, предлагавший в начале 1919 г. пригласить на Парижскую мирную конференцию представителей от России, выражающих «господствующее мнение» ее народа, признавал, что антибольшевистские силы подходили для этой роли меньше всего: «Русские крестьяне принимают большевизм… Возможно, что большевизм не представляет Россию, но князь Львов, безусловно, ее не представляет и тем менее Савинков». После осенних неудач белых армий в 1919 г. Ллойд Джордж уже открыто заявлял в парламенте, что большевизм не может быть поражен мечом и что необходимо искать путей для соглашения с РСФСР. 18 ноября 1919 г. он заявил там же о невозможности до бесконечности финансировать белые русские правительства и о необходимости созвать международную конференцию для решения русского вопроса. Осенью 1919 г. Ллойд Джордж говорил: «Я не могу решиться предложить Англии взвалить на свои плечи такую страшную тяжесть, какой является водворение порядка в стране, раскинувшейся в двух частях света, в стране, где проникавшие внутрь ее чужеземные армии всегда испытывали страшные неудачи… Я не жалею об оказанной нами помощи России, но мы не можем тратить огромные средства на участие в бесконечной гражданской войне… Большевизм не может быть побежден оружием, и нам нужно прибегнуть к другим способам, чтобы восстановить мир и изменить систему управления в несчастной России…»

У. Черчилль, выступавший активным поборником интервенции и тройственного союза «между Англией, Францией и Германией в целях взаимной помощи и поддержания общей безопасности», негодовал: «Премьер-министр повел совершенно иную политику… Главной целью политики премьер-министра была Москва. Он хотел, чтобы Великобритания находилась в возможно более тесных отношениях с большевиками и являлась в Европе их покровителем и поручителем. В такой политике я не вижу решительно никаких выгод для Великобритании… Благодаря нашей позиции по отношению к России мы оказались отчужденными от обеих великих демократий, с которыми мы всего сильнее связаны, то есть от Соединенных Штатов и Франции… Я уверен, что, если бы мы сохранили дружбу и расположение обеих этих стран, мы могли бы оказывать большое влияние на их поведение и определенным образом изменить его. При данных условиях из-за русского вопроса мы пошли почти на полный разрыв с Францией».

Ллойлд Джордж, в свою очередь, писал Черчиллю: «Я убедительно прошу Вас не ввергать Англию в чисто сумасшедшее предприятие из-за ненависти к большевистским принципам. Дорогая агрессивная война против России будет служить делу укрепления большевизма в России и создания его у нас в Англии. Мы не можем взять на себя такую ношу. Чемберлен сообщает мне, что мы едва сведем концы с концами в мирных условиях даже при теперешних огромных налогах, и если мы втянемся в войну против такого континента, как Россия, то это будет прямой дорогой к банкротству и установлению большевизма на Британских островах. Французы не являются верными руководителями в этом деле. Их политика в значительной степени определяется огромным количеством мелких вкладчиков, поместивших свои деньги в русские займы и не видящих в настоящее время перспектив получить их когда-либо обратно. Поэтому я настоятельно прошу Вас не обращать слишком много внимания на их подстрекательство. Они ничего так не хотели бы, как заставить нас таскать для них каштаны из огня. Я также хотел бы, чтобы Вы имели в виду весьма тяжелый рабочий вопрос в Англии. Если бы стало известно, что Вы отправились в Париж для подготовки плана войны против большевиков, то это привело бы организованных рабочих в такую ярость, как ничто другое».

С самого начала интервенции в странах Антанты возникло все усиливавшееся движение солидарности с Советской Россией, начавшееся с многочисленных отказов рабочих от погрузки военных грузов для интервенции, в 1919 г. начались настоящие восстания, например, 55-го пехотного полка под Тирасполем или моряков французского флота на Черном море. Уже через пару месяцев Антанта убедилась в неэффективности действий своих войск на юге. Солдаты не желали сражаться и революционизировались. Д. Дэвис и Ю. Трани пишут: «Вильсон и английский премьер Ллойд Джордж, сталкиваясь с явным нежеланием собственных народов продлевать «удовольствия» войны и не уверенные в полном и скором успехе предприятия, отвергли наиболее воинственные проекты (интервенции), как и протянутую руку Москвы, которая не была приглашена в Париж, но готова была признать царские долги, открыть двери для иностранных инвестиций и концессий, прекратить подрывную революционную деятельность за рубежом, амнистировать противников ленинского режима и признать независимость Финляндии, Польши и Украины в обмен на дипломатическое признание и прекращение интервенции».

