July 31st, 2019

Василий Галин о польско-советской войне. Часть I

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

1 января 1919 г. польские войска вторглись в пределы России и захватили Вильно. Одной из причин агрессии стала активизация социального движения в Польше. «Осенью 1918 г. в стране возникло около 120 Советов, появились отряды Красной гвардии, крестьяне требовали проведения аграрной реформы». Победоносная война должна была консолидировать общество и направить его радикализованную энергию вне страны. С другой стороны, агрессия основывалась на реваншистских воззрениях Пилсудского и польской элиты, стремящихся к восстановлению Великой Польши в границах 1772 г. Границы Великой Польши обнимали Курляндию с Балтийским побережьем, Литву, Белоруссию, Волынь на западе и распространялись далеко на восток, к Киеву и Одессе. В принципе эти планы практически полностью повторяли идеи Германии в Первой мировой войне, а затем «интервентов» – отрезать Россию от европейских портов и создать защитный вал между Россией и Европой.
[Читать далее]Но уже 3-6 января к Вильно подошли части Красной Армии и выбили поляков. 1 января 1919 г. была провозглашена Белорусская ССР. 27 февраля 1919 г. была образована Литовско-Белорусская ССР со столицей в Вильно. В ответ 12 января 1919 г. на заседании Высшего Военного Совета «союзников» маршал Фош предложил план переброски польских войск из Франции в Польшу для оказания противодействия Красной Армии. Это могло стать началом крупного вторжения союзников в Россию. 10 февраля Москва, а 16 февраля советские власти Литвы и Белоруссии в очередной раз предложили Варшаве установить нормальные отношения и договориться о границах. Варшава в ответ начала новое наступление. 4 февраля 1919 г. поляки заняли Ковель, а 9 февраля – Брест. «5 февраля под давлением Франции было подписано германо-польское соглашение об эвакуации германских войск из Литвы и Белоруссии и их замены польскими войсками». «Поляки сразу заняли Белосток, откуда ушли германские части. С февраля 1919 г. возник сплошной советско-польский фронт от р. Неман до р. Припять. 18 февраля 1919 г. под нажимом Франции было подписано германо-польское перемирие в Познани, что позволило полякам перебросить войска на восток. 2 марта 1919 г. польские части заняли Слоним, 5 марта – Пинск». Красная Армия отходила, поскольку 4 марта началось наступление войск Колчака, и войска были переброшены на восток.
С одной стороны, Англия и Франция выступали за перемирие и вынесение на суд Парижской конференции польского вопроса, а с другой – в середине марта 1919 г. в Польшу стала прибывать 70-тысячная армия генерала Ю. Галлера из Франции, что привело к новому наступлению польских войск 14 мая. 15 апреля Польша предложила Литве восстановить польско-литовскую унию (федерацию), но это предложение не нашло поддержки в Каунасе. 19-21 апреля поляки выбили из Вильно части Красной Армии, но создать польско-литовское правительство не удалось… Советская сторона в ответ прервала официальные и неофициальные контакты. Тем не менее в июле в Беловеже Москва неофициально снова предлагала Польше мирное соглашение, но получила отказ. 25 июня 1919 г. Совет министров иностранных дел Англии, Франции, Италии и США уполномочил Польшу оккупировать Восточную Галицию до р. Збруч…
Деникин признавал польские планы как «временные границы», на территории которых действовала бы временная польская администрация на основании «Положения о полевом управлении войск». Однако уже 26 ноября 1919 г. Деникин напишет Пилсудскому: «Я разумею стремление к занятию русских земель, не оправдываемое стратегической обстановкой; вводимое в них управление, отрицающее русскую государственность и имеющую характер колонизации; наконец, тяжелое положение русской православной церкви как в Польше, так и в оккупированных ею русских землях. Для меня совершенно ясно, что именно теперь создаются те основы, на которых будут построены на долгие годы международные отношения. И нынешние ошибки наши будут оплачены в будущем обильной кровью и народным обнищанием на радость врагам славянства».
28 ноября 1919 г. помощник министра иностранных дел Скржинский в ответ на запрос в польском сейме заявил, что Польша готова к мирному соглашению с Советами, но Москва якобы никогда не предлагала Польше подобного соглашения, угрожала Польше вторжением и не желает удовлетворить «законные польские требования». 22 декабря 1919 г. советское правительство снова предложило польскому «немедленно начать переговоры, имеющие целью заключение прочного и длительного мира»… 28 января 1920 г., не дождавшись ответа, советское руководство снова обратилось к Польше с заявлением, что советское правительство безоговорочно признавало и признает независимость и суверенность Польской республики и что в случае начала и во время переговоров Красная Армия не переступит занимаемой ею линии фронта. В заявлении выражалась надежда, что все спорные вопросы будут урегулированы мирным путем. В ответ польская сторона заявила о необходимости обсудить его с Антантой, хотя еще 26 января Англия заявила Варшаве, что не может рекомендовать Польше продолжать политику войны, поскольку РСФСР не представляет военной угрозы для Европы.
2 февраля 1920 г. ВЦИК РСФСР принял обращение к польскому народу, снова повторив предложения о заключении мира с Польшей. 22 февраля УССР также предложила Польше заключить мирный договор, еще раз повторив свое предложение 6 марта. Верховный совет Антанты 24 февраля заявил, что если Польша выставит на переговорах с Москвой слишком чрезмерные требования, то Антанта не будет ей помогать, если Москва откажется от мира… 6 марта 1920 г. Москва обратилась к Варшаве с нотой, в которой указывалось, что польское правительство не только не ответило на мирные советские предложения, но допустило новые агрессивные действия…
27 марта 1920 г. польское правительство согласилось начать переговоры о мире 10 апреля, определив местом переговоров город Борисов, занятый польскими войсками, и предложив установить локальное перемирие только вокруг него. Это позволяло польскому командованию вести наступление на Украине и одновременно препятствовало Советской России начать ответные действия в Белоруссии. 28 марта 1920 г. Советское правительство предложило заключить общее перемирие и выбрать для переговоров любое другое место вдали от линии фронта. Польское правительство 1 апреля 1920 г. ответило отказом. 2 апреля Москвы снова обратилась к Варшаве, на что Польша 7 апреля заявила, что либо переговоры начнутся 17 апреля в Борисове, либо их не будет вовсе. 20 апреля Варшава официально обвинила Москву в намеренном затягивании переговоров и в подготовке большого наступления против Польши. 23 апреля в ответ Москва снова предложила в качестве места переговоров Гродно или Белосток. Польское руководство уже не собиралось как-либо реагировать на это предложение…
