August 1st, 2019

Василий Галин о «войне за хлеб». Часть I. Царское правительство

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

К началу Первой мировой государственные зерновые резервы России составляли всего 14,5 миллиона тонн. В 1915 г., несмотря на обильный урожай, нормальный товарооборот был нарушен и «хлеб не пошел на рынок». Отдельные губернии стали вводить карточное распределение основных продуктов питания и промышленных товаров, что привело к появлению огромного разрыва в местных ценах (иногда трехкратного) и, как следствие, растущую, как снежный ком, спекуляцию. Тем не менее «обеспечение армии хлебопродуктами являлось самой благополучной областью снабжения, и только в 1916 г. из-за неурядиц организационного характера снабжение несколько ухудшилось». К 1916 г. посевы сельскохозяйственных культур сократились на 12%, производство зерна – на 20%, мяса – в 4 раза, для нужд армии было реквизировано 2,6 млн. лошадей. Тем не менее в 1916-м собрали 3,8 млрд. пудов зерна, что при отсутствии экспорта превышало довоенную потребность внутреннего рынка на 400-500 млн. пудов, а например, традиционные экспортеры масла в Сибири заготовили огромное его количество и не знали, как вывезти.
[Читать далее]Однако при избытке продовольствия план госзакупок 1916 г. был выполнен лишь на треть, были даже сокращены пайки в действующей армии. Правительство тем временем контролировало лишь торговлю сахаром (ежемесячная норма – примерно 1,6 кг на человека). Причина продовольственного кризиса крылась в разрушении рыночных механизмов хозяйствования во время войны.
Во-первых, промышленность переориентированная на выпуск военной продукции, сократила производство гражданской, что привело к все нарастающему дефициту промышленных товаров и, как следствие, вызвало резкий взлет цен на них. В результате сельское население почти перестало покупать промышленные товары и поставлять в обмен продовольствие в города. В этих условиях, как правило, хлеб идет в первую очередь на собственное потребление, что дополнительно сокращало количество товарного хлеба.
Во-вторых, расстояние, на которое необходимо было перевести продовольствие и топливо в России от производителей до потребителей, было в среднем в четыре раза больше, чем для Германии или Франции. При этом плотность железнодорожной сети в европейской части России была в 8 раз меньше, чем у Франции, и в 10, чем у Германии. Мобилизация железнодорожного транспорта для военных нужд увеличила нагрузки на него в разы. В итоге потребный грузооборот значительно превысил пропускную способность железных дорог, что привело к вытеснению прежде всего гражданских грузов и, как следствие, затовариванию продовольствием производящих губерний юга и дефициту хлеба и топлива в городах севера.
В-третьих, с начала войны царское правительство прибегло к инфляционным мерам ее финансирования; эффект от этого стал существенно сказываться только через год и выразился в резком росте цен на товары первой необходимости и в первую очередь на продовольствие. Царское правительство нашло выход в том, что «установило твердые цены на хлеб и эти цены повысило», Ленин назвал этот шаг нелепой мерой, ибо ход мысли кулака очевиден. «Нам повышают цены, проголодались, подождем – еще повысят…» Раскрутка инфляционной спирали привела к тому, что уже к середине 1916 г. темпы роста цен на продовольствие в разы опережали тепы роста заработной платы рабочих в городах.
В-четвертых, рост армии к концу 1916 г. (почти в 5 раз по сравнению с довоенным временем) резко увеличил потребность в товарном хлебе (в 1,5-2 раза) по сравнению с мирным временем. Это замечание подтверждают планы хлебозаготовок 1916-1917 гг., которые более чем в 2 раза превышали потребность России во внутреннем товарном хлебе довоенных 1910-1913 годов. Дисбаланс между спросом и предложением к концу 1916 г. составил примерно 600 млн. пудов по сравнению с предыдущим годом; эта цифра сравнима с производством всего товарного хлеба, включая экспорт в 1915 г. По некоторым видам продуктов ситуация была еще более острой; например, наряду с ростом армии с началом войны суточная норма мяса солдатам была удвоена…
Таким образом, резко увеличившийся спрос на продовольствие сопровождался столь же резким сокращением его поставки. В этих условиях по предложению министра земледелия А. Риттиха 23 сентября 1916 г. правительство объявило о ведении с 2 декабря принудительной продразверстки. На совещании в Ставке главнокомандующих 17-18 декабря (ст. стиль) 1916 г. Главнокомандующий Западным фронтом генерал Эверт сделал следующее заявление: «…Необходимо обеспечить войска продовольствием. Надо пополнить запасы базисных и продовольственных магазинов, которые теперь исчерпаны. Вместо того чтобы иметь месячный запас, мы живем ежедневным подвозом. У нас недовоз и недоед, что действует на дух и настроение. Местные средства также исчерпаны». Главнокомандующий Северным фронтом генерал Рузский рисует не менее печальную картину: «…Северный фронт не получает даже битого (мяса). Общее мнение таково, что у нас все есть, только нельзя получить. В Петрограде, например, бедный стонет, а богатый все может иметь. У нас нет внутренней организации…» На заводах были случаи самоубийств на почве голода. Подвоз продуктов в Петроград в январе составил половину от минимальной потребности. В феврале М. Родзянко писал царю: «В течение по крайней мере трех месяцев следует ожидать крайнего обострения на рынке продовольствия, граничащего со всероссийской голодовкой».
С. Кара-Мурза указывает еще на одну особенность продовольственного рынка России во время войны: «Россия, как говорил Менделеев, долго вынуждена была жить «бытом военного времени». Поэтому «прогрессивным» для нее могло считаться только то хозяйство, которое сохраняет свою дееспособность в чрезвычайных условиях. Тяжелым, но предельно показательным экзаменом для двух типов хозяйства – трудового крестьянского и частного – стала Первая мировая война. К концу 1916 г. в армию было мобилизовано 14 млн. человек, село в разных местах потеряло от трети до половины рабочей силы. Как же ответило на эти трудности хозяйство – крестьянское и буржуазное? По всей России к 1915 г. посевная площадь крестьян под хлеба выросла на 20%, а в частновладельческих хозяйствах уменьшилась на 50%. В 1916 г. у частников вообще осталась лишь четверть тех посевов, что были до войны. В трудных условиях крестьянское хозяйство оказалось несравненно более жизнеспособным… Справочник «Народное хозяйство в 1916 г.» констатировал: «Во всей продовольственной вакханалии за военный период всего больше вытерпел крестьянин. Он сдавал по твердым ценам. Кулак еще умел обходить твердые цены. Землевладельцы же неуклонно выдерживали до хороших вольных цен. Вольные же цены в 3 раза превышали твердые в 1916 г. осенью». Таким образом, общинный крестьянин, трудом стариков и женщин увеличив посевы хлеба для России, еще и сдавал хлеб втрое дешевле, чем буржуазия».
В январе 1917 г. была введена государственная монополия на торговлю донецким углем. 19 января Отделение по охранению общественной безопасности и порядка в столице доносило в «совершенно секретном докладе»: «Рост дороговизны и повторные неудачи правительственных мероприятий по борьбе с исчезновением продуктов вызвали еще перед Рождеством резкую волну недовольства…» Общество жаждет «найти выход из создавшегося политически ненормального положения, которое с каждым днем становится все ненормальнее и напряженнее». В феврале М. В. Родзянко подает Николаю II записку, в которой предупреждает «о полном крахе разверстки». Неспособность правительства осуществить продразверстку погубила Российскую империю. Недостаток и невиданная дороговизна продовольствия стали причиной массовых забастовок и демонстраций, начавшихся 23 февраля в Петрограде.