У. Черчилль вспоминал: «Положение в то время было чрезвычайно трудным. Мы имели значительное число восстаний в армии». По свидетельству Черчилля, «за одну неделю из различных пунктов поступали сведения о более чем 30 случаях неповиновения среди войск. В ряде случаев значительные отряды солдат в течение нескольких дней не признавали над собой никакой власти». «В некоторых военных лагерях возникли Советы солдатских депутатов. Иногда восставшие устанавливали связи с рабочими организациями. 8 февраля 1919 г. в самом Лондоне восстали 3 тыс. солдат. «Теперь, - пишет Черчилль, - события разыгрывались в столице государства, в самом его центре». Солдатские восстания несли в себе элементы солидарности с Советской Россией, ибо восставшие выступали не просто с требованием более быстрой демобилизации, но и против посылки войск в Россию».

Циркуляр У. Черчилля требовал в недельный срок сообщить министерству, «выполнят ли войска приказы об участии в поддержании общественного порядка», «помогут ли они в подавлении стачек», «будут ли они готовы отправиться для действий за границей, особенно в России», каково влияние профсоюзов в войсках, как действует на войска агитация, проводимая из «внутренних и внешних источников», «были ли созданы в частях солдатские советы». Ответ отовсюду пришел единообразный: войска пойдут куда угодно, но не в Россию. Этот ответ предопределял дальнейшее: упор будет сделан не на посылке воинских контингентов, а на помощи белым деньгами и оружием». Английское правительство не могло набрать добровольцев в английский экспедиционный корпус, предназначенный для интервенции в Архангельск, даже когда солдатам повышали плату с обычных 15 шиллингов в неделю до 25 шиллингов в день. Только в январе 1919 г. в Англии произошло 50 солдатских бунтов, солдаты требовали демобилизации и прекращения военных действий против Советской России. Тред-юнионы пригрозили парализовать экономику, если Англия не прекратит своей интервенции в России. Ленин писал: «Не мы победили, ибо наша военная сила ничтожна, а то победило, что державы не могли пускать против нас свои силы…» «Мы у нее (Антанты) отняли ее солдат».

Как раз в феврале 1919 г., когда Черчилль развил бурную активность в Париже, в Англии стачечная борьба приобрела огромный размах. В то время Ллойд Джордж говорил: «Каждое утро, перед тем как идти на заседание мирной конференции, я получаю из Лондона сообщение о новой забастовке и, когда возвращаюсь вечером с заседания, еще об одной». Тем не менее Черчилль организует отправку вооружения и снаряжения интервентам и белогвардейским армиям на многие миллионы фунтов стерлингов. Лидер лейбористов Макдональд писал в то время: «Будь господин Черчилль неограниченным монархом, и тогда он не смог бы тратить национальную казну и человеческие жизни с более щедрым размахом». Черчилль был бы рад послать и новые войска, но английский народ выступал категорически против».

В стране развертывалось мощное движение под лозунгом «Руки прочь от России!», в котором активную роль играли массовые организации английского рабочего класса и лучшие представители английской интеллигенции. 17 июня 1919 г. состоявшаяся в Сауспорте конференция лейбористской партии единогласно проголосовала за осуждение интервенции в Россию. В тот же день об этом шла речь на заседании военного кабинета. Постоянный заместитель министра труда Д. Шэклтоп предупредил членов кабинета, что недовольство в среде рабочего класса Англии растет прежде всего из-за интервенции. «Он сам был удивлен, - гласит запись в протоколе заседания военного кабинета, - до какой степени представители всех классов теперь объединяются в поддержку мнения лейбористов о том, что Советское правительство должно быть оставлено в покое». Позиция лейбористов была озвучена в выступлении их лидера Э. Бовина в августе 1920 г.: «Каковы бы ни были достоинства и недостатки теории государственного управления, принятой в России, - заявил он, - это дело самой России, и мы не имеем права определять ее форму правления, как не потерпели бы и мы, если бы Россия пыталась определять нашу форму правления». Даже британский консул в Архангельске писал: «Британское правительство ведет грязную, двойную игру против советского правительства России». 29 июля газета «Дейли экспресс» писала: «Страна совершенно не желает вести большую войну в России… Давайте покончим с манией величия Уинстона Черчилля, военного азартного игрока. Давайте вернем наших солдат домой». Интервенцию в Советской России в Англии окрестили «личной войной г-на Черчилля».