25 апреля обладавшие пятикратным превосходством против Юго-Западного фронта польские войска перешли в наступление, началась польско-советская война. 26 апреля поляки захватили Житомир и Коростень, 6 мая – Киев и вышли на левый берег Днепра. Польское наступление было хорошо подготовлено союзниками. «Всего весной 1920 г. Англия, Франция и США поставили Польше 1494 орудия, 2800 пулеметов, 385,5 тыс. винтовок, 42 тыс. револьверов, около 700 самолетов, 200 бронемашин, 800 грузовиков, 576 млн. патронов, 10 млн. снарядов, 4,5 тыс. повозок, 3 млн. комплектов обмундирования, 4 млн. пар обуви, средства связи и медикаменты». «В феврале 1920 г. в Польшу прибыло 1100 вагонов американских военных материалов. Правда, военный министр США Бейкер заявил при этом, что оказываемая Америкой помощь предполагает неагрессивную политику польского правительства. Но уже после польского нападения на советскую Украину, когда общественное мнение Америки признало империалистические мотивы этого нападения, госдепартамент одобрил размещение в США польского займа в 50 млн. долларов, хотя к тому времени Польша уже задолжала Америке 72 млн. долларов за материалы, купленные у военного министерства. Это не мешало американскому правительству заявлять о своем полном нейтралитете в польско-советской войне».
Правовым основанием развязывания войны против России для Пилсудского стал подписанный 21 апреля 1920 г. тайный польско-украинский договор с С. Петлюрой, интернированным в Польше, «о «союзе», военной и материальной помощи Украине ценою «уступки» Польше Петлюрою (!) Восточной Галиции и большей части Волыни. Этот «союз»… имел, по словам польского историка, конечной целью отделение Польши от России буфером в виде вассального (udzielnego) государства «Украины – страны плодородной, богатой углем и заграждающей России столь важные для нее пути к Черному морю».
Действительно, с учетом мнения стран Антанты и настроений украинских националистов первоначальные планы создания Великой Польши были скорректированы. Новые цели польское руководство изложило в документе для командного состава Волынского фронта, подготовленном по указанию Пилсудского 1 марта 1920 г. В нем отмечалось, что «глава государства и польское правительство стоят на позиции безусловного ослабления России… В настоящее время польское правительство намерено поддержать национальное украинское национальное движение, чтобы создать самостоятельное украинское государство и таким путем значительно ослабить Россию, оторвав от нее самую богатую зерном и природными ископаемыми окраину. Ведущей идеей создания самостоятельной Украины является создание барьера между Польшей и Россией, переход Украины под польское влияние и обеспечение таким путем экспансии Польши, как экономической – для создания себе рынка сбыта, так и политической…»
Одновременно «генерал Пилсудский объяснял отсутствие взаимодействия с русскими противобольшевистскими силами тем обстоятельством, что ему, «к сожалению, не с кем разговаривать», так как «и Колчак, и Деникин – реакционеры и империалисты…» Тем не менее белогвардейцы приняли участие в польской агрессии. В 1920 году С. Булак-Балахович сформировал в Брест-Литовске Русскую народную армию, выросшую до 20 тысяч человек и действовавшую в составе польских войск… Деникинская армия Юга России приняла косвенное участие в польской интервенции. «Gazeta Polska», приоткрывая, по-видимому, карты польского генерального штаба, в то время писала: «Если генерал Деникин, не обращая внимания на поставленную ему Антантой (?) цель (Москву), все же начнет продвигаться (к Киеву), имея в виду соединиться с польскими войсками как с союзниками в борьбе с большевизмом, то он ошибается: польские войска вынуждены были бы указать ему, что не туда лежит его путь…» Деникин пишет: «Словом, все наше осведомление сходилось в определении того принципа, которым руководствовались в русском вопросе польское правительство и руководящие круги общества: «Нужно, чтобы большевики били Деникина, а Деникин бил большевиков».
У. Черчилль, ставший одним из основных инициаторов военной помощи Польше и польско-советской войны, имел свои планы: «Наша попытка должна быть направлена к тому, чтобы убедить поляков… бить большевиков на границах своих владений, не думая ни о решительном наступлении на сердце России, ни о сепаратном мире». Политика Черчилля вела к совершенно сознательному затягиванию Гражданской войны и интервенции и в итоге к экономическому коллапсу России.
Мельтюков приводит массовые примеры методов войны армии «страны, называвшей себя бастионом христианской цивилизации в борьбе против большевизма и вообще «восточного варварства», страны «свободы и славы Европы», по У. Черчиллю. Так, будущий министр иностранных дел Польши в 1930-е годы Ю. Бек рассказывал своему отцу Ю. Беку, вице-министру внутренних дел… как в конце 1918 г. он с товарищами по организации пробирался через «большевизированную Украину»: «В деревнях мы убивали всех поголовно и все сжигали при малейшем подозрении в неискренности». Периодически предпринимались жестокие бомбардировки не имевших гарнизонов городов, медицинских учреждений… Занятие населенных пунктов сопровождалось расправами с местными представителями советской власти, а также еврейскими погромами. Так, после занятия Пинска по приказу коменданта польского гарнизона на месте без суда были расстреляны около 40 евреев, пришедших для молитвы, которых приняли за собрание большевиков. Был арестован медицинский персонал госпиталя, и несколько санитаров расстреляны… Некоторые польские газеты еще в марте с возмущением писали о бесчинствах армии на востоке, захват Вильно был ознаменован растянувшейся на несколько недель вакханалией расправы над защитниками или просто сочувствующими советской власти людьми: арестами, отправкой в концлагеря, пытками и истязаниями в тюрьмах, расстрелами без суда, в том числе стариков, женщин и детей, еврейским погромом и массовыми грабежами… По свидетельству представителя польской администрации на оккупированных территориях М. Коссаковского, убить или замучить большевика не считалось грехом. «В присутствии генерала Листовского застрелили мальчика лишь за то, что якобы недобро улыбался». Один офицер «десятками стрелял людей только за то, что были бедно одеты и выглядели, как большевики… были убиты около 20 изгнанников, прибывших из-за линии фронта… этих людей грабили, секли плетьми из колючей проволоки, прижигали раскаленным железом для получения ложных признаний». Коссаковский был очевидцем следующего «опыта»: «Кому-то в распоротый живот зашили живого кота и побились об заклад, кто первый подохнет, человек или кот».