Л. А. Кроль о Колчаке и колчаковщине. Часть III

Из книги кадета Льва Афанасьевича Кроля «За три года».

Адмирал всё меньше сидел в Омске, всё чаще ездил на фронт. К этим поездкам население относилось совершенно определённо. «Ну, теперь поехал Петропавловск сдавать», говорили в городе. И, действительно, каждая поездка адмирала сопровождалась тем, что вскоре после его отъезда селение или город переходили в руки советских войск. Характер борьбы получился особенный. Она в офицерских кругах получила название «подводной войны». «Красные» подвигались вперёд на подводах, нагоняя отступающих пешим порядком «белых». Отбив и задержав противника, «белые» заставляли крестьян отвезти их на подводах вёрст за 50-60 и останавливались в ожидании противника. Вернувшись домой, крестьяне на тех же подводах были вынуждены везти подошедших «красных» вдогонку «белым».
[Читать далее]Вести доходили до населения в Омске, и население считало приход большевиков в Омск неминуемым. Официальная и официозная пресса заявляла, конечно, очень твёрдо, что об эвакуации Омска не может быть и речи, но в это никто не верил. Издан был приказ о воспрещении выезда из Омска лиц моложе известного возраста. Формировались отряды «Крестоносцев» и в том числе отряды мусульман с полумесяцем на их знамёнах. Борьбе придавался характер религиозный. Но всё это носило для мало-мальски наблюдательного человека характер бутафорский. Веры в успех не было, и разговоры об эвакуации не прекращались.
В Тобольске сосредоточилась масса беженцев из буржуазии и интеллигенции с Урала и из Тюмени. Недостаток перевозочных средств позволил вывезти из Тобольска в Омск и Томск только очень незначительную часть этих беженцев при наступлении на Тобольск красной армии. Оставшиеся тщетно просили об эвакуации их. Они, вполне естественно, опасались, что с ними, как с бежавшими от советской власти, расправятся.
Но вот, советские войска побыли в Тобольске больше месяца, ушли и у беженцев пропала охота эвакуироваться, когда вторично началась эвакуация Тобольска. Настолько корректно держала себя в Тобольске советская власть. Она совершенно не преследовала беженцев, да и местные жители не страдали от неё. Даже с местным духовенством, и в том числе с архиереем, у советской власти установились корректные отношения. О поведении красноармейцев, как трезвых и подчёркнуто вежливых, доходили самые лестные отзывы.