В начале декабря Ллойд Джордж в палате общин докладывал о результатах состоявшейся незадолго перед тем межсоюзной конференции: «Союзниками достигнуто полное соглашение в вопросе невмешательства в дела России. Принято решение послать России материальную помощь, оцениваемую в 15 миллионов фунтов стерлингов, помимо этого сделать ничего больше нельзя. Франция не предполагает в дальнейшем брать на себя какую-либо ответственность в этом направлении. Этой же точки зрения придерживается и Италия. Что же касается мирных переговоров, то в настоящее время в России нет правительства, объединяющего всю страну. Если большевики желают говорить от лица России, пусть они созовут Учредительное собрание, свободно избранное крестьянами и рабочими. Тогда явится власть, с которой можно будет заключить мир».

Об этом же говорил и Бальфур: «Язык международного права приложим к отношениям между организованными государствами, но не столь приложим к отношениям между организованными государствами с одной стороны и неорганизованным хаосом с другой». Примечательно, что статус «неорганизованного хаоса» помог России избавиться от блокады… По настоятельному требованию Ллойда Джорджа в конце декабря 1919 г. Верховный Совет снял блокаду с Советской России. Официальная нота о «возобновлении экономических сношений с Россией» гласила: «Для облегчения тяжелого положения населения внутри России, куда совершенно прекращен доступ иностранных товаров, Верховный Совет, ознакомившись с отчетами специальных комиссий, рассматривающих вопросы установления торговых сношений с русским народом, постановил разрешить на основе взаимности обмен товарами между русским народом, с одной стороны, и союзными и нейтральными странами – с другой. С этой целью Верховный Совет постановил предоставить возможность русским кооперативным организациям, находящимся в непосредственной связи с крестьянским населением всей России, организовать ввоз в Россию одежды, медикаментов, сельскохозяйственных орудий и других предметов первой необходимости, в которых нуждается русский народ, в обмен на вывоз из России хлеба, льна, леса и другого сырья, имеющегося в изобилии в России. Это постановление не вносит никаких изменений в политику союзников по отношению к Советской России».

Между тем Маклаков сообщал из Парижа: «Со слов Черчилля, я могу вас заверить – о чем он обещал вам лично телеграфировать, - что они продолжают и будут продолжать посылать вам вооружение. Они просят не смущаться тем, что блокада с России снимается. Это вообще очень сложный вопрос. Неожиданное решение принято по настоянию Ллойд Джорджа; ни с кем из нас они предварительно не посоветовались; сами кооперативы без предуведомления были приглашены в высший совет и вышли оттуда с решением в их пользу. Главное дело в том, что масса русских и иностранцев этому сочувствует, многие русские считают преступлением возражать против этого; то, с чем можно было мириться, когда ожидалось скорое освобождение России от большевиков, с их точки зрения, становится преступлением, когда эта надежда исчезла. Многие иностранцы, с другой стороны, убеждены, что восстановление экономических отношений и вообще отношений с иностранцами поведет к видоизменению большевизма; словом, эта мера одна из тех, помешать которой в данном положении дела было бы абсолютно невозможно. Черчилль мне сказал, что он ясно учитывает гибельные моральные последствия этого: падение духа у вас, мысль о том, что вас совершенно оставляют и что с этим надо бороться, так как это неверно. Но удержать блокаду сейчас не смог бы никто. Единственно, что, может быть, будет возможно, - это использовать кооперативы в наших интересах или, по крайней мере, помешать им служить большевизму более открыто и явно, чем они это намерены делать. Не скрою, что предположения Ллойд Джорджа шли гораздо дальше и вели к… признанию большевизма; этому пока удалось помешать…»

Поскольку военное министерство находилось в распоряжении Черчилля, он, используя свое положение, попытался вопреки воле народа и официально принятому решению продолжать вести войну в России на собственный страх и риск… Как пишет Г. Пеллинг, «широко известный энтузиазм Черчилля в организации интервенции в Россию вызвал глубокое недоверие к нему со стороны рабочего класса». В 1920 г. на страницах печати разгорелась острая полемика между Черчиллем и Гербертом Уэллсом, которого он атаковал за призыв к достижению взаимопонимания с Советской Россией. Одному из героев своего романа «Люди-боги», Руперту Гэтскиллу, Уэллс придал все характерные черты Черчилля. Ллойд Джордж, послав эту книгу Бальфуру, заметил, что пародия на их коллегу «убийственна».

В августе 1920 г., когда Красная Армия, отбив польскую агрессию, двигалась к Варшаве, английское правительство предъявило Советской России ультиматум. Ответом стала угроза всеобщей забастовки английских рабочих. Даже лидеры лейбористской партии и тред-юнионов поддержали его. «Вся промышленная мощь организованных рабочих, - заявили они, - будет использована для того, чтобы поразить эту войну». В Англии была создана разветвленная сеть «Комитетов действия», руководивших борьбой. Под угрозой всеобщей стачки правительство Ллойд Джорджа вынуждено было отказаться от ультиматума. В. Ленин в одной из речей 1920 г. говорил: «Последствием нашего пребывания под Варшавой было могущественное воздействие на революционное движение Европы, особенно Англии… Мы добрались до английского пролетариата, мы подняли его движение на небывалую высоту, на совершенно новую ступень революции. Когда английское правительство предъявило нам ультиматум,… рабочие… ответили на это образованием «Комитетов действия».

