August 3rd, 2019

Василий Галин о «войне за хлеб». Часть V. Военный коммунизм: начало

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

Уже в конце 1916 г. города и армия находились на грани голода. Революционные события 1917 г. привели к резкому сокращению поставок товарного хлеба. В 1918 г. ситуация осложнилась тем, что основные зернопроизводящие губернии находились в зоне белогвардейцев и интервентов, а потребляющие, промышленные – в большевистской. Советская Россия оказалась, по сути, отрезанной от традиционной зерновой базы Российской империи. Рост количества товарного хлеба с 1917 по 1920 г. объясняется предпринятыми репрессивными мерами, а затем освобождением зернопроизводящих территорий, сопровождавшимся соответствующим приростом населения; как следствие, среднедушевое потребление хлебов зачастую не только не увеличивалось, а наоборот – сокращалось.
[Читать далее]С. Кара-Мурза совершенно справедливо указывает, что «ни одно правительство не вводит чрезвычайные меры без крайней необходимости, ибо они дороги и вызывают недовольство большей или меньшей части населения. Идя на чрезвычайные меры, правительство тратит свой политический «капитал». Поэтому вопрос стоит так: что вызовет большие по масштабу страдания – применение чрезвычайных мер или отказ от них?» С. Кара-Мурза приводит пример из истории Французской революции. В 1928 г. был издан перевод книги историка Французской революции А. Матьеза «Борьба с дороговизной и социальное движение в эпоху террора» – скрупулезное описание французской «продразверстки». Вот главные ее уроки. Чрезвычайные продовольственные меры во Франции были введены сторонниками экономического либерализма, принципиальными противниками любого государственного регулирования рынка. Значит, дело не в доктринах и не в теориях. Меры были исключительно жесткими. Первым законом предписывалось реквизировать у земледельца лишь излишек урожая. Крестьянину оставляли «семейный запас» (достаточный для пропитания семьи в течение года) и семена для посева. Позднее Конвент специальным декретом отменил семейный запас, и Продовольственная комиссия «превратила все продовольственные запасы республики в общую собственность». Проводились обыски домов и квартир, изымалось почти все продовольствие. Единой для всей страны нормы оставляемого жителям хлеба установлено не было, но она везде была очень мала. Например, в округе Шомон она составляла 1 пуд, то есть 16 кг на жителя, излишек он должен был сдать на военный склад в течение 5 дней. Реквизиции проводились Национальной гвардией и часто сопровождались боями. Были введены хлебные карточки и смертная казнь за спекуляцию. По словам А. Матьеза, результат был таков: «Правительство Робеспьера спасло рабочую Францию от голода».
В своей борьбе за хлеб большевики далеко ушли даже за грань «пролетарской диктатуры» – эта политика получила название «военного коммунизма». В. Ленин писал: «Своеобразный «военный коммунизм» состоял в том, что мы фактически брали от крестьян все излишки и даже иногда не излишки, а часть необходимого для крестьянина продовольствия, брали для покрытия расходов на армию и на содержание рабочих…» Л. Троцкий пишет, что в период так называемого военного коммунизма «хозяйственные задачи советского правительства сводились… главным образом к тому, чтоб поддержать военную промышленность и использовать оставшиеся от прошлого скудные запасы для войны и спасения от гибели городского населения. Военный коммунизм был, по существу своему, системой регламентации потребления в осажденной крепости».
У. Черчилль, оправдывая политику тайных договоров Антанты перед США, философствовал: «Каждый человек имеет право стоять на берегу и спокойно смотреть на утопающего; но если в течение этих долгих и мучительных минут зритель не потрудился даже бросить веревку человеку, борющемуся с потоком, то приходится извинить пловца, если он грубо и неуклюже хватается то за один, то за другой камень».
Даже если следовать моральным принципам У. Черчилля в случае с Россией, не «каждый человек», а «союзники» не просто «спокойно смотрели на утопающего», а стоя на берегу под улюлюканье толпы забрасывали его камнями. Виновен ли в данном случае пловец, что ему пришлось пойти на жертвы ради своего выживания?…
Ллойд Джордж 10 ноября 1914 г. призывал: «Эта величайшая война требует чудовищных усилий и огромных жертв – жертв достоянием и богатством, всем тем, что подразумевается за этими словами. Нельзя участвовать в войне, подобной нынешней, без огромного напряжения всех источников ресурсов нашей страны, а война эта обойдется дороже всех прежних войн». Действительно, с началом Первой мировой войны все страны в той или иной степени были вынуждены уйти от чисто рыночных методов хозяйствования к мобилизационной экономике.
О целях мобилизационной политики говорил тот же Ллойд Джордж: «Настоящая война – война материальной части. Мы воюем с наилучшим образом организованным государством в мире, наилучшим образом организованным как для войны, так и в мирное время… Все решительно, что только может помочь нам справиться с нашими затруднениями и покрыть наши нехватки, все это должно быть мобилизовано так, чтобы можно было наладить производство в кратчайшие сроки наилучших военных материалов в максимальном количестве. Это принесет победу».
Методы мобилизационной политики были очерчены в британском «Законе о безопасности государства». И снова приведем объяснения Ллойд Дорджа, который 3 июня 1915 г. говорил: «Он (закон о безопасности) дает нам полнейшую власть над всеми заводами и фабриками страны. Он позволяет нам требовать выполнения в первую очередь правительственных заказов, то есть заказов самого государства. Правительственные заказы не должны замедляться из-за выполнения заказов частных, как бы важны они ни были. Государственные заказы должны иметь преимущество, ибо иначе не останется страны, для нужд которой вообще стоило бы работать. Мы можем неограниченно распоряжаться всеми заводами как таковыми, можем распоряжаться всеми машинами и станками на них… Почему потребовали мы такие полномочия? Потому, что обладание этими полномочиями сберегает время, которое иначе по необходимости затрачивалось бы на убеждение. Это ограждает нас от любых задержек, которые могли бы иметь место, если бы вам пришлось столкнуться с упрямством, непонятливостью или эгоизмом со стороны того или другого лица, с кем вам надлежит иметь дело». У. Черчилль писал: «В наших руках находились почти все рудники и заводы Британии. Мы контролировали все главные отрасли британской промышленности и фактически управляли ими. Мы регулировали снабжение сырьем. Мы организовывали распределение всех производимых ими готовых изделий. Под нашим непосредственным началом находилось почти пять миллионов человек, и наша деятельность тесно переплеталась со всеми областями экономической жизни страны». Говоря о мобилизации рабочих, Ллойд Джордж указывал: «Мы не можем затрачивать десять месяцев на вербовку великой промышленной армии».
«Законом о защите королевства» вводился государственный контроль за транспортом, заводами, допускалась конфискация любых вещей, строго запрещались стачки, вводился принудительный арбитраж по трудовым конфликтам. В 1915 г. был принят «Закон об обороне Индии», вводивший строжайшую цензуру и учреждавший специальные трибуналы, приговоры которых не подлежали обжалованию. Была введена обязательная воинская повинность, установлен жесткий контроль за уровнем заработной платы и прибылями предпринимателей.
Отличительной особенностью Англии являлся добровольно-принудительный характер введения мобилизационных мер, что помогало сохранить политическую стабильность в стране. Так, выступления Ллойд Джорджа во время войны изобилуют разъяснениями политики проводимой правительством, убеждением и поиском компромиссов, сочетавшимися с прямыми принудительными мерами. Например: «Проводилась кампания за всеобщую экономию – газеты поучали, как из старой шляпы сделать новую, перелицевать одежду и починить обувь. Призывали воздерживаться от роскоши – дескать, стоимость бутылки шампанского равна 5 винтовочным обоймам, а дорогого платья – 4 снарядам».
Столь мягкая мобилизационная политика объяснялась как относительно развитыми демократическими институтами в Англии, так и сравнительно низкой мобилизационной нагрузкой, которую испытывала Великобритания. Ллойд Джордж 28 февраля 1915 г. говорил: «Никто, посетивший наши берега, не заметит, что мы участвуем в том же конфликте и что на изрытых полях Европейского материка… решается ныне на целые поколения вперед не только участь Британской империи, но и судьба всего рода человеческого. Мы ведем войну так, как будто войны совсем нет».
Экономическая теория мобилизационной политики была обоснована Кейнсом в работе «How to Pay for the War», изданной в 1939 г.: «В ходе войны – такой, как идет сейчас, количество товаров, доступных для потребления, должно быть уменьшено… Следовательно, увеличение количества денег в карманах потребителей столкнется с неувеличившимся количеством товаров. Если мы не установим жестких рамок, ограничивающих количество продаваемого и устанавливающих максимальные цены на все предметы потребления, чтобы ничего не оставалось непроданным… остаются две альтернативы. Либо будут найдены меры для изъятия покупательной способности с рынка, либо цены будут расти, пока стоимость доступных для покупки товаров не поглотит возросшие расходы – другими словами, это метод инфляции. Поэтому общий смысл нашего решения должен состоять в пропорциональном полученному доходу изъятии из потребления. Это единственный путь, помимо дефицита товаров и повышения цен, для обеспечения баланса между количеством денег и товаров. Принудительные сбережения могут эффективно послужить этой цели, если они будут существенными…» Кроме того, схема, предложенная Кейнсом, предполагала «обеспечить отложенное потребление за счет послевоенных сборов с капитала… защитить от каких бы то ни было ограничений тех, чей уровень жизни не намного отличается от прожиточного минимума. Это достигается при помощи установления необлагаемого минимума, резко прогрессивной шкалы и системы семейных норм довольствия».
По сути, Кейнс предлагает мягкий мобилизационный план для страны, не ведущей тотальной войны на своей территории; только в этих условиях можно находиться в тех рамках, которые он описывал. Кейнс сам говорит об этом: «Необходимо отметить, что высказанные здесь предложения чрезвычайно мягкие… по сравнению с мерами, принятыми в двух воюющих странах – одной вражеской и другой союзной». И тут же он приводит пример Германии, ведущей тотальную войну и вынужденную мобилизовать практически все свои ресурсы. «Я полагаю, - пишет Кейнс, - что если бы мы хотели бы ввести в нашей стране столь же радикальный контроль общего потребления, какой действует в Германии, мы бы смогли увеличить военные расходы на 50% и, может быть, даже гораздо больше». То есть Кейнс вполне четко определяет, что степень мобилизации ресурсов определяется тяжестью условий, в которых находится государство.