«В оккупированных районах Украины польская армия грабила население, сжигала целые деревни. Пленных красноармейцев подвергали пыткам и издевательствам. В Ровно поляки расстреляли более 3 тыс. мирных жителей… За отказ населения дать польским оккупантам продовольствие были полностью сожжены деревни Ивановцы, Куча, Собачи, Яблуновка, Новая Гребля, Мельничи, Кирилловка и др. Жителей этих деревень расстреляли из пулеметов. В местечке Тетиево во время еврейского погрома было вырезано 4 тыс. человек. Украинские газеты писали о жертвах среди гражданского населения. «В Черкассы 4 мая доставлено 290 раненых из городов и местечек, занятых поляками, женщины и дети. Есть дети в возрасте от года до двух лет… Раны нанесены холодным оружием». Неудачи поляков лишь подстегивали их дикий вандализм.
29 мая 1920 г. правительства РСФСР и Советской Украины обратились к правительствам Англии, Франции, США и Италии с нотой, в которой выражали протест против бесчинств польских захватчиков. Приводился ряд фактов, свидетельствовавших о варварском поведении польских оккупантов на Украине. Нота указывала, что правительства стран Антанты являются ответственными за нападение Польши на Советскую республику.
2 июня 1920 г. правительство России снова обратилось к Англии, Франции, Италии, США с новым протестом, указав, что когда польские войска оставили Борисов, они с другого берега Березины подвергли его уничтожающему артиллерийскому обстрелу и превратили в груды дымящихся развалин; не менее варварски вели себя польские части, отступавшие из Киева.
11 июня 1920 г. правительства РСФСР и УССР еще раз обратились к странам Антанты с нотой о варварстве польской армии, указав при этом, что «прекрасный собор Святого Владимира, эта не имеющая себе равных жемчужина русского религиозного зодчества и уникальный памятник с бесценными фресками Васнецова, был уничтожен поляками при отступлении только потому, что они желали выместить свою злобу хотя бы на неодушевленных предметах…»
Тем временем уже 26 мая Красная Армия под командованием М. Тухачевского и А. Егорова перешла в контрнаступление и освободила Киев (12 июня), а в июле Ровно, Минск, Вильно. Красная Армия вступила на территорию Польши. 5 июля Совет обороны Польши обратился к Антанте с просьбой о содействии в мирных переговорах. Условия перемирия были изложены Антантой в Спа 10 июля и в ультимативной форме предложены Москве. «В случае продолжения наступления советских войск в Польшу Англия и ее союзники поддержат Польшу «всеми средствами, имеющимися в их распоряжении». Кроме того, предлагалось заключить перемирие с Врангелем, войска которого вели бои в Северной Таврии. На размышления Москве давалось 7 дней и сообщалось, что Польша согласна на эти условия.
16 июля пленум ЦК РКП(б) принял решение продолжать наступление, поскольку польско-антантовский ультиматум фиксировал положение лишь на время, одновременно создавая угрозу для новой интервенции [Все европейские войны велись до полной капитуляции агрессора, что, по логике победителей, должно было служить в дальнейшем обеспечению мира. Пример дают как наполеоновские войны, так и Первая и Вторая мировые войны. Поскольку Польша была агрессором, большевики имели все моральные права вести войну до полной капитуляции Польши]. Левые коммунисты воскрешали с наступлением на Варшаву надежды на «экспорт революции» в Европу; именно этот тезис был использован западной пропагандой для обвинений в адрес агрессивности большевиков.
19 июля, пишет У. Черчилль, «до нас дошли сведения, что… если советские войска будут двигаться с тем же темпом, каким они шли до сих пор, то через 10 дней они уже очутятся под самой Варшавой». 22 июля Польша запросила РСФСР договориться о «немедленном перемирии и открытии мирных переговоров». Уже 23 июля Москва сообщила Варшаве, что главное командование Красной Армии получило распоряжение «немедленно начать с польским военным командованием переговоры в целях заключения перемирия и подготовки будущего мира между обеими странами». Одновременно в 18.35 23 июля главком потребовал от войск Западного фронта еще ускорить наступление на Варшаву. 4 августа польское руководство еще раз попыталось начать переговоры с Москвой. 6 августа Англия вновь предложила РСФСР пойти на перемирие, но Москва ответила отказом, сославшись на стремление к двусторонним советско-польским переговорам о перемирии и мире, о согласии на которые ею было заявлено 7 августа. Советская сторона в ответ на польское обращение предложила начать переговоры в Минске с 11 августа.
В начале августа советское правительство снова заявило, что оно признает независимость и этнографические границы Польши, которые даже У. Черчилль назвал «разумными», и что действия Красной Армии не преследуют никаких захватнических целей. Известия ВЦИК сообщали: «Наступление советских войск является чисто военной операцией, не наносящей ущерба будущему мирному договору и не посягающей на независимость и неприкосновенность Польского государства в его этнографических границах, причем переговоры начнутся, как только для их ведения вернутся польские делегаты». Ллойд Джордж поддержал предложения советской стороны, французы же заявили, что русские условия «абсолютно неприемлемы». Условия включали демилитаризацию Польши, создание рабочей милиции для поддержания порядка и предоставление Польшей земли семьям ее граждан, убитым или раненым… во время войны. У. Черчилль сразу углядел в этом подготовку большевиками революции в Польше.
Действительно, большевистские предложения отдавали неким духом «экспорта революции», но, с другой стороны, демилитаризация Польши предотвращала возможность ее повторного использования в качестве инструмента агрессии Запада против России. Польская армия в потенциале могла быть использована только для этого; находясь между Германией и Россией, самостоятельного военного значения она не имела. Рабочая милиция, по мнению большевиков, могла снизить накал профашистских настроений в польской верхушке. Поляки тем временем, поддерживаемые союзниками, продолжали «динамить» переговоры.