Моя позиция оставалась неизменной: раз народоправства нет, то большевистскими методами большевиков не победить; при одинаковых методах управления сочувствие населения – за большевиками, и антибольшевистская карта бита.

Газеты в пути, выходящие под строгой военной цензурой, были пустые.

…об удовлетворении иркутян правительством Колчака не могло быть и речи. Тут, наоборот, было резко отрицательное отношение. И оно было таковым почти во всех слоях, не исключая буржуазии: пусть приходит кто угодно, как угодно – только не то, что есть!.. Прекращение гражданской войны, примирение с большевиками – таков был лозунг момента в Иркутске. Выражать открыто такие настроения, при военном положении и цензуре, было, конечно, невозможно.
И вот, при такой атмосфере, 13 ноября чехами был вручён генералу Жанену и представителям остальных «союзников» резкий меморандум. В нём они между прочим заявляли:
«Под защитой чехо-словацких штыков местные русские военные органы позволяют себе действия, перед которыми ужаснётся весь цивилизованный мир. Выжигание деревень, избиение мирных русских граждан целыми сотнями, расстрелы без суда представителей демократии по простому подозрению в политической неблагонадёжности составляют обычное явление, и ответственность за всё перед судом народов всего мира ложится на нас: почему мы, имея военную силу, не воспротивились этому беззаконию». Отсюда был вывод, что, при невмешательстве во внутренние русские дела, чехи являются потворщиками преступлений, и требование как немедленной эвакуации чехов на Восток, так и предоставления им «свободы к воспрепятствованию бесправию и преступлениям, откуда бы они ни исходили.
Документ этот был за подписью Павлу и Гирсы. Документ имел, конечно, чисто дипломатическое значение. Во-первых, чехи чувствовали, что прослойка между ними и наступающей красной амией очень непрочна: белая, правительственная армия уже не представляла собой серьёзной силы, с которой можно было бы считаться; а между нею и чехами, охранявшими железнодорожный путь, были польские и сербские части, на которые чехи смотрели, как на далеко не серьёзную опору. Самим же вести арьергардные бои серьёзного свойства солдаты-чехи отнюдь не были расположены, а принуждать их к этому их командование было бы бессильно, если бы даже хотело. С другой стороны, в Чехо-Славии, только что возродившейся к самостоятельной государственной жизни, дух царил радикально-демократический, во главе её стоял социалист Масарик, и вернуться в Чехо-Славию с именем «антисоциалистов» вождям армии было невыгодно. «Гайда, которого мы признали реакционером, вернётся домой после владивостокских событий демократическим героем, а мы реакционерами? – Нет, этого мы допустить не могли», – так говорили позднее чехи, и в этом – один из ключей к меморандуму. Кличка «реакционеров» была неудобна, а в октябре Иркутская Городская Дума мотивированно отказалась приветствовать чехов по случаю годовщины их республики, обвиняя чехов в расстрелах и бесчинствах при усмирении восставшего населения в железнодорожной полосе. Меморандум, официально опубликованный, имел для чехов значение дипломатического документа исключительно в их собственных интересах. Говорить серьёзно о невмешательстве чехов в наши внутренние дела, само собою разумеется, нельзя было.
Меморандум был опубликован чехами в «Чехо-Словацком Дневнике» и его телеграммах на русском языке. При полной подавленности русской прессы появившийся меморандум был встречен широкими кругами как отзвук их собственных чувств, независимо от источника его выявления, весьма сочувственно.
Экспансивный адмирал Колчак реагировал на меморандум по-своему. Не входя ни в какие сношения с Советом Министров, он телеграфировал генералу Жанену протест против меморандума и требования принять меры к тому, чтобы Чехо-Славия заменила Павлу «представителем, умеющим прилично держаться». По слухам, генерал Жанен сообщил в ответ, что ввиду недопустимого тона телеграммы Колчака он отказывается дать ей ход. Телеграмма Колчака попала, однако, помимо генерала Жанена, в руки чехов, и она подняла в их среде бурю негодования уже лично против адмирала. Уже через несколько дней стало известно, что поезд адмирала подвигается крайне медленно, так как чехи не дают для него паровозов. Дошёл слух, что на одной станции, когда адмирал потребовал лично к себе чешского коменданта по вопросу о паровозе, от коменданта последовал ответ: «среди нас нет людей, умеющих прилично держаться; пусть адмирал подождёт, пока пришлют подходящих людей из Праги».

Настроение населения в отношении правительства ухудшалось с каждым днём.

Много перенесло население Пермской губернии от большевиков и с энтузиазмом встретило сибирскую армию. Но это настроение длилось недолго. Оно скоро перешло в недоверие, даже в ненависть, благодаря исключительно агентам власти. Она страдала дальтонизмом. Вчерашние антибольшевики очутились в тюрьмах; систематически и безнаказанно процветало казнокрадство; шла порка.