О Франции Кейнс пишет: «Я полагаю, что британское общественное мнение практически не в курсе того, насколько далеко зашел контроль (во Франции)… Рядом декретов… был установлен полный государственный контроль над заработной платой и условиями труда – более жесткий в военных отраслях и более мягкий в остальных… работодателям запрещено выплачивать заработную плату сверх оговоренного уровня… работники не могут увольняться с нынешнего места работы без разрешения, но могут быть перемещены по желанию властей на другое место работы… Кроме того, создан Фонд национальной солидарности, из которого финансируются все связанные с войной расходы в гражданской сфере…
В фонд направляются налоги на сверхприбыль и сборы с заработной платы… Кроме того, приняты жесткие меры для сдерживания стоимости жизни на довоенном уровне, однако удалось избежать нормирования», Тем не менее меры, предпринятые Францией, оказались недостаточными, она даже с поддержкой Англии продержалась во Второй мировой войне всего несколько месяцев. Россия продержалась в непрерывной тотальной войне почти 7 лет (1914-1921 гг.). Для своего выживания она была вынуждена применить такие мобилизационные меры, которых не знала даже Германия.
После публикации серии статей «How to Pay for the War» Дж. Кейнса обвинили в пропаганде социалистических идей. Действительно, модель Кейнса была пропагандой социализма, «военного социализма» – мобилизационной политики, классическим образцом использования которой была Германия. Впрочем, ее методы применялись еще во времена французской революции 1790-х годов – ограничение цен на продовольствие и установление «максимума» заработной платы. Аналогичные меры мобилизационной политики «военного социализма» в той или иной мере использовали практически все страны Европы, участвовавшие как в Первой, так и во Второй мировых войнах.
А что же Россия? В России в отличие от Франции и Англии или Германии и Австро-Венгрии рабочие могли бастовать и требовать повышения зарплаты сколько угодно. Так, в 1916 г. количество бастующих выросло по сравнению с 1915 г. почти в два раза – с 571 тыс. до 1172 тыс. рабочих. Предприниматели, в свою очередь, могли по своему усмотрению поднимать цены, получая сотни процентов сверхприбыли. А Дума, либеральная и социальная общественность спокойно готовили революцию, ведя ожесточенную борьбу против государственной власти. И все это во время войны! «Вопрос об их мобилизации правительством поднимался, но… только развели руками. Потому что такой закон не могли принять без Думы, а все сознавали, что в Думе у него нет никаких шансов на прохождение».
Тем не менее попытки милитаризовать промышленность предпринимались неоднократно, но на деле оставались лишь разговорами. Так, летом 1915 г. Петроградское общество заводчиков и фабрикантов решило «ходатайствовать… о милитаризации рабочих». Спустя несколько дней, 9 июля, оно принимает решение добиваться «всеобщей милитаризации» работающих на войну предприятий через государственные учреждения. По настоянию П. Рябушинского аналогичные требования 6 июля 1915 г. выдвигаются Московским областным военно-промышленным комитетом. Но эти попытки ни к чему не привели.
Заместитель министра военного снабжения Франции А. Тома в мае 1916 г. заявлял русскому премьеру Штюрмеру: «Ваши заводы работают недостаточно напряженно, они могли бы производить в десять раз больше. Необходимо милитаризировать рабочих». - «Милитаризировать наших рабочих! – воскликнул Штюрмер. - Да в таком случае вся Дума поднялась бы против нас». В. Шамбаров по этому поводу справедливо указывает: «Да, действовали вот такие цепочки парадоксов – либералы не давали навести порядок в тылу и сами же обрушивались за беспорядок на царя и правительство. А иностранцы, прекрасно сознающие необходимость наведения порядка, поддерживали и поощряли не правительство, а Думу».
Английский посол Бьюкенен тем временем в начале 1917 г. убеждал Николая II: «…Я заметил, что Россия не исчерпала своих огромных запасов человеческой силы, и что хотя она крайне нуждается в некоторых металлах, но ее минеральные богатства не эксплуатируются надлежащим образом. Не предполагал ли как-нибудь его величество, спросил я, последовать примеру Германии и установить какую-либо форму обязательной для всех вспомогательной службы?» Бьюкенен настаивал на необходимости поддержания «боевой силы русской армии, восстановления порядка внутри страны и применения к войскам в тылу тех же дисциплинарных мероприятий, которые введены на фронте». Американский представитель Джадсон призывал уже Временное правительство навести порядок силой. «Когда в армии нет дисциплины, правительство нигде не может применить силу – ни на железных дорогах, ни на фабриках, ни на шахтах. Отправной точкой наведения порядка, - заключал он, - всегда является восстановление дисциплины в армии».
30 июля 1917 г. претендент на роль «военного диктатора» Корнилов высказал свой взгляд на милитаризацию экономики: «Для окончания войны миром, достойным великой, свободной России, нам необходимо иметь три армии: армию в окопах, непосредственно ведущую бой; армию в тылу – в мастерских и на заводах, изготовляющую для армии фронта все ей необходимое; и армию железнодорожную, подвозящую это к фронту… Для правильной работы этих армий они должны быть подчинены той же железной дисциплине, которая устанавливается для армий фронта».
Идею «прямого огосударствления предприятий» после Февральской революции приветствовали большинство левых партий и экономистов, а также государственных деятелей. Однако реально почти ничего не было сделано. «Главной ошибкой в тыловой работе России являлось, - пишет подполковник Ребуль в статье «Промышленная мобилизация России во время войны», - отсутствие единого руководства и общего плана работы. В Петрограде не было создано того единого центра, который мог бы составить объединенную в одно целое программу; только такая программа может урегулировать работу каждой технической службы, каждого производственного центра в зависимости от степени потребности армии и наличия сырья и полуфабрикатов. Иначе неизбежен полный разнобой в производстве». Н. Головин констатирует «Нужно признать, что по существу дела подполковник Ребуль прав». Временное правительство попыталось осуществить урезанную мобилизационную политику, но «готовившиеся Временным правительством решения о введении всеобщей трудовой повинности выполнять было некому – разрушались не только хозяйственные механизмы, но и государственные структуры в целом».
Шульгин будет оправдываться: «В конце концов, что мы смогли сделать? Трехсотлетняя власть вдруг обвалилась, и в ту же минуту тридцатитысячная толпа обрушилась на голову тех нескольких человек, которые могли бы что-нибудь скомбинировать. Представьте себе, что человека опускают в густую-густую, липкую мешанину. Она обессиливает каждое его движение, не дает возможности даже плыть, она слишком для этого вязкая… Приблизительно в таком мы были положении, и потому все наши усилия были бесполезны – это были движения человека, погибающего в трясине… По этой трясине, прыгая с кочки на кочку, мог более или менее двигаться только Керенский…» Пример из «жизни» Временного правительства приводил министр продовольствия А. Наумов: «Члены Особого совещания ездили осматривать городские холодильники за Балтийским вокзалом. Холодильники в полном порядке. Мясо в них не портилось, но зато кругом были навалены горы гниющих туш. Оказалось, что это мясо, предназначавшееся для отправки в армию. Его, видите ли, негде было хранить. Когда поставщики обращались за разрешением построить новые холодильники, им не давали ни средств, ни разрешения. По обыкновению, министерства не могли между собой сговориться: интендантство заказывало, железные дороги привозили, а сохранять было негде, на рынок же выпускать не разрешалось. Это было так же нелепо, как и многое другое: точно сговорились все делать во вред России… Тысячи пудов мяса, конечно, погибли. То же самое происходило и с доставкой мяса из Сибири: от недостатка и неорганизованности транспорта гибли уже не тысячи, а сотни тысяч пудов. Виновников, конечно, не нашлось, так как один сваливал на другого, а все вместе – на общую бесхозяйственность». И это в 1917 г., когда города, тот же Петроград, уже голодали.
Ситуацию, в которой находилась Россия к середине 1917 г., с военной четкостью характеризовал ген. Деникин: «Ввоз военного материала через Архангельск, Мурманск и в незначительной степени через Владивосток несколько оживился; но в силу трудных естественных условий морских путей и малой провозоспособности Сибирской магистрали и мурманской дороги он не получил надлежащего развития, достигая всего 16% общей военной потребности. Для военного управления было, однако, очевидным, что мы живем лишь старыми запасами, созданными патриотическим подъемом и напряжением страны в 1916 году. Ибо уже к августу 1917 года важнейшие производства военных материалов снизились: орудийное – на 60%, снарядное – на 60%, авиационное – на 80%. Впрочем, возможность продления войны при худших материальных условиях с наибольшей очевидностью доказало впоследствии советское правительство, питающее войну в течение более трех лет в большой мере запасами, оставшимися от 1917 года, частью же – обломками русской промышленности; но, конечно, путем такого чудовищного сжатия потребительского рынка, которое возвращает нас к первобытным формам человеческого бытия».
На следующий день после Октябрьской революции Моррис очертил большевистскую программу госсекретарю: прекращение войны, передача земли крестьянам, разрешение экономического кризиса в стране. Но начались интервенция и Гражданская война, и чрезмерная мобилизационная нагрузка, приведшая к краху русской монархии, Февральской и Октябрьской революциям, еще больше увеличилась, окончательно разорив страну и бросив ее за грань выживания. Л. Троцкий писал: «Бывает, что разоряется отдельный хозяин: град, пожар, пьянство, болезнь и пр. А бывает, что разоряется целая страна. Война хуже града, пожара, болезни и пьянства, ибо все в ней соединено и многократно увеличено. И притом война длилась несколько лет подряд… И вот теперь Россия вконец разорена. Железные дороги разбиты войной вконец. Несколько лет подряд заводы выделывали не паровозы, вагоны и рельсы, а пушки, пулеметы, бронированные поезда. Топливо жгли нещадно, а нового в достаточном количестве не заготовляли. И так во всем хозяйстве. Война требовала расхода во много раз больше, чем в мирное время, а производство против мирного времени уменьшилось во много раз. Отсюда все большее и большее оскудение страны». Об этом же докладывал Британский комитет лорда Эммота: «Летом 1918 г. вспышка гражданской войны, сопровождаемая иностранной интервенцией, вынудила советское правительство перенаправить все свои силы и все остатки промышленного потенциала России на военные цели. При таких обстоятельствах резкий упадок всех отраслей индустрии, не ориентированных на войну, стал окончательным… С лета 1918 г. все силы и руководящая деятельность большевистских лидеров были сосредоточены на успешной кампании против Юденича, Деникина и Колчака, в то время как нуждами гражданского населения вынужденно пренебрегали ради нужд армии». Радикальность складывающейся ситуации требовала радикальности принимаемых мобилизационных мер, которые были реализованы в политике «военного коммунизма», далеко ушедшей даже от принципов «диктатуры пролетариата».