Л. Г. Иванов о советских военнопленных

Из книги Леонида Георгиевича Иванова «Правда о «Смерш».

…что касается военнопленных, то большинство солдат и офицеров Красной Армии, оказавшихся в немецком плену, соглашались работать на противника с одной целью — вырваться из гитлеровских лагерей и перейти к своим, чтобы продолжить борьбу с захватчиками. Шефы немецких спецслужб хорошо понимали это и весьма скептически оценивали эффективность своих резидентур из числа советских военнопленных. Так, бывший начальник отдела «абвер-1» генерал-лейтенант Ганс Пиккенброк после войны признавал:
«Россия — самая тяжелая страна для внедрения вражеской разведки… После вторжения германских войск на территорию СССР мы приступили к подбору агентов из числа военнопленных. Но трудно было распознать, имели ли они действительно желание работать в качестве агентов или намеревались таким путем вернуться в ряды Красной Армии… Многие агенты после переброски в тыл советских войск никаких донесений нам не присылали».




Л. А. Кроль о Колчаке и колчаковщине. Часть II

Из книги кадета Льва Афанасьевича Кроля «За три года».

Пункт 5 принятого земским собранием постановления показывал, что крестьян весьма волнует туманная политика Омска в вопросе о земле. В самом деле, из появившейся весной декларации крестьянам было ясно одно: что «все, в чьём пользовании земля сейчас находится, все, кто её засеял и обработал, хотя бы не был ни собственником, ни арендатором, имеют право собрать урожай».

Что касается дальнейшей участи земли, то, хотя и была ссылка на то, что окончательно вопрос о ней будет решён «Национальным Собранием», но в общем декларация была изложена так, что можно было её понимать всячески.

Крестьянин не доверял, и двусмысленная земельная политика Омска далеко не располагала к нему крестьян.

[Читать далее]

В Омск я прибыл 1 июля. Первой заботой было найти себе пристанище. Это было в тот момент не так просто. О гостинице и мечтать было нечего. Заехал к знакомому. В канцелярии Государственного Экономического Совещания я узнал, что для членов его устроено два общежития. В лучшее из них я и направился. «Общежитием» оказалась одна комната. Продольные стены её были заняты уставленными вдоль койками (по четыре у каждой стены) вплотную друг к другу. Между этими двумя рядами коек с небольшими проходами с обеих сторон стояли впритык длинные узкие столы. Вот и всё! Можно было или сидеть за столом или лежать на своей койке. В таких позах я и застал членов Государственного Экономического Совещания…

… «общежитие» осталось у меня в памяти: оно прекрасно иллюстрировало отношение власти к представителям общественности, которых она звала к себе на помощь.

В середине июля советские войска заняли Екатеринбург. В течение двух недель они прошли от Перми тот путь, который они в своё время отдавали постепенно в течение полугода.

Если у них в своё время было отступление, то мы теперь имели налицо не отступление, а бегство. Иначе нельзя назвать отход на 350 вёрст в течение двух недель, да ещё при необходимости перехода через Уральский хребет.

Подробности «эвакуации» были прямо ужасающи. Ещё за два дня до объявления эвакуации Екатеринбурга приказ коменданта грозил военно-полевым судом за распространение ложных слухов, сеющих панику: никакой опасности Екатеринбургу нет. Ещё за два дня до эвакуации в реквизированном «для военных надобностей» Биржевого Комитета особняке заканчивался ремонт квартиры для начальника штаба армии, и его супруга перевозила туда рояль. Эвакуация была так же стремительна и неожиданна, как и из Перми. Колоссальные запасы военного имущества и всякого другого попали в руки советских войск.

Для частных лиц, желающих эвакуироваться, в поездах мест не было: в поезда допускались лишь лица, близкие военным. Как и из Перми, частные лица выезжали на лошадях, и вереница телег шла от Екатеринбурга до Тюмени, растянувшись вёрст на триста.

Из Екатеринбурга, как и из Перми, эвакуировалась вся буржуазия и вся интеллигенция, почти без исключения. Из Нижне-Исетского завода (вёрст около 15 от Екатеринбурга) собирались, в случае прихода большевиков, эвакуироваться рабочие и заранее заготовляли для стариков припасы.

Но за неделю до эвакуации Екатеринбурга туда пришёл отряд одного из сибирских атаманов. В Нижне-Исетске он занялся розысками снятого с пьедестала памятника Александру II, перепорол при этом много рабочих, и они решили… остаться.

С публикой при эвакуации не стеснялись. Тут же отбирали лошадей у эвакуирующихся. И масса двигалась с ужасом перед наступающими и с проклятием по адресу власти, никого не предупредившей, не позаботившейся ни о ком, ни о чём.

По отзывам близко стоявших к адмиралу Колчаку, он был уже не тот, что в ноябре: тогда он с удовольствием, говорили они, отдал бы власть другому, а теперь… попробуйте! Даже слишком стремительное движение армии вперёд объясняли двумя причинами: одной – подталкиванием со стороны союзников, обещающих признать Российское Правительство, когда оно будет «на берегу Волги»; другой – стремлением опередить Деникина и взять Москву раньше его.