Изобразить из Г. Э. Совещания народное правительство не удалось. Не было в нём, и не могло в нём быть надлежащей авторитетности народных представителей. Правительство висело в воздухе…

Вопрос о помощи японцев в борьбе с советской властью был не новым. …японцы явно поддерживали в Чите независимость и самостоятельность атамана Семёнова, что далеко не содействовало Омску, а, наоборот, разваливало его власть…
Им ставилась в вину жестокая расправа с сельским населением, восстававшим в пределах территории железной дороги. Даже лично к адмиралу Колчаку проявлялась особенная враждебность за телеграфный приказ, приписывавшийся ему: «расправляться по-японски», т. е. совершенно уничтожать бунтующие деревни…
Один расчёт власти на эту помощь уже возбуждал население против власти.
Второй реальной силой, на которую власть возлагала надежды, был атаман Семёнов. Адмирал Колчак назначил его… главнокомандующим всеми вооружёнными силами Дальнего Востока. Это сразу подбодрило правые группировки, видевшие в атамане Семёнове более яркое выявление диктатуры, чем в самом адмирале: в Чите военная диктатура была неограниченной, и правые в такую «силу» верили. Но чем приемлемее была Чита для правых, тем одиознее она была для левых: она была для них символом реакции. О читинских порядках ходили самые невероятные слухи, и в отношении Забайкалья не было такого слуха о расправах власти с населением, которому бы не поверили. Особенно славилась Даурия, где полным хозяином был барон Унгерн-Штернберг, о застенках которого создавались прямо легенды.

Эвакуация Омска отразилась на выпуске кредиток: большая часть станков остановилась. А ухудшение положения власти понижало и без того низкий курс рубля. Иркутск, питающийся хлебом и мясом из Манчжурии, особенно сильно ощущал влияние падения курса рубля. Цены на всё росли, кредитных знаков требовалось больше, а их было мало. Правительство выпустило в обращение на правах кредиток билеты выигрышного займа, заготовленные в Америке во время правительства Керенского. Но и этого не хватало. Стали выдавать деньги из Государственного Банка в ограниченных суммах. К политическому недовольству одних прибавлялось всё более и более экономическое недовольство почти всех остальных. Недовольство переходило в открытый ропот.

Как быть дальше? Таков был основной вопрос, поставленный иркутскими земцами. – И они выдвигали положения: во-первых, замену власти новой; во-вторых, прекращение вооружённой борьбы с советской властью и, наконец, связанное со вторым – создание государства-буфера между Японией и Советской Россией, независимого от последней.

23 декабря с разрешения Червена-Водали собрание должно было состояться в городском театре. Гласных собралось человек полтораста: для них был отведён партер. Публика переполняла все ярусы. Особая ложа была занята дипломатическими представителями. Перед самым открытием заседания оно внезапно было запрещено. Командующий войсками генерал Артемьев, ссылаясь на военное положение и на то, что разрешение должно было быть испрошено у него, чего сделано не было, приказал собрание закрыть.
Разошлись совершенно спокойно. Но запрещением собрания наносился удар по Червену-Водали, разрешившему его. Вскрывалось, что Совет Министров, с которым ещё могли вступать в переговоры, фактически совершенно безвластен. Запрещение собрания истолковывалось как «разгон» земцев. Вопрос о путях выхода из положения изымался из области открытых дебатов, а, стало быть, и критики тех или иных путей. Он переносился в область скрытую, в область конспирации, в подполье, куда критике умеренных кругов доступа не было. Левых земцев как бы умышленно толкнули с пути среднего, к которому они звали всех земцев, на путь единения с крайними левыми. И это делали (конечно, бессознательно) в такой момент, когда в Черемхове – угольных копях вблизи Иркутска, питающих топливом железную дорогу и город – только что, 21 декабря, уже произошёл переворот, а попасть туда войскам из Иркутска нельзя было, так как произошла изумительная «случайность»: «ледоходом» был сорван как раз в тот же день мост через Ангару.
События не замедлили и в городе. 24 декабря произошло восстание в отрезанном от города, благодаря отсутствию моста, предместье его, Глазкове, где находится вокзал. Власти в городе бросились арестовывать заговорщиков, что в отношении 17 человек и удалось. Повстанцы ответили со своей стороны арестом высших чинов, живших в Глазкове…
25 декабря стало известно, что власть решила на следующий день начать артиллерийский обстрел Глазкова и предупредила об этом имевших пребывание на путях при вокзале представителей «союзников», которые могли попасть под обстрел, а на это последовал ответ генерала Жанена, что он в таком случае прикажет обстреливать город. Такое заявление генерала, стоявшего во главе всех «союзных» войск, сразу определяло положение: «союзники» больше правительства адмирала Колчака не поддерживали…
Такое отношение «союзников» для меня не было неожиданностью. …Павлу… считал, что карта правительства Колчака бита, и изумлялся, как правительство этого не понимает и само не ищет себе заместителя: «Всюду принято, что правительство само ищет, кому передать власть, раз почувствовало, что не имеет опоры. А у вас, в России, каждое правительство считает ниже своего достоинства уйти раньше, чем его зарежут».