Л. Г. Иванов о работе «Смерш»

Из книги Леонида Георгиевича Иванова «Правда о «Смерш».

Побеседовав накоротке со своими людьми, я уже мог знать, кто вынашивал изменнические или дезертирские намерения, каково вообще моральное состояние личного состава и т. д. По этим данным давалась соответствующая информация командиру и комиссару батальона для принятия необходимых мер, если в этом была нужда.
Если кто-то вынашивал изменнические намерения с целью бегства к противнику, то этого человека убирали с переднего края и переводили в тыл батальона, чтобы не допустить измены.
Одно время ко мне стали поступать сведения, что группа солдат умышленно стала говорить о побеге к немцам, с тем чтобы по моей информации их перевели в тыл и они остались бы живы. Поэтому в подобных случаях приходилось основательно разбираться и настойчиво, разными путями перепроверять первоначальные сведения.

Вспоминается случай, произошедший в Зимовниках. В этом известном впоследствии селе мы остановились на ночлег. И вот среди ночи в село въехал мотоциклист в немецкой форме, с бляхой и медалями на груди. Моя группа сразу его задержала. Оказалось, это русский, предатель, уроженец Зимовников, уже более полугода воюющий за немцев. Думая, что Зимовники заняты немцами, прибыл повидаться с родственниками. При нем помимо документов и оружия нашли несколько страшных фотографий. На одной он стрелял в человека в советской форме, на другой держал за ножку маленького ребенка, намереваясь ударить его об стенку. Хотел покрасоваться в родном селе, но поспешил. Я отрядил часовых, нашел крепкий сарай и велел стеречь гада. Под утро ко мне подходят бойцы, переминаются с ноги на ногу и смущенно говорят, что видели те фотографии, виноваты, но уж больно наглый оказался гад, сопротивлялся, хотел бежать, и они зарубили его саперными лопатками. Никаких замечаний тогда я им не сделал. В степи было тревожно.
Впоследствии, предупредив ребят, я сообщил об указанном случае в прокуратуру армии. Ведь фактически это был самосуд. В прокуратуре просил учесть сложную обстановку, в которой мы тогда находились, с самой лучшей стороны рекомендовал бойцов. Дело, к нашей радости, заведено не было.





З. Ю. Арбатов о Екатеринославе в годы революции и Гражданской войны. Часть I

Из книги Зиновия Юрьевича Арбатова «Екатеринослав 1917-22 гг.».

В большом губернском городе Екатеринославе… февральскую революцию сделали люди, приехавшие утренним поездом из Харькова.
Они привезли вечерние выпуски газеты «Южный край», в которых сообщалось, что император Николай II отрёкся от престола в пользу Михаила Александровича. Сообщение это, сейчас же перепечатанное местными газетами, вышло экстренным выпуском и было встречено населением с воодушевлением и радостью…
Тогда же было решено всю полицию изолировать и профильтровать с тем, чтобы рядовых полицейских выпустить, а в чём-либо провинившихся арестовать и предать суду.
Полицейские были загнаны в большой зал театра «Колизей», а один из приставов, Борис Красовский, заподозренный в провокации, был заключён в тюрьму.