Вокруг адмирала создался своего рода «двор», его окружили «шептуны», Жардецкий ежедневно появлялся у адмирала к чаю в 4-5 часов дня. Адмирал знал цену своему окружению, не стеснялся в весьма энергичных эпитетах по его адресу, но других людей не находил, и другого влияния на него не было.

Значение совета министров отошло на второй план. Господствовали военные и связанные с ними отдельные министры, как Михайлов или Сукин и ещё некоторые, входившие в совет Верховного Правителя и образовавшие нечто вроде Звёздной Палаты.

При таких условиях нужна была большая осторожность в предложениях. Надо было не раздражть адмирала…

…была выработана для вручения адмиралу записка. В ней отмечалось:
«Деятельность Центрального Правительства не подчинена какой-либо определённой программе. Она случайна и зависит часто от скрытых и безответственных влияний. Несогласованность действий между всеми ведомствами нарушает планомерную работу; военные власти вмешиваются в область гражданского управления, нарушая закон и элементарные права народа. Телесные наказания применяются столь широко, что население начинает выражать сомнения в преимуществах власти Российского Правительства перед властью большевиков. Армия, благодаря несогласованности работы ведомств, остаётся без одежды, без снаряжения, а раненые и больные – без помощи. По сведениям ведомств, всё обстоит благополучно, а в действительности наша боевая сила начинает разлагаться на почве недостатка снабжения. В итоге разобщённость и трения между ведомствами, неприспособленность последних к практической работе приводят к противоречиям между заявленными властью демократическими принципами и действительностью, и население начинает терять веру в серьёзность обещаний власти и намерения эти обещания выполнить».

Доклад Андогского был весьма умелый. Он говорил много, но сказал очень мало. Так как из его объяснений видно было, что армия противобольшевистская во много раз превышает советскую, то я задал ему вопрос, чем же в таком случае объясняется наше отступление?

«Старой нашей болезнью: незначительной численностью армии на фронте в сравнении с армией в тылу», ответил Андогский.

…через пару дней стало известно, что адмирал крайне раздражён и самим фактом доклада Андогского… и вопросами.

Передавали, что в совете Верховного Правителя адмирал стучал кулаком и кричал: «Совдеп! Разогнать!».

Адмирал, рассказывали делегаты, плохо понимал, чего, собственно говоря, мы хотим. Он объяснял все неурядицы тем, что людей нет вообще, а честных – в особенности…

Впечатление о политическом уровне адмирала делегация вынесла весьма неблагоприятное: черезчур элементарен!

Работы в комиссиях Г. Э. Совещания выясняли крайне печальное состояние государственного управления.

С санитарной частью обстояло более, чем неблагополучно. Число больных в армии росло с каждым днём. Почему?

– Армия разута и раздета, – отвечали врачи.

Перед нами в санитарной комиссии сидела целая шеренга представителей разных ведомств, крайне перепутанных между собой в деле снабжения армии.

– Итак, безусловно доказано, что министерством снабжения действительно куплено и доставлено по четыре комплекта белья на каждого солдата по списочному составу армии. С другой стороны, доказано, что солдат ни одного комплекта не получил, почему и производится принудительный сбор белья с населения. Наконец, на базаре продаётся казённое бельё. У кого же из вас пропало бельё? – обращаюсь я к представителям ведомств.

Слово берёт главный интендант.

«Мне особенно тяжело выступать, говорит он, так как знаю отношение к интендантам. Но я – строевой офицер, инвалид. Я только теперь стал интендантом. И я скажу, что ругали мы во время великой войны интендантство, но такого безобразия, как теперь, никогда не было. Что я такое теперь? – Бухгалтер! Я только записываю, что куплено по данным министерства снабжения и что отправлено по распоряжению штаба армии. Товаров самих мы никогда не видим.

Чтобы вы поняли, что у нас творится, могу рассказать вам следующий факт. Получаю телеграмму от интенданта из Тюмени. Спрашивает, должен ли он исполнить телеграфное распоряжение «Снабзапа» из Троицка. Ничего не понимаю: насколько знаю, «снабзап» – начальник управления западного фронта – упразднён. Поэтому решаю телеграфировать в Троицк «снабзапу»: телеграфируйте, кто вы такой? Проходит месяц, получаю письмо, что «снабзап» теперь – начальник снабжения западной армии. А я и понятия не имел, что теперь такой существует.

Другой случай: месяца полтора тому назад получаю извещение, что должность Главного Полевого Интенданта упраздняется, и что его функции возлагаются на меня. Жду передачи мне дел. Раз приходят и докладывают, что привезли какие-то возы с «делами» и спрашивают, куда складывать. Оказывается, в этом – вся сдача мне управления полевого интендантства. Вот уже месяц, как сидят мои чиновники и разбираются в делах, а я по сей день не знаю, какие обязанности мне переданы». И главный интендант разрыдался до того, что ему стало дурно, и его пришлось успокаивать.

Добиться, где пропало бельё, так и не удаётся. Механизм снабжения армии усложнён до невероятия… Злоупотребления налицо, но добиться толку нельзя. Выясняется наличность огромных злоупотреблений с медикаментами на Дальнем Востоке, доставка никуда не годных хирургических инструментов по бешеным ценам. Недостаток шинелей ведёт к простуде. Тифозная эпидемия растёт, и врачи рисуют нам кривую хода эпидемии, указывают предусмотренный медициной неизбежный рост её и, с карандашом в руках, вычисляют, что скоро мы должны остаться без армии. Но главный военный инспектор непосредственного доклада у Верховного Главнокомандующего не имеет и ничего добиться не может.

Не лучшие сведения доходят и из комиссии по продовольствию и снабжению. Доходят слухи, что представитель Франции протестует, что из 30000 шинелей, присланных из Франции, на плечи солдат попало всего семь тысяч: французские плательщики налогов не желают платить их для того, чтобы разворовывали.