Вечером 27 декабря началось восстание в городе: первым поднял знамя его отряд особого назначения, состоявший при управлении губернией, захватив телеграфную и телефонную станции. На следующий день восставшие перенесли свою деятельность в Знаменское предместье. Толпы любопытных могли наблюдать, как передвигаются цепи повстанцев по направлению к городу. Они были так малочисленны, что только удивлялись, как власть не справится с таким ничтожным противником: было ясно, что власть сама ничем не располагает…
Ряды повстанцев росли за счёт рабочих из предместий. Ряды правительственных войск редели: переходили на сторону повстанцев.
…почти не встречалось местных людей, которые бы определённо сочувствовали правительств
…2 января начались в поезде генерала Жанена переговоры… «Союзники» определённо требуют отречения адмирала Колчака…
Наступает 12 часов ночи 4 января. Известий о возвращении… ведущих переговоры… нет. На улице совершенно тихо. Около часа ночи на нашей улице появляются патрули Политического Центра. Иркутск оказался занятым без сопротивления: правительственные войска ушли из города до окончания перемирия, до окончания переговоров.

Население встретило переворот радостно.

Через несколько дней после переворота… союзниками был выдан Политическому Центру адмирал Колчак.

Политический Центр принял закон о смертной казни за некоторые преступления. И это – эсеры, для которых требование отмены смертной казни было одним из ярких лозунгов до революции!
Постановление о восстановлении смертной казни тем более поразило многих, что дня через два телеграф принёс известие об отмене смертной казни Советской властью.

С каждым днём большевики всё сильнее наседали на Политический Центр, требуя уклона от его программы к большевизму. Надо отдать справедливость эсерам, что в этом отношении они на уступки не шли. Чувствуя, однако, что реальные силы на другой стороне, они заявляли: «не нравится вам, берите власть вы». Это, в свою очередь, не подходило почему-то большевикам, и в таком неустойчивом равновесии дело тянулось до вечера 20 января, когда предложение эсеров передать власть большевикам было внезапно принято последними. Утро 21 января принесло нам прокламацию о передаче Политическим Центром своей власти Революционному Комитету. На следующий день пришла разгадка происшедшего.
Местные большевики получили телеграмму о согласии Москвы признать власть Политического Центра в Иркутской губернии и на восток от неё, а от Политического Центра телеграмма была скрыта. Местные большевики, будучи противниками московского решения, и повели дело так, что телеграмма стала известна Политическому Центру только после передачи им власти, когда было уже поздно.

…неожиданно для всех был расстрелян адмирал Колчак. Я говорю «неожиданно», ибо, по доходившим бесспорно точным сведениям, адмирал импонировал не только членам Политического Центра, но и большевистской комиссии, допрашивавшей его. По всем данным, к адмиралу относились хорошо, с уважением; шла речь о суде над ним в Москве.

В чрезвычайно тяжёлом настроении уезжал я из Иркутска. Кончалось трёхлетие со дня начала революции, и что мы имели? Временное Правительство пало под натиском большевиков, оставшись без всякой поддержки. Учредительное Собрание, Комуч, Директория пали, оставшись также без всякой поддержки. Пало теперь, наконец, правительство Колчака, имея массы определённо против себя и будучи бессильным одолеть ничтожную горсть повстанцев в городе.
Отсюда, конечно, нельзя было делать вывода, что массы стоят определённо за советскую власть: они восставали и против неё. Но зато можно было считать установленным: во-первых, что все происходившие местные восстания, как против советской власти, так и против диктатуры справа, были ответом на становившийся невыносимым произвол, а не во имя какого-либо определённого государственного строя; во-вторых, что массы не желают длительной гражданской войны; в-третьих, что, при прочих равных условиях, большевизм слева находит больший процент поддерживающих его, чем большевизм справа; наконец, что нечего рассчитывать на успех организованной вооружённой борьбы с большевизмом против воли широких масс.




Л. Г. Иванов о Западной Украине и украинских националистах

Из книги Леонида Георгиевича Иванова «Правда о «Смерш».