Когда стало очевидно, что монархия провалилась и что Временное Правительство как будто и в самом деле является властью, тогда, к концу первой половины марта, во многих учреждениях потихоньку и осторожно стали снимать и прятать на чердаки царские портреты.
Полицейские обязанности, вплоть до работ по делам уголовного розыска, взяли на себя студенты-юристы.
[Читать далее]
О провинции никто не заботился. Все эти маленькие уездные Александровски, Павлограды и Бахмуты жили своей отдельной жизнью; как-то по-своему переделывали житейские формы на новый революционный лад; забытые центром, лишённые авторитетной и определённой власти уезды быстро катились к самой страшной анархии.
Всякий уезд, каждая волость создавали для себя особые им выгодные законы.
Губернская власть, занятая собственными заботами и, в свою очередь, не получавшая никаких указаний из Петрограда, распространяла свои действия и мероприятия только в масштабе губернского города и всё видимо катилось к пропасти.
В Городской Думе, состоявшей из выборных различных политических партий, происходила ожесточённая грызня и борьба между фракциями и секциями, правыми и левыми… Деловые вопросы оставались без движения или тонули в политических спорах, а вражда партий с каждым днём всё более и более обострялась…

…когда как-то осенью Керенский исчез, в Екатеринославе с поразительной быстротой и неожиданностью объявился Временный Революционный Штаб…
Заняв большой особняк князя Урусова, Революционный Штаб… сразу взялся за реквизиции, аресты и расстрелы.
От населения внимание Штаба было случайно отвлечено объявившимся в одно время с Революционным Штабом Штабом анархистов. Потом выплыл какой-то штаб украинцев, и всё свелось к тому, что в течение нескольких месяцев с более или менее продолжительными перерывами на улицах города происходили ружейные и пулемётные перестрелки: то между Революционным Штабом рабочих и украинцами, то между анархистами и рабочими, а к Рождеству вспыхнула общая свалка, и по всему городу летали пули и трещали пулемёты…
Воспользовавшись общей свалкой, Махно, грабивший тогда только маленькие уездные города, решил побывать и в «губернии».
Подойдя к пос. Амур, Махно открыл пулемётный огонь по железнодорожной части города, и так как никто ничего не знал о новом участнике боя, то произошло замешательство, и каждая сторона, участвовавшая в бою, сократила свои боевые действия…
Когда махновцы в числе около трёхсот человек вошли в город и каждого встречавшегося на улице тут же без всяких расспросов расстреливали, все участники уличного боя попрятались.
И по городу весь день первого января восемнадцатого года разгуливали махновцы…
Спешивший на поддержку дравшихся украинцев полковник Самокиш ворвался в город со стороны Горяиново во главе около пятидесяти всадников и большую часть махновцев перебил. К вечеру большевики, разобравшиеся в боевой обстановке, снова выступили и добили остатки махновской шайки и отряд Самокиша…
В короткие от боевых столкновений перерывы рабочий Аверин сорганизовал свой новый коммунистический Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и, взяв у украинцев штурмом дом бывший губернатора, загнал туда пару десятков смущённых и недоумевавших депутатов-рабочих, выпустив тогда же приказ о полном подчинении Революционного Штаба всем распоряжениям Совета.
Но анархисты не унимались; украинцы затаили чувство мести, и к концу января снова вспыхнули уличные бои.
Оперировавший тогда в Харькове Антонов, расстрелявший там же на седьмом пути харьковского вокзала губернатора Кошуру-Массальского, присылал Екатеринославу подкрепления… и казалось, что вот-вот Временный Революционный Штаб Аверина окончательно раздавит и анархистов, и украинцев. Но в Екатеринослав неизвестно какими путями из совершенно отрезанного Киева прибыл Центральный Исполнительный Комитет Украинских Коммунистов, носивший сокращённое название «Цикука». Заняв одну из больших зал Английского клуба, Цикука… занялась примирением враждующих партий. Председатель Цикуки, Мирон Трубный… из Штаба Аверина вёл переговоры с украинцами; из Штаба анархистов кто-то вёл мирные переговоры с Штабом Аверина, а загнанные Авериным в Совет рабочие уныло болтались по просторным комнатам губернаторского дома, унося домой, от нечего делать, попадавшиеся под руки мелкие вещи…
Лежавший на полу большой текинский ковёр был миролюбиво разрезан на равные части, и каждый из депутатов отнёс домой по куску ковра.
Но как-то в апреле, как раз в тот день, когда все партии пришли к соглашению и почти безоговорочно решили подчиниться власти Совета, на Чечелевку, окраинную часть города, упал и разорвался шестидюймовый снаряд…
Когда треск пулемётного и частого оружейного огня донёсся до города, все Штабы исчезли… а на рассвете по центральной улице города уверенно и грузно шагали роты немецких солдат.
К утру в помещении рабоче-крестьянского совета, как ни в чём не бывало, работала немецкая комендатура, и по телеграфным столбам немецкие солдаты спокойно проводили телефонные провода.
Никто ничего не понимал.
Выяснилось, что сейчас город под властью Петлюры.
…дня через два появились в городе какие-то странные люди в цветных широких шароварах, ярких кафтанах, разговаривающие на ломаном русском языке, но делавшие вид, что русского языка совершенно не понимают.
На город немцы наложили контрибуцию в триста тысяч рублей; созванная Дума контрибуцию разложила на население.
Со второго дня прихода немецких войск начался сбор военнопленных немцев, австрийцев и турок. Незначительное количество пленных немцев и турок, тысячи пленных австрийцев… были переписаны, отправлены в баню и… уехали домой.
Отдельные единицы из пленных уклонились от возвращения на родину, так как во время пребывания в городе различных штабов занимали там какие-то посты и, производя реквизиции и аресты, не забывали о чёрном дне и о «грядущей старости». Чувствуя возможность повторения условий, при которых снова могут возникнуть Штабы, эти пленные… ушли в подполье, скрываясь и проживая под чужими документами.
Не успели мы порядком познакомиться с новой петлюровской властью, как опять люди, приехавшие пароходом из Киева, привезли нам новую революцию и, кисло радуясь, поздравляли нас с новым покровителем гетманом Павло Скоропадским. И тут же показали манифест гетмана, в котором он называл нас «своим народом».
В городе всё осталось по-прежнему: те же немецкие войска; та же немцами поставленная старая полиция… потом пошёл первый поезд на Харьков, и тогда только мы узнали, что Россия кончается за Харьковом – там, где начинается Белгород…
Курск, Орёл, Тула, Москва и Петербург остались за границей.
И столицей нашей стал Киев.
Пока в Киеве Суозиф (Соед. Укр о-во заводчиков и фабрикантов) сокращал права Протофиса (Союз Пром., Торг., Фин. И Сельск. Хоз.), а Протофис пытался совсем уничтожить Суозиф, украинское крестьянство, избиваемое помещиками и гетманскими приказными (нечто вроде полицейских урядников), потихоньку пускало скорый поезд под откос или убивало несколько немецких солдат…
Потом пробравшийся в Киев представитель красной России Раковский ожесточённо торговался с гетманскими министрами о границах… а тем временем на украинской границе Дыбенко накоплял красные части…
Вспыхнула революция в Германии. Под развалинами Вильгельмовского трона погиб и гетман Скоропадский. Появился снова Петлюра, но уже с Директорией.
Обезоруженные петлюровцами, опечаленные событиями на родине, уныло пробирались с Украины в Германию остатки немецких войск.
И в Екатеринославе опять появились анархисты; выползли из подполья большевики и ночью, крадучись в сторону Александровска, вышел из города начавший формироваться восьмой офицерский корпус.
Раковский продолжал свой торг с Петлюровской Директорией, а Дыбенко по стопам откатывавшихся германских войск вошёл в Харьков, занял Лозовую, придвинулся к Синельниково и в начале января уже девятнадцатого года занял Екатеринослав.
После пёстрых шаровар петлюровских «добродиив», умудрившихся из Воробьёвых стать Воробьцами, а из Петровых перекраситься в Петренковых; после Цикуки с одноглазым Мироном по улицам города стройными рядами прошли русские люди, в русских шинелях, с русскими винтовками на плечах, громко и заливчато распевая «Соловья».
А впереди советских рот нормальным пехотным шагом шли наши русские поручики, капитаны, усталые и мрачные.

Появившиеся в городе русские солдаты, старые солдатские песни дали несколько минут отдыха после насильственной и принудительной украинизации…