В бюджетной комиссии, при рассмотрении сметы государственного контроля, задаю вопрос государственному контролёру, Краснову, производится ли контроль на фронте и как?

– У меня имеются полевые контролёры, – отвечает Краснов.

– Как проверяется снабжение и продовольствие, по списочному составу или по действительному?

– По списочному, так как проверить действительный состав на фронте очень трудно.

– Но ведь вы можете от военного министра узнать действительный состав?

Краснов мнётся и с трудом произносит:

– Военный министр сам на днях спрашивал меня, не могу ли я через моих полевых контролёров выяснить состав армии на фронте и сообщить ему.

– Если так, то не полагаете ли вы, что между списочным и действительным составом существует разница?

– Не полагаю, а уверен.

– А как вы её, хотя бы приблизительно, оцениваете?

Наступает длительная пауза, и Краснов угрюмо выпаливает:

– В пять раз!

Ответ этот буквально ошеломляет нас всех. Как? Значит, отпускается в пять раз больше, чем нужно, и при всём том люди не одеты, не обуты и не накормлены? Необходимо, значит, усилить контроль, увеличить его состав! Надо признать, что государственный контроль прямо бездействует!

Все удивляются, и тем более, что Краснов, как редкое исключение среди министров, пользуется общим уважением. Разводят руками.

Недоумение Краснов рассеивает:

– Хорошо говорить: усилить контроль! Надо понять положение полевых контролёров. На днях один из них сунулся произвести контроль, как следует. Генерал, усмотрев в его действиях «оскорбление», арестовал его и предал военно-полевому суду. Контролёру грозил расстрел. Пришлось мне поехать лично к Верховному, и только этим путём удалось спасти контролёра от верной смерти. При таких условиях нелегко находить хороших людей для полевого контроля…

И тут в области контроля мы упирались в тот военный произвол, который был альфой и омегой омской мудрости.

С первого взгляда может показаться странным, как могли военные власти не знать численности армии. Объяснялось это очень просто: командующим армиями предоставлялось проводить мобилизацию на местах, а они осведомляли центр о результатах мобилизации, как Бог на душу положит. Моя попытка через генерала Шереховского, ведавшего мобилизационным отделом ставки, узнать, где находится один близкий мне офицер, окончилась неудачей. Шереховский откровенно говорил мне, что в ставке ничего не знают. Между тем в ставке штат был невероятно велик. В ней насчитывали свыше 2000 человек и эту цифру сравнивали со штатом ставки генерала Фоша, командовавшего всеми союзными армиями, в 180 человек.

Генералами и, в особенности юными генералами, омские улицы кишели. Столько генералов сразу я, по крайней мере, нигде и никогда не встречал. И вместе с тем серьёзные офицеры в беседах со мной жаловались, что опытные боевые офицеры не находят себе применения на фронте, несмотря на то, что они рвутся туда. Давать им мелкие части штаб находит неудобным, несоответственным их положению, а давать крупные части нельзя, ибо или места заняты, или их надо давать «своим», хотя бы и молодым, чтобы они имели возможность отличиться. Непотизм играл огромную роль.

Штаты были раздуты в тылу не только в области военной и «морской» (было и самостоятельное Морское министерство), но и в гражданских органах управления. Тут спасались и спасали от военной службы. Кроме того, омские министры любили большие штаты, чтобы их министерства казались похожими на «настоящие». Так, в министерстве иностранных дел Сукин развёл 16 отделов (по имевшимся сведениям, Нератов у Деникина обходился штатом в восемь человек, начиная с самого Нератова и кончая швейцаром). А Михайлов в министерстве финансов развёл такой штат, что комиссия под председательством Краснова по сокращению штатов нашла возможным сократить штат только в одном центральном управлении финансов на несколько сот (!) человек сразу.

Такая расточительность была вне всякого соответствия с состоянием финансов. Единственное, что давало мало-мальски серьёзный доход, – это продажа казённого вина. Жили за счёт печатного станка, выпускавшего с каждым днём всё большее количество «обязательств государственного казначейства», купюрами начиная с 25 рублей, заменявших кредитки. Технически она были настолько несовершенны, настолько отличались даже по цвету краски, что были случаи, когда Приходная Касса государственного банка отказывалась принимать, как фальшивые, обязательства, только что полученные от Расходной Кассы.

По мере увеличения выпусков обязательств они, естественно, обесценивались. Увеличению же выпусков способствовала, помимо всего, совершенно нелепая мера, предпринятая по отношению к двадцати- и сорокарублёвым «керенкам», обмен которых на «сибирки» в определённый срок был объявлен обязательным.

…закон этот отнял серьёзный стимул у солдат: большевистский комиссар и красноармеец перестали быть для них пирожками с начинкой из керенок. С другой стороны, на Дальнем Востоке принятая мера вызвала недоверие и к сибиркам, а с этим и сильнейшее падение курса нашего рубля. А отсюда произошло неизбежное следствие: усиление выпусков обязательств, новое падение курса и так далее. Мы попадали в заколдованный круг.

Падение курса рубля вело к росту цен на предметы первой необходимости, что больше всего отражалось на рабочем люде, оплата труда которого всегда отставала от роста цен. Это не могло не волновать рабочих и в особенности давало себя чувствовать со стороны железнодорожных рабочих.

Последнее обстоятельство побудило министра путей сообщения Устругова внести в Г. Э. Совещание законопроект…:

…наименее вознаграждаемый работник должен получать вознаграждение в такой сумме, чтобы иметь возможность жить со своей семьёй; значит, при изменяющейся ценности рубля он должен получать и изменяющееся в размере денежное вознаграждение, за которое он мог бы приобрести необходимое…

Вышедший из Г. Э. Совещания законопроект был принят советом министров, о чём Устругов сообщил по линии железной дороги. Недоставало только подписи Верховного правителя, чтобы законопроект стал законом. Но тут промышленники оказались сильнее рабочих. Были нажаты все пружины, и адмирал, совершенно неожиданно для Устругова… отказал в принятии закона.