Хозяйство здешних мест, более полутора столетий входивших в состав Австрии, а затем Австро-Венгрии, было почти исключительно аграрным и, несмотря на привлекательность здешней природы, богатство и неповторимость флоры и фауны, умеренно континентальный, не резкий климат, оставалось крайне отсталым.
Австрийские помещики в свое время садили и метили здесь делянки с ценными деревьями, чаще буком или грабом, присылали управляющего и, грозя местным крестьянам жестокими карами за рубку и потраву, растили лес. Таково было происхождение многих знаменитых прикарпатских лесов. Крестьянам оставалось работать на неудобьях, там же пасти скот, бортничать…
Из населения здесь, помимо украинцев, было большое количество евреев, румын и молдаван, меньше поляков и немцев. Среди украинского населения большое распространение приобрел искусственно и настойчиво привносимый антирусский национализм.
Западный край Руси, Галицкая Русь с раннего Средневековья была на переднем крае борьбы с немецкой, венгерской и османской экспансией. Князь Даниил Галицкий был и остается национальным героем русского народа. Имени его сына Льва обязан своим названием крупнейший город Западной Украины — Львов.
Оуновская идеология внедрялась последовательно и жестоко. Главными ее опорами были безграмотность и забитость народа. Идеология эта звала фактически к изоляции от других народов, особенно соседних, братских. При этом — русские становились «кацапами», украинцы, не разделявшие взглядов оуновцев, — «ехидниками», поляки — «ляхами»…
В малообразованной, местечковой среде национализм расцветал особенно махровым цветом. Сюда почти не доходили книги, ненависть к строю, где нельзя было нажиться, считалась не только хорошим тоном, но и требовалась официально. Керивники (оуновские руководители) и полуграмотные униатские попы рядились в одежды всезнающих учителей и непогрешимых судей.
[Читать далее]
Это отребье нашло хорошее взаимопонимание с гитлеровским режимом, а особенно с германской разведкой — абвером. Замечу, что впоследствии выбитые с Украины гитлеровцы оставили бандеровской УПА (Украинской повстанческой армии) до ста тысяч единиц стрелкового оружия и сотни артиллерийских систем. Около десяти лет после войны здесь продолжалось вооруженное противостояние советской власти и повязанных кровью патриотов «бандеровцев». Противостояние, стоившее сотен и тысяч жизней. Эти отщепенцы живы и сегодня. Пользуясь мутной водой в постсоветской Украине, они повылезали из «схронов» и требуют льгот. Нынешний президент пошел у них на поводу.
Надо ли говорить, что в преддверии войны Германия прикладывала все усилия, чтобы оживить украинский национализм. Обучала молодежь, засылала агентов, вела идеологическую поддержку, помогала деньгами (в том числе фальшивыми, но очень высокого качества), оружием, всевозможными техническими средствами.
В такой сложной, в полном смысле слова боевой обстановке пришлось нам работать накануне войны. В Черновицах, куда я прибыл после окончания школы НКВД, организовывать работу пришлось буквально с нуля. Не было ни кадров, ни агентов, ни даже помещения. Это может показаться смешным, но на первом этапе своей работы мы в качестве конторы или, как сказали бы сегодня, «офиса» использовали помещения черновицкой тюрьмы. Там же, в камерах, в первые недели и спали.
В первое время в УНКВД по Черновицкой области я был назначен помощником оперуполномоченного, а через два месяца уже старшим оперуполномоченным. В конце 1940 года я был вновь назначен с повышением — заместителем начальника отделения СПО (секретно-политический отдел). Отделение это имело в своем составе более 10 человек, и все были старше меня по возрасту.
На отделение были возложены задачи борьбы с еврейскими и украинскими националистами. Работа была боевая, активная. Мы вскрывали сионистские организации, которые вели антисоветскую пропаганду, и главным образом боролись с организацией украинских националистов.
Организация украинских националистов, сокращенно ОУН, встретила нас во всеоружии: активное подполье, подготовленные в Германии агенты и местные жители, согласившиеся сотрудничать с абвером. В большинстве своем эти люди были хорошо вооружены, имели надежную радиосвязь, наработанные и проверенные схемы подрывной и шпионской деятельности, практически неограниченные материальные средства, шедшие к ним с Запада.