В город стали проникать слухи о том, что идёт генерал Деникин с миллионной Добровольческой армией… что за Деникиным идёт всё казачество и несколько корпусов чернокожих стрелков.
…были вырыты какие-то канавы, в которые никто не садился, и, когда через головы копавших окопы большевики послали первый орудийный залп в сторону предполагаемого противника, настроение поднялось, и все были уверены в том, что ещё час, ещё два и вот-вот покажутся освободители, борцы за право, борцы за закон, борцы за Великую Россию…
К часу дня по городу, озираясь по сторонам, разъезжали казаки…
Лёгкой рысью проносились по широкому проспекту сотни казаков; добродушные улыбки кубанцев, загорелые лица офицеров, часто мелькавшие беленькие георгиевские кресты и бесконечный восторг, неимоверное счастье освобождённых людей…
Никаких вопросов добровольцам никто не задавал, и у всех была в душе одна скрытая молитва, а в мозгу одна опасливая мысль: «только бы устояли… только бы не откатились, только бы не отошли… только бы довели своё святое и великое дело до счастливого конца».
В тот же день к вечеру, когда по проспекту тянулись тачанки с пулемётами и обозы, по городу был расклеен приказ коменданта о присоединении Екатеринославской губернии к территории Добровольческой армии, о восстановлении полностью права собственности и о введении в действие всех прежних законов Российской империи и о смертной казни на месте за бандитизм.
Но наутро другого же дня восторженность сменилась досадным недоумением… Вся богатейшая торговая часть города, все лучшие магазины были разграблены; тротуары были засыпаны осколками стекла разбитых магазинных окон; железные шторы носили следы ломов, а по улицам конно и пеше бродили казаки, таща на плечах мешки, наполненные всякими товарами…
Мануфактура, консервы, бутылки вина, обувь, коробки мыла, туалетные зеркала, галстуки, всё это, не забранное и испорченное, валялось тут же на тротуарах, создавая полную картину настоящего погрома…
Вышедшие с утра на улицу люди поспешили обратно по домам, и весь день по городу бродили тёмные люди, водившие за собой кучки казаков и указывавшие им наиболее богатые магазины.
Грабёж шёл вовсю…
К обеду разнеслась весть о приезде генерала Шкуро, и улицы снова наполнились толпой.
Увидев молодого генерала, идущего впереди бесконечной ленты конных войск, толпа забыла печаль прошлой ночи…
Прилив твёрдой веры и новые надежды охватили исстрадавшихся людей.
Генерала забрасывали цветами; молодые и старые женщины, крестясь и плача, целовали стремена принесшего освобождение генерала.
И впервые после трёхнедельного молчания зазвонили церковные колокола…
Шкуро, устало покачиваясь в седле, смущённо улыбался; к его простому, загорелому лицу как-то не шли ярко-красные генеральские лацканы, и ещё вчера никому не известная фамилия Шкуро сегодня стала ореолом освобождения и надеждой на восстановление Родины…
А вечером, когда счастливая и утомлённая толпа разбрелась по домам, на улицах опять появились кучки казаков, принявшиеся за продолжение погрома и грабежа ещё сохранившихся магазинов.
В гостинице «Франция» расположилась приехавшая вслед за Шкуро добровольческая контрразведка.
И началось хватание людей на улицах, в вагонах трамваев, в учреждениях… Арестовывали по самым бессмысленным доносам; загоняли в одну общую большую комнату и держали по несколько дней без допроса и даже без какой-либо записи…
Когда арестовали несколько видных в городе присяжных поверенных и одного товарища прокурора окружного суда только на том основании, что какая-то баба узнала их на улице и сказала казаку, что они при большевиках в каком-то учреждении в чём-то ей отказали, тогда общественные круги зашевелились.
Продолжавшиеся беспрерывно грабежи, совершенно произвольные аресты заставили видных в городе лиц обратиться лично к генералу Шкуро с просьбой принять меры к устранению этих явлений, так омрачающих велико-радостные дни…
Генерал, улыбаясь, сперва остановился на том, что грабят не его казаки, а казаки группы генерала Ирманова, но увидев недоумевающие и удивлённые лица стоявших перед ним общественных деятелей, находчиво и убедительно, как бы не без оснований, сказал:
«Господа! О таких вещах сейчас ещё не время говорить… Екатеринослав – ещё фронт, и если нам придётся на некоторое время изменить линию нашего фронта, то вы можете снова очутиться в районе большевистского фронта… Этого, господа, забывать не следует!..»
Линия фронта не изменялась, а грабежи росли и перенеслись на частные квартиры. По ночам раздавались отчаянные крики подвергавшихся ограблениям.
Отправилась делегация к генералу Ирманову, и старый вояка, сидя засыпавший в кресле во время докладов своего адъютанта, сослался на свою в этом деле беспомощность, отмечая, что борьба с уголовными преступниками не входит в его чисто военные обязанности, а лежит на обязанности полицейских властей.
Когда же генералу было указано на то, что грабителями и уголовными преступниками являются казаки подчинённых ему же частей, он удивлённо, старчески-дряхлым голосом произнёс:
«Да неужели?.. Вот канальи!..» – и по его лицу скользнула счастливая отеческая улыбка…

Тем временем в город приехал губернатор Щетинин…
К частым дневным и ночным грабежам добавилось ещё колоссальное пьянство; казаки случайно открыли местонахождение двух огромнейших складов вина Мизко и Шлапаковых.
И круглые сутки весь гарнизон тащил из погребов вино в бутылках, вёдрах, напиваясь до полной потери сознания.
Большевики, не так далеко отогнанные от города и имевшие много своих людей в городе, получив сведения о повальном пьянстве, с двух сторон повели наступление на город…
Поднялась невообразимая паника… Пьяные казаки дико летали по городу, нанося удары саблями редким прохожим, случайно встречавшимся им на пути…
Губернатор Щетинин первый на автомобиле из города бежал, и только случайно имевший трезвых людей полковник Растягаев бросился на большевистскую пехоту…
В самом городе и на окраинах были пойманы большевистские комиссары: здравоохранения Гурсин, секретарь губернского партийного комитета Эпштейн, - со свежеоторванной снарядом ногой, и командир 59-го железнодорожного советского полка, капитан царской армии, Трунов.
Этих трёх пойманных доставили в комендатуру, и комендант города, молодой есаул, отдал приказ: «Всех трёх тут же и сейчас повесить!»
На бульваре, против гостиницы «Астория», среди движущейся оживлённой толпы, казаки поставили приговорённых и за отсутствием верёвок сорвали с бульварной ограды несколько кусков толстой проволоки и закинули на суки деревьев три петли.
Бледный Гурсин первый надел на себя петлю; один из казаков ударил его по ногам, и он соскользнул с невысокого столбика, тяжело опустившись книзу… Что-то глухо хрустнуло…
Эпштейн, прыгая на одной ноге, оставляя после себя следы капавшей с оторванной ноги крови, добравшись до дерева, зашатался, взмахнул руками и, что-то прохрипев, замертво упал. Он правильно рассчитал время, приняв дозу яда; но казаки, матерно ругаясь, спокойно подняли труп с земли и, просунув мёртвую голову в петлю, сильно за ноги потянули к земле охладевшее тело…
Трунов без тужурки в одной нижней несвежей рубашке большими шагами ходил в тесном кругу обступивших его казаков.
Когда тело Эпштейна безмятежно повисло в проволочной петле, Трунов поднял руку и, взведя глаза к небу, хотел перекреститься… Но крепкий удар стоявшего вблизи казака отвёл руку Трунова.
«Собаке – собачья смерть!» - злобно проговорил казак, и Трунов, не посмотрев на казака, спокойно влез головой в проволочную петлю…
Улица опустела…
Только к вечеру из подворотен стали выглядывать любопытные.
Трупы висели целую ночь и только к полудню другого дня казаки стали ловить на улице бородатых евреев, заставляя их снять с петли висевшие трупы.
А спустя день на Троицком базаре какая-то баба указала казакам на каких-то трёх простых людей, будто что-то у неё во время большевиков реквизировавших, и казаки сейчас же вынесли всем трём смертный приговор.
Тут же на перекладинах навеса были заброшены три петли и совершенно растерявшимся и ничего в те минуты не понимавшим людям было предложено: либо в петлю, либо быть зарубленными шашкой…
Ни нечеловеческий рёв, поднятый бабами и всем базаром, ни клятвы попавших в несчастие людей о их невиновности ни к чему не привели, и когда одним размахом саблей голова одного из несчастных покатилась по мостовой, забрызгав вблизи стоявших горячей кровью, оставшиеся два, перекрестившись, покорно полезли в петлю…
Трупы висели два дня, а изрубленный саблей был во многих местах обкусан крысами…
Только на третий день подъехала телега и куда-то трупы увезла.
Повешенные оказались жителями загородной слободки, никогда «ни в чём дурном не замеченные» и занимавшиеся штукатурными работами…
Город, являвшийся центром одной из богатейших русских губерний, был в полном распоряжении пьянствовавших казаков; грабежи не прекращались.