Доклада министра финансов, Михайлова, ждали с большим нетерпением, но он покинул пост раньше, чем он успел назначить свой доклад. Его взгляд на положение финансов был, однако, более или менее известен. Весь город облетел слух, что в заседании Совета один из министров задал вопрос, нет ли основания беспокоиться о возможности финансового банкротства, на что Михайлов живо ответил: «беспокоиться г. министру не о чем, ибо мы уже обанкротились».

Эвакуировавшиеся крестьяне пермской губернии были встречены сибирскими крестьянами далеко не радушно. Их рассказам не верили. «Что вы рассказываете? И у нас были большевики, а ничего худого мы от них не видели. Вы просто врёте!»… Солдат у сибиряков-крестьян большевики ещё не брали, налогами не облагали. А теперь шли мобилизация за мобилизацией, налоги брали, тайное винокурение преследовали, реквизировали лошадей и телеги и, в довершение всего, пороли! А с другой стороны недостаток в предметах фабричного производства чувствовали довольно остро, а деньги обесценивались с каждым днём. И в крестьянстве с каждым днём усиливалось недовольство, переходившее мало-помалу в восстания, постепенно охватывавшие Сибирь. О рабочих кругах, при таких условиях, и говорить нечего, что не в них могло правительство Колчака искать опоры в борьбе с большевиками. В результате вся полоса отчуждения железнодорожной магистрали и прилегающие города были объявлены на военном положении. На восток был командирован генерал Розанов, жестоко расправлявшийся с населением. А это, в свою очередь, восстанавливало население против власти. Возмущало это и демократически настроенную интеллигенцию. В конце концов, в лучшем случае власть имела за себя торгово-промышленный класс, если можно только серьёзно говорить о такой опоре в лице класса, который и в самый острый момент неспособен отрешиться от основной мысли – о барыше.

Чехи, со времени переворота 18 ноября прекратившие участие в активных действиях против большевиков, теперь определённо стягивались и уходили на восток. …их представитель в Омске, майор Кошек, определённо говорил мне, что, если бы даже политически было полезно для чехов бороться с большевиками, то нельзя не считаться с психологией добровольцев (а армия была добровольческая), не желающих идти заодно с правительством Колчака, как реакционным.

Военная помощь была необходима. И её решили искать у чехов, тех самых чехов, которым ещё в своё время Гришин-Алмазов предлагал уходить, если им здесь не нравится, которых озлили переворотом 18 ноября и которых травила «патриотическая» печать. Чехов решили привлечь путём обещания им земельных участков в Сибири и денежных выгод. Переговоры однако налаживались. Главным камнем преткновения был вопрос о травле печати. И тут решился пойти на большое самопожертвование А. С. Белоруссов. Старик, много сил положивший на травлю чехов, решил поехать в Иркутск упросить чехов пойти на помощь. От него получены были известия, что соглашение налаживается. Но тут произошло новое обстоятельство.

Генерал Гайда, уезжавший из России, задержался во Владивостоке и вошёл в какую-то комбинацию с местными эсерами. Адмирал Колчак, узнав об этом, телеграммой отдал приказ о разжаловании Гайды. Казалось бы, что чехам, резко разошедшимся с Гайдой после переворота 18 ноября, это должно было быть безразличным. Но чехи это приняли иначе: как-никак, а Гайда был для них своеобразным героем. Переговоры с Белоруссовым были внезапно прерваны, и старик не вынес: скончался от разрыва сердца.