Мы же, помимо объективных трудностей первых дней, начала работы на новом, незнакомом и, в некоторой степени, враждебном месте, были связаны известными политическими ограничениями, вытекавшими из договора о «дружбе», подписанного с нацистской Германией.
В первые дни войны оуновцы наносили большой ущерб тем, что перерезали линии связи, тем самым лишая командование Красной Армии возможностей управления войсками. В населенных пунктах из подвалов и чердаков они вели огонь по красноармейцам и советским офицерам. Лично меня в июне 1941 года, как я уже указывал выше, тоже неоднократно обстреливали из стрелкового и автоматического оружия.
Уже после пограничных боев, когда по приказу я вернулся в Черновицы, на шестой-седьмой день после начала войны, к нам поступили данные о том, что в одном из домов на окраине Черновиц скрывается активный член ОУНа, связанный с абвером. Мне было поручено возглавить опергруппу из трех человек и задержать его.
На рассвете на грузовой машине мы выехали для проведения этой операции. Оставив машину метров за триста от дома подозреваемого (чтобы шум мотора не спугнул оуновца), мы осторожно, стараясь быть незаметными, подошли к одиноко стоявшему деревянному дому. Двух сотрудников я направил за дом, на огороды (для перехвата — на случай побега оуновца в этом направлении). Сам пытался войти через главную дверь, которую никто не спешил открыть. В это время я услышал крики двоих моих товарищей:
— Стой! Стой! Стрелять будем!
Я мигом выскочил за дом и увидел метрах в тридцати человека, бежавшего в сторону города. Крикнул товарищам, что нельзя дать ему уйти, и, выхватив маузер, сделал в сторону бежавшего несколько выстрелов. На звуки наших выстрелов из домов стали выбегать местные жители. Тут оуновец решительно развернулся в нашу сторону, выхватил оружие и открыл огонь. Первым же выстрелом он ранил в руку нашего офицера Устименко. Это внесло в наши действия некоторое смятение. Пока я подбежал к раненому и дал команду идти к машине, оуновец миновал нашу цепь и стремительно помчался к лесу. Мы побежали за ним, стреляя на ходу, но, к сожалению, все мимо. Слышу, наш оперработник Мневец кричит мне:
— У меня есть граната! Бросать?
— Конечно, бросай! — крикнул ему я. Гранату эту мы называли, помнится, «мильса».
Мневец сорвал чеку и швырнул гранату вслед бежавшему. Мы по неопытности при броске даже не залегли, а бежали дальше, вперед. Грянул взрыв, мимо со свистом пронеслись осколки, по счастью, никого из нас не задев. Оуновцу повезло меньше. После взрыва он упал и, раненный, стал вести по нам огонь из пистолета. Я велел своим товарищам залечь и вести огонь на поражение.
У меня тогда был маузер. Я выстрелил и увидел, как возле лежавшего взметнулось облачко пыли от моей пули. Выстрелил еще раз, видимо, удачно. Оуновец замолк. Мы, торопясь, подбежали к нему: пуля попала ему в грудь, пистолет лежал рядом, рот раскрыт, глаза закачены, язык высунут, тело бьет озноб — предсмертная агония была короткой.
Я спросил у Колесникова:
— Откуда он выбежал?
Тот отвечал, что из большого сарая, что стоит рядом с домом. Бегом мы вернулись к сараю, быстро осмотрели все помещения и на чердаке, на сеновале, обнаружили высокого дрожащего молодого человека. Обыскали его, но оружия не нашли. Отыскали его позднее в сене, так же, как и боеприпасы, и немецкую радиостанцию «Телефункен».
Спросили у юноши, кто он такой. Отвечает, заикаясь: студент Черновицкого университета, здесь готовится к экзаменам. Все его слова оказались ложью. Убитый нами оуновец был агентом немецкой разведки, а задержанный «студент» — его связником.
В годы войны мне не раз доводилось встречаться с украинскими националистами и вести с ними беспощадную войну. Как я писал выше, именно украинские националисты ранили командующего 1-м Украинским фронтом генерала армии Н. Ф. Ватутина. Ватутин похоронен в центре Киева, и установленный в честь него памятник уцелел, несмотря ни на какие «оранжевые революции».
Украинские националисты были и остаются непримиримым и жестоким противником, но, лишенные поддержки народа, они могут существовать и вести борьбу лишь при активной поддержке хозяев — австрийцев, немцев, а сегодня главным образом американцев.