Василий Галин о «войне за хлеб». Часть VI. Военный коммунизм: окончание

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

Теоретическое обоснование «военного коммунизма» дал Ленин: «Пролетариат берет свое оружие у капитализма, а не «выдумывает», не «создает из ничего». «Германский империализм, представляющий в настоящее время наибольший прогресс не только в военной мощи военной технике, но и крупной промышленной организации в рамках капитализма, ознаменовал, между прочим, свою экономическую прогрессивность тем, что раньше других государств осуществил переход к трудовой повинности». Ленин указывал, что необходимо перенять опыт Германии, придав ему, естественно другое классовое содержание. «А что такое государство? Это организация господствующего класса, например, в Германии – юнкеров и капиталистов. Поэтому то, что немецкие Плехановы (Шейдеман, Ленч и др.) называют «военным социализмом», на деле есть военно-государственный монополистический капитализм или, говоря проще и яснее, военная каторга для рабочих, военная охрана прибылей капиталистов. Что такое трудовая всеобщая повинность? Это шаг вперед на базе новейшего монополистического капитализма, шаг к регулированию экономической жизни в целом по известному общему плану, шаг к сбережению народного труда, к предотвращению бессмысленной растраты его капитализмом. В Германии юнкера (помещики) и капиталисты вводят всеобщую трудовую повинность, и тогда она неизбежно становится военной каторгой для рабочих… Но возьмите то же самое учреждение и продумайте значение его при революционно-демократическом государстве. Всеобщая трудовая повинность, вводимая, регулируемая, направляемая Советами рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, это еще не социализм, но это уже не капитализм. Это – громадный шаг к социализму, такой шаг, что при условии сохранения полной демократии от такого шага нельзя уже было бы без неслыханных насилий над массами уйти назад, к капитализму».
[Читать далее]Л. Троцкий по этому поводу писал, что «военный коммунизм» составлял героическую параллель «военному социализму» капиталистических стран. Германский представитель Г. Штреземан в начале 1918 г. выступал сторонником советско-германского союза, заявляя, что русский большевизм – просто плохая копия германской экономики военного времени. Л. Юровский в 1928 г. справедливо объяснял отличия «военного коммунизма» от «немецкого военного социализма» слабостью российского капитализма, традициями абсолютной власти и местной «общинности». Но, с другой стороны, Германия никогда в своей истории не выносила мобилизационную нагрузку такой величины, как Россия в 1919 г. Германия капитулировала раньше. Это позволяло ей сохранять первоосновы капиталистических отношений, которые в России были почти полностью разрушены в 1917 г.
Принципы «военного коммунизма» включали в себя распределение продовольственных и промышленных товаров по карточкам – по фиксированным низким ценам или бесплатно (в конце 1920 – начале 1921 года даже отменялась плата за жилье, электроэнергию, топливо, за пользование телеграфом, телефоном, почтой, медикаментами и т. д.). Вводится всеобщая трудовая повинность, а в некоторых отраслях (например, на транспорте) – военное положение, так что все работники считаются мобилизованными. Все трудоспособные и неработающие от 16 до 55 лет обязаны были встать на учет в отделах распределения рабочей силы и были обязаны работать там, где им прикажут. Эта обязанность провозглашалась в январе 1918 г. «Декларацией прав трудящегося и эксплуатируемого народа», а позже была включена и в Конституцию РСФСР 1918 г. К концу 1918 г. стало обычным делом объявлять о призыве рабочих и специалистов различных отраслей на государственную службу, как это делалось с набором в Красную Армию. С этого момента они подпадали под юрисдикцию военного трибунала.
Для управления промышленностью было создано более 50 отраслевых главков, получивших фактически абсолютные полномочия. На предприятиях была введена военная дисциплина и единоначалие, не допускалось никакой хозяйственной самостоятельности, а все решения принимались директорами только после согласования с главками. На предприятиях применялась уравнительная система оплаты труда: если в 1917 г. заработная плата у высококвалифицированного рабочего была в 2,3 раза выше, чем у чернорабочего, то в 1918 – в 1,3 раза, а к 1920 году – всего в 1,04 раза. В годы «военного коммунизма» был введен запрет на забастовки рабочих. Свободные профсоюзы превратились, по существу, в государственные организации.
Но как заставить людей работать в этих условиях? Ответ дал В. Ленин: «Хлебная монополия, хлебная карточка, всеобщая трудовая повинность является в руках пролетарского государства, в руках полновластных Советов самым могучим средством учета и контроля… Это средство контроля и принуждения к труду посильнее законов Конвента и его гильотины. Гильотина только запугивала, только сламывала активное сопротивление. Нам этого мало. Нам надо не только запугать капиталистов в том смысле, чтобы чувствовали всесилие пролетарского государства и забыли думать об активном сопротивлении ему. Нам надо сломать и пассивное, несомненно, еще более опасное и вредное сопротивление. Нам надо не только сломать какое-либо сопротивление. Нам надо заставить работать в новых организационных государственных рамках. И мы имеем средство для этого… Это средство – хлебная монополия, хлебная карточка, всеобщая трудовая повинность… От трудовой повинности в применении к богатым власть должна перейти, а вернее, одновременно должна поставить на очередь применение соответствующих принципов (хлебная карточка, трудовая повинность и принуждение) к большинству трудящихся рабочих и крестьян… Следует добиваться подчинения, и притом беспрекословного, единоличным распоряжениям советских руководителей, диктаторов, выбранных или назначенных, снабженных диктаторскими полномочиями…»
Это выражение Ленина стало поводом для различных спекуляций. Так, А. Грациози пишет: «Суть ленинского плана заключалась в обеспечении любой ценой «хлебной монополии», т. к. без нее невозможно было превратить в рабов двухсотмиллионное население огромной страны». На самом деле «хлебная монополия» была инструментом мобилизационной политики (милитаризации труда), которой придавалось организационное – идеологическое содержание. В чистом виде карточная система распределения продовольствия – «хлебная монополия» и «всеобщая трудовая повинность» – были введены во время Первой и Второй мировой войн почти во всех, даже самых «демократических» странах Европы, в том числе в Англии и Франции.
Тезисы Л. Д. Троцкого о переходе ко всеобщей трудовой повинности, о мобилизации индустриального пролетариата и милитаризации труда, о трудовых армиях появились в декабре 1919 г. Троцкий утверждал: «Хозяйственное положение страны требует перехода к всеобщей трудовой повинности и к широкой мобилизации рабочей силы, главным образом, крестьянской рабочей силы». «…Нужно честно и открыто констатировать перед всей страной, что наше хозяйственное положение в сто раз хуже, чем было военное положение в худшие моменты… Стало быть, необходимы принудительные меры, необходимо установить военное положение в известных, строго определенных ударных областях, нужно провести там учет, мобилизацию, применить там трудовую повинность в широких размерах». «Как мы поступили для создания Красной Армии? Она была вначале партизанскими отрядами или сборищами сырых рабочих сил, а мы милитаризовали рабочих, мы собирали рабочих на собрания и говорили им: «Мы стоим перед опасностью, угрожающей гибелью. От вас, передовые рабочие, зависит внести в эти массы сознание готовности умереть или победить». Эти передовые рабочие, милитаризовавшие самих себя, милитаризовали крестьян и повели их в бой». IX съезд партии в апреле 1920 г. окончательно утвердил принципы «военного коммунизма» как новой основы хозяйственное строительства.
Троцкий развернуто обосновывал свои тезисы: «Самым опасным фронтом теперь является наш хозяйственный фронт. Здесь опасность повсюду – и в виде голода, и в виде холода, и в виде эпидемий и т. д. Эта опасность больше деникинской. Она требует напряжения всех сил страны. Главной задачей прежде всего является организация продовольственного фонда, который мы в ближайшие месяцы должны создать. Главным рычагом здесь является опять-таки рабочая сила. А затем – транспорт. Вопрос транспорта – это вопрос жизни и смерти Республики. Во многих областях, где должны были бы работать машины, мы будем вынуждены применить живую силу. Мы должны собрать сырье, продовольствие, топливо, подвезти все это к станциям, городам по железным дорогам, гужом, а где нужно – и на спине…