«Черчилль был поражен враждебностью, с которой его встретили избиратели. 14 ноября 1922 г. он попытался выступить на массовом митинге перед 9 тыс. избирателей. Его внесли на эстраду в кресле для инвалидов. Несмотря на это, аудитория держалась крайне агрессивно. Все его попытки произнести речь срывались криками, раздававшимися из зала. «Я был поражен, - пишет Черчилль, - выражением страшной ненависти, которое было на лицах у некоторых молодых мужчин и женщин. Действительно, если бы не мое беспомощное положение; я уверен, они избили бы меня». Ненависть избирателей, концентрировавшаяся на Черчилле, не имела в своей основе ничего личного. Она явилась выражением возмущения тем политическим курсом, который, как справедливо были убеждены избиратели, он проводил».

Окончание интервенции означало конец Гражданской войны, поскольку белогвардейские армии и буржуазные «демократические» правительства могли существовать в России, только опираясь на штыки и деньги интервентов. Феликс Коул, сменивший Янга на посту консула в Архангельске, говорил о местном правительстве, что оно «презираемое всеми и бессильное, жалкий фиговый листок нашей оккупации». Ленин указывал: «В случае продвижения японцев внутрь Сибири те же «русские», которым японцы собираются «помогать», будут требовать упразднения Советов во всей Сибири. Чем же Советская власть может быть заменена? Единственное, что может ее заменить, есть буржуазное правительство. Но буржуазия в России достаточно уже ясно показала, что может держаться у власти лишь при помощи извне. Если буржуазное правительство, опирающееся на помощь извне, удержится у власти в Сибири и Восточная Россия будет потеряна для Советской власти, то и в Западной России последняя будет до такой степени ослаблена, что вряд ли долго удержится, и ее наследником явится буржуазное правительство, которое и здесь также будет нуждаться в помощи извне». «Великий князь (Николай Михайлович) не строит иллюзий, но констатирует, что большевики изрядно всем надоели, однако пока еще не нашлось никого, кто мог бы нанести им решающий удар, как об этом сказал один из комиссаров: «Мы мертвы, но могильщика пока не видно». Перебирая кандидатов, претендующих на власть, он всех отверг как ни на что не способных…» Позже Ленин снова возвращался к теме: «Теперь, после ряда поражений буржуазии и ее сторонников, нам приходится слышать такие признания, как, например, Богаевского, имевшего на Дону лучшую в России почву для контрреволюции, который также признал, что большинство народа против них, а потому никакие подкопы буржуазии без иностранных штыков им не помогут».

В январе 1920 численность Красной Армии достигла 3 млн. человек, число новобранцев в Белую и Красную армии находилось в отношении 1:5. Но дело было уже даже не в численности, Белая армия была сломлена психологически. «17 февраля генерал Сидорин отвел войска северного фронта за реку Кагальник, но части не остановились на этой линии и под давлением противника отошли дальше. Дух был потерян вновь. Наша конная масса, временами раза в два превосходящая противника (на главном, Тихорецком направлении), висела на фланге его и до некоторой степени стесняла его продвижение. Но пораженная тяжким душевным недугом, лишенная воли, дерзания, не верящая в свои силы, она избегала уже серьезного боя и слилась в конце концов с общей человеческой волной в образе вооруженных отрядов, безоружных толп и огромных таборов беженцев, стихийно стремившихся на запад. Куда?» «И тысячи вооруженных людей шли вслепую, шли покорно, куда их вели, не отказывая в повиновении в обычном распорядке службы. Отказывались только идти в бой. А вперемежку с войсками шел народ – бесприютный, огромными толпами, пешком, верхом и на повозках, с детьми, худобой и спасенным скарбом. Шел неведомо куда и зачем, обреченный на разор и тяжкие скитания… С середины февраля армии наши отступали… Непролазные от грязи кубанские дороги надежнее, чем оружие, сдерживали энергию наступательного движения большевиков».