Василий Галин о «войне за хлеб». Часть II. Временное правительство

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

Временное правительство вводит хлебную монополию уже на третью неделю своего существования – 25 марта. Все излишки зерна и фуража были объявлены государственной собственностью. Монополия на хлебную торговлю привела к новому резкому росту цен на промышленные товары. К лету 1917 г. пуд хлеба стал стоить не более чем одна подкова. «С августа 1917 г. начались крестьянские восстания с требованием национализации земли. Восстания подогрел крупный обман. 6 августа Временное правительство официально объявило, что установленные 25 марта твердые цены на урожай 1917 г. «ни в коем случае повышены не будут». Крестьяне, не ожидая подвоха, свезли хлеб. Помещики же знали, что в правительстве готовится повышение цен, которое и было проведено под шумок в дни корниловского мятежа. Цены были удвоены, что резко ударило по крестьянству нехлебородных губерний и по рабочим». Об этом же пишет и Деникин: «Деревня была обездолена. Ряд тяжких мобилизаций без каких-либо льгот и изъятий, которые предоставлялись другим классам, работавшим на оборону, отняли у нее рабочие руки. А неустойчивость твердых цен, с поправками, внесенными в пользу крупного землевладения вначале, а затем злоупотребление в системе разверстки хлебной повинности, при отсутствии товарообмена с городом, привели к прекращению подвоза хлеба, к голоду в городе и репрессиям в деревне…»
Проведенное 27 августа 1917 г. повышение твердых цен на хлеб привело к новому еще большему повышению предпринимателями цен на промышленные товары и породило новый взрыв недовольства. П. Рябушинский еще в июле 1917 г. предлагал «ввиду неблаговидных действий отдельных предпринимателей, бросающих тень на весь торгово-промышленный класс, привлекать их к суду чести, что должно освободить торгово-промышленный класс от несправедливых и незаслуженных обвинений из-за отдельных проступков его членов». Летом 1917 года были введены твердые цены на уголь, нефть, лен, кожу, шерсть, соль, яйца, масло, махорку и т. д. На потребительском рынке стали исчезать основные товары: мыло, чай, обувь, гвозди, папиросы, бумага. Повсеместно развивалась тенденции к хозяйственной изоляции регионов. Уже в конце весны 1917 года появились запреты на вывоз продуктов из одной губернии в другую, распространению которых способствовал знаменитый приказ министра Маклакова.
[Читать далее]Деникин пишет: «…Официальные нормы, которые были установлены к лету 1917 года – 1 1/2 фунта хлеба для армии и 3/4 фунта для населения. Эти теоретические цифры, впрочем, далеко не выполнялись. Города голодали. Фронтам, за исключением Юго-Западного, не раз угрожал кризис, предотвращаемый обычно дружными усилиями всех органов правительственной власти и советов, самопомощью тыловых частей и… дезертирством. Тем не менее армия недоедала, в особенности на Кавказском фронте. А конский состав армии весной при теоретической норме в 67 фунтов зернового фуража (армия поглощала 390 миллионов пудов сухого фуража в год! – Авт.) фактически падал от бескормицы в угрожающих размерах, ослабляя подвижность армии и делая бесполезным комплектование ее лошадьми, которым грозила та же участь… Только на фронте в ущерб питанию городов ко второй половине июня удалось сосредоточить некоторый запас хлеба».
10 августа 1917 г. генерал Нокс докладывал своему правительству: «1 августа на заседании Исполнительного Комитета Совета Солдатских и Рабочих депутатов министр продовольствия Пешехонов говорил об общем экономическом положении государства. Он сказал, что в мае это положение было очень плохим. Армия имела продовольствия всего на несколько дней; в Москве одно время было муки всего на один день; в Петрограде положение было лишь немного лучше… будущее угрожающее. Главное затруднение происходит от дезорганизации, царящей на железных дорогах, которая к осени грозит катастрофой. Продовольствие северной России не может базироваться лишь на железнодорожном транспорте. Для подвоза должны быть использованы водные пути. Но мысль о железнодорожной перевозке до Волги, по которой можно вести грузы дальше на север на баржах, с тем чтобы затем опять развозить железными дорогами, невыполнима из-за чрезмерной платы, требуемой грузчиками, притом не соглашающимися работать даже по 8 часов в день.
Прежнее правительство зависело от урожая на помещичьих землях, который легко было собрать. Но помещичьи посевы уменьшились вследствие препятствий, чинимых крестьянами. Последние, кроме того, стремятся мешать применению сельскохозяйственных машин. Они требуют предоставления им сбора хлебов при условии уплаты им за это от четверти до трети урожая. Это значит, что большая часть урожая помещичьих земель будет растаскана по избам, и сбор его станет для правительства невозможным. В некоторых губерниях крестьяне отказываются отдавать свое зерно иначе как в обмен на мануфактуру. Селения юго-западной России нуждаются в одежде и металлических изделиях. Министр продовольствия делает героические усилия, чтобы найти нужные для обмена предметы, но сейчас мануфактуру достать в России нельзя нигде. Ограничения в тоннаже препятствуют ее ввозу. Если даже удается собрать некоторое количество товара, то распределение его при царящем беспорядке является делом нелегким. 600 вагонов тканей было недавно отправлено для обмена на Кавказ. 400 из них было «арестовано» в Таганроге, и местные комитеты потребовали распределения содержимого на месте.
Производство сахара будет чрезвычайно сокращено, так как крестьяне силой захватили часть свекловичных хозяйств. Крестьяне делают все возможное, чтобы задержать у себя зерно в надежде, что цены, которые сейчас низки, поднимутся. Вдоль железных дорог нет правительственных складов, и продукты должны отправляться немедленно после их подвоза. Сама же доставка до железных дорог представляет из себя целую проблему. В реквизиции лошадей переусердствовали. Моторизированного транспорта нет. Практически в наиболее хлебных районах железных дорог мало, а простые дороги часто непроходимы весной и осенью. Как раз теперь все перевозочные средства, находящиеся в распоряжении крестьян, заняты жатвенной работой, и никакое зерно к железным дорогам не подвозится. Лошадиный транспорт так ограничен, что зерно не может доставляться с больших расстояний. Отсюда вытекает, что армия и городское население России должны базироваться на узкой полосе земли, примерно в 15 миль по каждую сторону от железной дороги…»
Воззванием от 29 августа Временное правительство констатировало чрезвычайно тяжелое положение страны: правительственные запасы беспрерывно уменьшаются; «города, целые губернии и даже фронт терпят острую нужду в хлебе, хотя его в стране достаточно»; многие не сдали даже прошлогоднего урожая, многие агитируют, запрещают другим выполнять свой долг». Член палаты общин И. Малькольм, путешествовавший по России по поручению Красного Креста, писал: «Серьезность общественного положения страны не может быть преувеличена; положение страны поистине ужасно. Продовольствие и топливо исчезли… Цены на продукты исключительно высокие, и самые богатые слои населения начинают испытывать нужду в продовольствии». В то же время опера и балет были открыты каждую ночь».
Н. Суханов вспоминал, что 16 октября 1917 г. на заседании предпарламента министр продовольствия С. Прокопович заявлял: «Хлебная монополия, несмотря на удвоение цен, в условиях бестоварья оказывается недействительной, и… при данном положении дел для хлебных заготовок придется употреблять военную силу». В том же октябре главный полевой интендант сообщил, что дальнейшее регулярное пополнение запасов, многие из которых приближаются к исчерпанию, он рассчитывать не может. На вопрос, что же будет дальше, он развел руками и сказал: «Голодные бунты». Через 10 дней на заседании министров Временного правительства министр продовольствия категорически заявил, что снабжать продовольствием он может только 6 млн. человек, в то время как на довольствии находятся 12 млн.