Вопрос о рабочей силе. Здесь положение наше хуже, чем в отношении технического машинного оборудования нашей промышленности. Революция и гражданская война явились величайшими расхитительницами живой квалифицированной рабочей силы. Прежде всего потому, что революция опирается на верхи, на наиболее интеллигентные слои рабочего класса, на наиболее квалифицированных рабочих. Строительство советского аппарата шло за счет этого слоя. Военное строительство шло также за счет лучших элементов рабочего класса. Часть рабочих ушла в деревню. Тов. Рубинштейн, обследовавший Коломенский завод, указывает, что значительная часть квалифицированных рабочих ушла в спекуляцию. Тот же инженер Кили утверждает, что, по его наблюдениям, на нескольких металлургических заводах действительный и фактический прогул составляет 50%, тратится же энергии рабочего на разыскание себе личными индивидуальными усилиями пищи – психической и физической энергии – около 80%…
Мы брали работников из производств, из управлений и посылали их в полки и роты – там они погибали и учили других погибать и тем спасали положение. Необходимо не меньше энергии, самоотвержения и энтузиазма, чтобы преодолеть голод и продовольственную разруху, и важнейшим фактором, который будет иметь не меньшее значение, явится принудительное общественное питание, организованное при больших заводах. Мы будем устраивать столовые при заводе, упраздняя колоссальное расхищение энергии. Иначе мы продовольственного вопроса не разрешим, ибо нельзя ссылаться на то, что Наркомпрод не дает продовольствия, а Наркомпроду не дает Наркомпуть, а Наркомпути – сормовские и др. заводы. Тут круговая порука. Стало быть, основной наш лозунг для ближайшего периода – это «Пролетарий, назад, к станку, из армии, из советских учреждений, из правлений Гомзы, из деревень, из рядов спекулянтов!…» С вопросом организации рабочей силы связан вопрос о демобилизации военного аппарата. Систему демобилизации и методы нужно вырабатывать не тогда, когда армия завершает свое дело, а когда она в полном развитии и достигла максимума своей численности». В октябре 1920 г. в «трудовых армиях» состояло 160 тыс. человек.
Наглядный урок «военного коммунизма» дает пример железнодорожного транспорта. «В 1916 году паровозный парк уменьшился на 16%, а парк товарных вагонов – на 14%. Бессистемно использовавшиеся дороги не справлялись с перевозками, в то время как протяженность путей возросла. За войну было построено 3,3 тысячи километров новых железнодорожных линий и 2,8 тысячи находились в постройке. Для обслуживания непосредственно фронтов было сооружено 2,2 тысячи километров полевых железных дорог облегченного типа и еще 600 километров строилось. Не доставлялись в срок не только военные грузы, но и продовольствие». Помощник главного интенданта генерал Богатко констатировал: «Вследствие нарушения правильного транспорта нельзя было подать топливо, сырье, вывезти заготовленные предметы снабжения и т. д. Все это вызывало недостаток предметов первой необходимости в стране, дороговизну… Вследствие этого нельзя было перебросить находившиеся в изобилии в Сибири запасы мяса, зерна и т. д. Богатые источники средств России не были исчерпаны до конца войны, но использовать их мы не умели».
В этих условиях, как пишет Деникин, «министр путей сообщения (Временного правительства) Некрасов решил ввести «на место старых лозунгов принуждения и страха (?) новые начала демократической организации» путем насаждения во всех отраслях железнодорожного дела выборных советов и комитетов…» О последствиях этого решения 17 июля 1917 г. докладывал начальник штаба Военных сообщений ГУ Генерального штаба: «Положение на железных дорогах признается отчаянным и ухудшающимся с каждым днем. Распад дисциплины так же, как и в армии, растет. Производительность рабочей силы резко упала… Многие из находящихся в работе паровозов работают уже через силу, и если не будут приняты меры к поднятию продуктивности работы (ремонта паровозов), положение грозит к зиме катастрофой». Ленин писал по этому поводу в конце сентября 1917 года: «России грозит неминуемая катастрофа. Железнодорожный транспорт расстроен неимоверно и расстраивается все больше. Железные дороги встанут. Прекратится подвоз сырых материалов и угля на фабрики. Прекратится подвоз хлеба».
Ленину вторил Деникин: «Разрушался и транспорт. Еще в мае 1917 года на очередном съезде железнодорожных представителей в Ставке я услышал мотивированный доклад г. Шуберского, подтвержденный многими специалистами, что наш транспорт, если не изменятся общие условия, через полгода станет. Практика посмеялась над теорией: три с лишним года в невероятных условиях междоусобной борьбы и большевистского режима железные дороги продолжали работать; правда, не обслуживая почти вовсе нужд населения, но удовлетворяя все же стратегические потребности…» В 1919 г. положение на транспорте было хуже, чем в мае 1917-го, почти в 5 раз, но железные дороги продолжали работать.
Но благодаря чему транспорт не встал? «В 1919 году в «Правде» был опубликован приказ народного комиссара путей сообщения Красина, похоронивший окончательно некрасовские упражнения в области самоуправства: «Существующая система железнодорожного управления… привела транспорт к полному развалу… Всем завоеваниям революции грозит опасность уничтожения… На место коллегиального, а в действительности безответственного управления вводятся принципы единоличного управления и повышенной ответственности. Все от стрелочника до члена коллегии должны точно и беспрекословно исполнять все мои предписания. Реформы приостановить и всюду, где только можно, восстановить старые должности и старый технический персонал в центральном управлении и на линиях». О другой мере Троцкий писал Ленину 1.02.1920.: «Хлебный рацион должен быть снижен для тех, кто не работает в секторе транспорта, решающем на сегодняшний день, и увеличен для тех, кто в нем работает. Пусть, если это необходимо, погибнут тысячи людей, но страна должна быть спасена».
Но транспорт был важной, но относительно небольшой частью российской экономики. С началом интервенции Центральная Россия, которую контролировали большевики, оказалась фактически отрезанной от основных поставщиков энергоносителей, угля и нефти: Донецка, Урала и Сибири. Без них вставал тот же транспорт, останавливалась промышленность, в буквальном смысле слова вымерзали города. Центральная Россия – это не Центральная Европа.
Большевики контролировали только 2% добычи угля и 4,5% чугуна. Нефти в 1918 г. из Баку удалось вывезти всего треть годовой потребности (200 млн. пудов), в 1919 г. нефти не было почти совсем. «Таким образом, вся тяжесть снабжения страны топливом ложилась исключительно на дровозаготовки и торф». К январю 1919 доля дров в топливном балансе страны (по сравнению с углем и нефтью) составила 88% (в 1916 – 14%). При этом энергопротребление сократилось почти в 2,5 раза.
О значении энергоносителей говорил в своей речи в 1915 г. Ллойд Джордж: «Правительство взывает ныне к углекопу как к другу – своему другу, другу нации и другу свободы всех стран мира. У нас не хватает угля, чтобы выручить страну из переживаемого величайшего кризиса… В мирное время уголь является самым важным элементом промышленной жизни страны. Кровь, текущая в жилах промышленности нашей страны, состоит из расплавленного угля. В мирное и военное время уголь – король промышленности. Он входит в каждый предмет потребления… Уголь для нас – все, он нам необходим для победы…» Но в России уголь был необходим не только для промышленности – в России в отличие от Англии бывает зима, и топливо было необходимо было для отопления и элементарного выживания городов, для доставки в них продовольствия. Например, в Германии во время войны все, что удавалось выжать из шахт, шло на военные заводы, жилые дома не отапливались. Энергетический кризис для России был во много раз более тяжелым, чем для Англии и Германии и продолжался он благодаря интервенции в 3 раза дольше, чем в Англии.