Василий Галин о польско-советской войне. Часть II

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

Красная Армия стояла всего в 15 милях от Варшавы и имела все шансы взять ее, но тут произошло событие, которое сами поляки окрестили, как «чудо на Висле». Красная Армия потерпела сокрушительное поражение. У. Черчилль сравнивал его с «чудом на Марне»: «Что же случилось? Как это было достигнуто?» – пишет он и тут же приводит две версии: виновником был гений французского генерала Вейгана, посланного французами на помощь полякам, и, конечно же, «благодаря влиянию и авторитету лорда д'Абертона, английского посла в Берлине…». Правда, сам Вейган отрицал свою ведущую роль, утверждая, что победа всецело одержана польской армией. По этому поводу У. Черчилль дает вторую версию – победа одержана благодаря заранее обдуманному польскому плану… Но нас интересуют не анекдоты на историческую тему У. Черчилля, а реальные события…
[Читать далее]
Поражение Красной Армии под Варшавой привело к подготовке нового польского наступления, одновременно польское правительство усилило пропаганду о несправедливости «линии Керзона», но даже страны Антанты высказались, что именно эта линия должна быть основой восточной границы Польши. Более того, Варшаве было заявлено, что Вильно должен быть сохранен за Литвой. Однако угроза нового польского наступления сыграла свою роль, и Советская Россия фактически капитулировала. По рижскому договору, в марте 1921 г. Польша навязала СССР границу, проходящую далеко к востоку от линии Керзона, захватив западные части Украины и Белоруссии, а также вынудила выплатить крупную контрибуцию. Потери Красной Армии неизвестны. Известно лишь, что за время войны польские войска взяли в плен более 146 тыс. человек, содержание которых в Польше было очень далеко от каких-либо гуманитарных стандартов. Все это привело к тому, что около 60 тыс. советских военнопленных умерли в польских лагерях. За все последующие десятилетия на территориях бывших польских концлагерей в Тухоле и Пулавах не возникло ни одного мемориала в память о погибших от голода, эпидемий и варварского отношения надзирателей…
Но Польша на этом не успокоилась – с ее территории до конца 1922 г. засылались банды белогвардейцев. Не успела закончиться польско-советская война, как в октябре 1921 г. Финляндия начала свою авантюру в Карелии, которая прекратилась только в феврале 1922 г. Жертвами уже послевоенного польско-финского террора стали многие тысячи человек.
В западную историографию польско-советская война вошла как символический пример «экспорта революции», демонстрирующий агрессивность большевистской власти, стремящейся к «мировой революции». Однако войну развязали не большевики. Как указывал в своем донесении 11 апреля 1919 г. президенту В. Вильсону американский представитель при миссии государств Антанты в Польше генерал-майор Дж. Кернан, «хотя в Польше во всех сообщениях и разговорах постоянно идет речь об агрессии большевиков, я не мог заметить ничего подобного. Напротив, я с удовлетворением отмечал, что даже незначительные стычки на восточных границах Польши свидетельствовали скорее об агрессивных действиях поляков и о намерении как можно скорее занять русские земли и продвинуться насколько возможно дальше. Легкость, с которой им это удалось, доказывает, что полякам не противостояли хорошо организованные советские вооруженные силы. Я убежден, что наступательный воинственный крестовый поход, предпринятый из России, центра распространения пропаганды большевизма или советского движения, остановлен. Но он может быть снова вызван к жизни агрессивными действиями извне, а их можно ожидать как со стороны Польши, так и других государств». Дж. Кернан был прав – именно польская агрессия, поддержанная и профинансированная ведущими демократиями – Англией, Францией и США, - вызвала «марш на Варшаву», и именно они несут ответственность за огромные жертвы и последствия этой агрессии.
Монархист Шульгин в то время писал: «Знамя Единой России фактически подняли большевики. Конечно, они этого не говорят… Конечно, Ленин и Троцкий продолжают трубить Интернационал. И будто бы «коммунистическая» армия сражалась за насаждение «советских республик». Но это только так сверху… На самом деле их армия била поляков как поляков. И именно за то, что они отхватили чисто русские области…»
Именно польская агрессия всколыхнула патриотические чувства даже в Белой армии. Под лозунгом защиты от польской агрессии в Красную Армию начался массовый переход тысяч белых офицеров. Одним из первых вступил в Красную Армию легендарный ген. Брусилов, до той поры отказывавшийся воевать как за белых, так и за красных.
Но и на Польше интервенция не закончилась, она начинала лишь приобретать новые черты. «Когда приближение советских армий к Варшаве вызвало сильную тревогу в Лондоне и Париже и началось обсуждение вопроса о вмешательстве Франции и Англии в советско-польский конфликт, государственный секретарь США Колби выступил с заявлением, излагавшим американскую политику в отношении Советского государства… Вышеозначенная нота Колби фактически представляет собой обвинительный акт против советской власти. В ноте говорилось, что, подтверждая желание США о сохранении политической независимости и территориальной целостности объединенной, свободной и самостоятельной Польши и одобряя усилия к достижению перемирия между Польшей и советским государством, американское правительство отказывается от участия в расширении переговоров в форме созыва общей международной конференции, которая, по всей вероятности, имела бы два результата, неприемлемых для нашей страны, а именно – признание большевистского режима и разрешение русской проблемы неизбежно на базисе расчленения России. Далее говорится о традиционной дружбе США к русскому народу и о вере в его будущее, о том, что интересы России должны быть охранены, в особенности касательно ее суверенитета на территории бывшей Российской империи. «Этим чувством дружбы и честным долгом» к великой нации, которая в час нужды оказала дружбу США, американское правительство якобы и руководствовалось при отказе в признании независимости Прибалтики, Грузии и Азербайджана.
Границы России должны включать всю прежнюю империю, «за исключением собственно Финляндии, этнической Польши и тех территорий, которые по соглашению могут составить часть армянского государства». США не могут, однако, признать советскую власть правительством, с которым могут быть поддерживаемы отношения, так как этот режим «основан на отрицании всякого принципа, на котором можно было бы построить гармоничные и основанные на доверии отношения как между нациями, так и между отдельными лицами. Соглашение с таким режимом было бы лишено всякой цены, т. к. его вожди открыто хвастали отсутствием намерения выполнять их». Далее говорится о III Интернационале, имеющем своей целью большевистскую революцию во всем мире и субсидируемом советским правительством. «Мы не можем признать и поддерживать официальные отношения с агентами правительства, которое решило и обязано составлять заговоры против наших учреждений, чьи дипломаты были бы агитаторами за опасные бунты». Однако иностранные войска должны быть отозваны из России. «Только таким образом большевистский режим может быть лишен должного, но действенного призыва к русскому национализму»… Госдепартамент дал понять Польше, что он не одобряет аннексии больших этнически русских территорий. В своем ответе на польскую ноту Колби рекомендовал делать всяческие усилия к прекращению военных действий, заявляя, что американское правительство» не могло бы оправдать программу наступательной войны польского правительства против России»… К вышеизложенному можно еще добавить, что обращение Верховного совета и Лиги Наций к Вильсону о посредничестве по установлению границ Армении (до советизации Армении) дало повод Вильсону в ответной ноте выставить в качестве условия принятия им этого предложения, чтобы великие державы торжественно обязались «не пользоваться бедственным положением России для нарушения ее территориальной целостности, не предпринимать самим никаких дальнейших вторжений в Россию и не допускать таких вторжений со стороны других».
Д. Дэвис и Ю. Трани в этой связи пишут: «Документом, оформившим первую «холодную войну», авторы называют ноту, которая 9 августа 1920 г. вышла из-под пера Б. Колби, сменившего Лэнсинга в кресле госсекретаря. Соединенные Штаты заявили о себе как о гаранте территориальной целостности и независимости Польши, официально заняли позицию непризнания советской власти и возложили на себя миссию противодействия мировой революции. При этом американское правительство готово было закрывать глаза на торговлю с Россией частных компаний». Требование сохранения целостности России было, по-видимому, вызвано двумя причинами: принципами Вильсона, с одной стороны, и неудовлетворенностью США результатами версальских переговоров стран-победительниц – с другой. Россия нужна была США для противовеса Европе в их будущей политике…