Бывший английский посол писал: «Я сознаю, что лишь немногие согласятся с моими взглядами на этот вопрос, потому что наша интервенция оказалась на практике столь неудачной, что была осуждена в принципе всеми как ошибочная политика. Проводимая на самом деле скрепя сердце, она, несомненно, была ошибкой, и затраченные на нее деньги были выброшены на ветер. Союзные правительства, не имея ясно определенной политики и боясь себя скомпрометировать, прибегли к полумерам, неудача которых была почти предрешена». Бьюкенен прав. Почему контрреволюция победила в Испании и Финляндии? Численность войск интервентов в Финляндии и Испании по отношению к численности населения более чем в 10 раз превосходила численность интервентов в Советской России. В Испании даже в абсолютных показателях количество иностранных интервентов 2,5 раза превышало их численность в России, хотя население Испании составляло всего 15% российского.

У. Черчилль по этому поводу писал: «В течение Великой войны было сделано слишком мало для того, чтобы достигнуть каких-нибудь ощутительных результатов в России… Тех чужеземных войск, какие вошли в Россию, было вполне достаточно, чтобы навлечь на союзников все те упреки, какие обычно предъявляли к интервенции, но недостаточно для того, чтобы сокрушить хрупкое здание советского режима. Когда мы узнаём об изумительных подвигах чешского армейского корпуса, становится ясным, что решительные усилия сравнительно небольшого числа верных американских или японских войск дали бы возможность соединенным русским и союзным войскам занять Москву еще до гибели Германии. Несогласованная политика и противоречия между союзниками… и личное нежелание президента Вильсона сделали то, что вмешательство союзников в дела России во время войны остановилось на таком ункте, на котором оно приносило наибольший вред, не получая никакой выгоды».

Почему же интервенты не пошли на столь массированную агрессию против России?

Во-первых, не могли чисто по материальным соображениям. Россия не Испания и не Финляндия. Опустошенные Первой мировой войной экономики «союзников» не могли вынести еще одну крупномасштабную войну.

Во-вторых, демократические принципы в отличие от фашистских Германии и Италии для Англии и тем более США не были уже пустым звуком. У. Черчилль в этой связи оригинальным образом критиковал Ллойд Джорджа за его колебания относительно интервенции в Россию: «Неустойчивые, постоянно меняющиеся операции русских армий нашли отклик в политике, или, вернее, в отсутствии твердой политики союзников. Находились ли союзники в войне с Советской Россией? Разумеется, нет, но советских людей они убивали, как только те попадались им на глаза; на русской земле они оставались в качестве завоевателей; они снабжали оружием врагов советского правительства; они блокировали его порты; они топили его военные суда. Они горячо стремились к падению советского правительства и строили планы этого падения. Но объявить ему войну – это стыд! Интервенция – позор! Они продолжали повторять, что для них совершенно безразлично, как русские разрешают свои внутренние дела. Они желали оставаться беспристрастными и наносили удар за ударом. Одновременно с этим они вели переговоры и делали попытки завести торговые отношения».

В-третьих, народы стран-интервентов и их передовые политики, в том числе президент США, признали прогрессивный характер русской революции и так или иначе оказали ей существенную поддержку.

В-четвертых, победа интервентам была не нужна. Консул США в Архангельске Крул писал в июне 1918 г.: «Я оставляю без внимания точку зрения, которая, на мой взгляд, должна в конечном счете оправдать интервенцию, а именно: наша политика в России должна быть такой, чтобы последняя оставалась в разрухе. Это помешает Германии использовать Россию так же, как после революции Германия помешала союзникам использовать Россию, способствуя сохранению там разрухи и беспорядка». Но война закончилась, а интервенция не только не прекратилась, но, наоборот, только набирала обороты…

И дело здесь было не только в идеологии или в геополитических интересах; ведь, втянувшись в интервенцию, правительства стран Антанты уже не могли просто выйти из нее без ущерба для своей репутации. Даже победа интервенции сталовилась для них опасной, так как в этом случае в соответствии со своими демократическими принципами они были бы вынуждены нести ответственность за поверженную и разоренную войнами Россию, спасать ее население от голода, восстанавливать промышленность, устанавливать демократическую власть… Победитель в данном случае несет ответственность за побежденного, поскольку силой навязывает ему свои идеалы… Главнокомандующий интервенционистскими силами на Севере России английский генерал Э. Айронсайд еще в начале интервенции полностью отдавал себе отчет в этом: «…Парижский Верховный Совет… поддерживая и снабжая белых… взял на себя весьма серьезные обязательства…» Своих обязательств «союзники» не выполнили…

С окончанием официальной интервенции война «союзников» против России не закончилась, она стала лишь приобретать новые формы, в которых явственно просвечивались принципы старой «дешевой империалистической политики». Эти новые формы проступили на поверхность в виде открытой агрессии в польско-советской войне.