А как же обстояли дела в тылу Белой армии, проклинавшей насильников-большевиков? Об этом писал генерал Врангель: «…В стране отсутствовал минимальный порядок. Слабая власть не умела заставить себе повиноваться. Подбор администрации на местах был совершенно неудовлетворителен. Произвол и злоупотребления чинов государственной стражи, многочисленных органов контрразведки и уголовно-розыскного дела стали обычным явлением… Несмотря на то что правительство обладало огромными, не поддающимися учету естественными богатствами страны, курс денег беспрерывно падал и ценность жизни быстро возрастала». Деникин писал: «Развал так называемого тыла – понятие, обнимающее, в сущности, народ, общество, все невоюющее население, - становился поистине грозным». Генерал Лукомский, председатель Особого совещания, откровенно признается: «Что касается промышленности, то, конечно, не было ни времени, ни возможностей ее наладить как следует. С правильным разрешением вопросов торговли мы совсем не справились».
Белые, несмотря на «союзническую» поддержку, находясь по сравнению с большевиками в гораздо более выгодных экономических условиях, не смогли мобилизовать промышленность, что стало одной из причин их поражения. Милюков в записке, отправленной парижской кадетской группой на имя Врангеля в октябре 1920 г. писал: «Военная помощь иностранцев не только не достигла цели, но даже принесла вред: всегда и всюду иностранцы оказывались врагами не только большевизма, но и всего русского; попытки образования собственных армий всюду терпели неудачи, объясняемые одними и теми же причинами: разлагающий тыл, реакционные элементы, контрразведка и т. п.; везде все антибольшевистские правительства оказались совершенно неспособными справиться с экономическими вопросами».
Между тем радикальная мобилизация сил не проходит бесследно, тем более что большевики не имели опыта государственного и хозяйственного управления. Троцкий писал: «Маркс нам на этот счет никаких правил поведения и форм организации не указал. Их приходится сейчас строить, создавать, вырабатывать самим». Это играло двойственную роль. С одной стороны – незашоренность и восприимчивость к новым формам, которых требовала действительность. С другой – мобилизационные меры, необходимость которых диктовалась текущей обстановкой, воспринимали как некое откровение, которое органично сочеталось с идеологическими лозунгами коммунистов. Таким образом, мобилизационная политика превращалась в принципы построения нового общества. Так, Ленин еще в апреле 1917 г. на основе анализа напряжения экономики во время Первой мировой войны и на базе коммунистической доктрины пришел к крайне односторонним выводам, заявляя, что трудовая повинность есть громадный шаг на пути к социализму, поскольку в соответствии с требованиями экономического планирования трудовые ресурсы должны находиться под контролем государства, как и все другие хозяйственные ресурсы. К аналогичным радикальным выводам пришел и Троцкий. На II съезде Советов он говорил, что принуждение к труду будет эффективным в условиях «властного распределения центром всей рабочей силы страны», что «рабочий должен стать крепостным социалистического государства». Позже он добавлял: «…Вольнонаемный труд взорвал себя в империализме, и тем самым создались условия для новой организации труда, для организации труда на принудительной общественной основе солидарности, т. е. на основе социализма…»
В период «военного коммунизма» в конце 1919 г. Троцкий в своих «Тезисах» для ЦК партии доказывал, что все хозяйственные проблемы страны надо решать на основе военной дисциплины, а уклонение рабочих от их обязанностей должны рассматривать военные трибуналы. Он говорил: «Мы идем к труду общественно-нормированному на основе хозяйственного плана, обязательного для всей страны, т. е. принудительного для работника. Это основа социализма». Н. Бухарин вторил: «При системе пролетарской диктатуры рабочий получает паек, а не заработную плату». В марте 1920 года Троцкий в докладе IX съезду РКП(б) «Очередные задачи хозяйственного строительства» объяснял, что человек по своей природе склонен лениться. При капитализме рабочий вынужден искать работу, чтобы прокормить себя. Это и есть капиталистический рынок, побуждающий работать. При социализме «на место рынка встает рациональное использование трудовых ресурсов». Задача государства – направить, взять на учет и организовать рабочих, которые должны по-солдатски подчиняться рабочему государству, защитнику интересов пролетариата. Троцкий в феврале 1920 г. писал: «Вся выносливость, вся способность к борьбе, которую проявили наши трудящиеся массы на фронте войны, должна быть перенесена на фронт труда. Задача, которая теперь перед нами стоит, в несколько раз труднее военных задач. Несомненно, благодаря героизму нашего рабочего класса мы ее разрешим. Мы вырвем нашу страну из грязи, нищеты и болезней. Миллионы и десятки миллионов трудящихся должны быть брошены на новую живую созидательную работу».
Однако незыблемые экономические законы безжалостно разрушали идеологические построения, и большевики постепенно признавались в самоубийственном для экономики характере «военного коммунизма». Видный марксист-экономист В. Базаров называл военный коммунизм – «ублюдочным» хозяйственным укладом. По окончании Гражданской войны тот же Н. Бухарин признал, что «военный коммунизм» разрушал экономику России. Троцкий позже напишет: «Политика изъятия излишков у крестьян вела неизбежно к сокращению и понижению сельскохозяйственного производства. Политика уравнительной заработной платы вела неизбежно к понижению производительности труда. Политика централизованного бюрократического руководства промышленностью исключала возможность действительно централизованного и полного использования технического оборудования и наличной рабочей силы. Но вся эта политика военного коммунизма была нам навязана режимом блокированной крепости с дезорганизованным хозяйством и истощенными ресурсами». Ленин также писал: «Военный коммунизм» был вынужден войной и разорением. Он не был и не мог быть отвечающей хозяйственным задачам пролетариата политикой. Он был временной мерой».
Видный теоретик большевиков А. Богданов в работе «Вопросы социализма» (1918 г.) наглядно обосновал, что «военный коммунизм» есть следствие регресса производительных сил и социального организма. В мирное время он представлен в армии как обширной авторитарной потребительской коммуне. Однако во время большой войны происходит распространение потребительского коммунизма из армии на все общество. (А. Богданов дает именно структурный анализ явления, взяв как объект даже не Россию, а более чистый случай – Германию.) Как следствие «структура военного коммунизма, возникнув в чрезвычайных условиях, после исчезновения породивших ее условий (окончания войны) сама собой не распадается. Выход из военного коммунизма - особая и сложная задача. В России, как писал А. Богданов, решить ее будет особенно непросто, поскольку в системе государства очень большую роль играют Советы солдатских депутатов, проникнутые мышлением военного коммунизма».
Действительно, демобилизация экономики – процесс не менее тяжелый, чем ее мобилизация. Вернемся здесь опять к опыту «военного социализма» в Англии. Вопросы демобилизации были поставлены в Англии еще в 1916 г., за два года до окончания войны. Весной 1917 г. был учрежден Департамент реконструкции, реорганизованный позже в министерство, главная задача, которого заключалась в разработке планов демобилизации. У. Черчилль пишет: «Для изучения специального вопроса о ликвидации военных контрактов и переходе на производство мирного времени я назначил в ноябре 1917 г. (за год до окончания войны) постоянную комиссию при Совете по военному снабжению…» «Прежде всего встал вопрос о том, что делать с пятью миллионами рабочих, которые трудились на оборону и которым каждую неделю нужно было давать работу и заработную плату. Было ясно, что большинству этих рабочих предстоит вскоре найти себе новое занятие, и многим сотням тысяч из них придется изменить свое местопребывание…»
Великобритания для реализации своих планов демобилизации имела избыток времени и средств. Россия не имела ни того ни другого, да и мобилизация зашла в России гораздо дальше, чем можно себе представить… Уже через 2,5 года участия в войне У. Черчилль стонал: «Ни одно человеческое общество не смогло бы продолжать жить таким темпом, истощая свои материальные богатства и свою жизненную энергию». Россия была вынуждена непрерывно вести войну на протяжении 7 лет. При этом мобилизационная нагрузка на Россию уже к 1917 г. в 4 раза превышала мобилизационную нагрузку Англии за все время ее участия в войне.
Но был и другой аспект. Мобилизационная политика для каждой страны имеет свои отличия. Ее образцами могут служить примеры «военного социализма» в Германии и Англии – главные усилия этих стран были направлены на мобилизацию власти, общества и экономики страны для победы, все прочее уходило на задний план. В этом плане, например, речи Ллойд Джорджа во время войны сделают честь любому экономисту и политику. Сугубо прагматичные меры мобилизационной политики проводились в этих странах с неуклонной последовательностью и решительностью.
Полную противоположность странам Запада представляла Россия, где мобилизационная политика как во время монархии, так и Временного правительства была брошена на русский «авось», держась только на неприхотливости и терпении русского мужика. Все благие пожелания начинались и заканчивались пустыми разговорами, болтовней, сопровождавшимися казнокрадством, сверхприбылями промышленников и обвинениями в недемократичности правительства. И царское и Временное правительство показали полную неспособность осуществить мобилизационную политику, либеральная и социальная общественность в этом плане также являли собой печальное зрелище.
Во многом именно поэтому к власти пришли большевики, которые не на словах, а на деле смогли осуществить то, на что не оказались способны аристократическая, деловая и интеллектуальная элиты русского общества. Тяжесть мобилизационной политики «военного коммунизма» обуславливалась не только условиями текущей обстановки, но и разрухой, доставшейся в наследство большевикам, и лопнувшим терпением русского мужика. То есть большевики были вынуждены «платить проценты» за неспособность нести бремя власти всеми прежними правительствами России. Американский представитель Робинс совершенно верно подмечал прагматизм большевиков и их отличие от прежних представителей российской элиты: «Троцкий и Ленин… Любопытное тевтонское влияние. Ничего похожего на всех прежних лидеров».






Если послушать антисоветчиков

Если послушать антисоветчиков, то в СССР было следующее:
- геноцид русских;
- привилегированное по отношению к другим нациям положение русских;
- геноцид украинцев;
- льготное положение украинцев;
- притеснение прибалтов;
- почти европейский уровень жизни прибалтов;
- ущемление среднеазиатов;
- неумеренные преференции среднеазиатам;
- антисемитизм;
- засилье евреев;
- кормление окраин за счёт центра;
- кормление центра за счёт окраин;
- уничтожение национальных культур;
- гипертрофированное развитие национальных культур в ущерб русской;
- уравниловка;
- ужасный разрыв между низами и верхами;
- многое другое.
В общем, страшно было жить...