August 4th, 2019

Василий Галин о «войне за хлеб». Часть VII. Голод 1921 г.: начало

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

В год окончания Гражданской войны – 1921-й – в 34 губерниях с населением в 30 млн. человек разразился страшный голод. Для России голод не был новостью, он был скорее в той или иной мере обычным явлением, чем случайным бедствием. За примерами далеко ходить не надо. Тяжелый голод поразил Россию в 1891 г., от него и его последствий в мирное время умерли около несколько сот тысяч человек. «В 1905 г. в Петербурге ожидали неурожая в 138 уездах 21 губернии и опасались, что число пострадавших может дойти до 18 миллионов». Земства получили от правительственного Красного Креста значительные средства для помощи голодающим. Помощь продолжалась и в 1906-1907 гг. В мирные 1911-1912 гг., когда почти половина товарного хлеба шла на экспорт, снова возникла угроза голода, и правительство опять оказывало помощь голодающим.
С началом мировой войны голод охватил города промышленного севера уже осенью 1915 г., к середине 1916 г. начались голодные бунты, которые закончились Февральской революцией. Р. Эпперсон, не вдаваясь в детали, был в принципе прав: «Русская революция 1917 г. была начата голодающими русскими рабочими, угнетенными тираническим главой России – царем Николаем II». Через полгода голод охватил уже не только промышленные центры, но и армию, и города сельскохозяйственных районов. Временное правительство не смогло решить проблему голода и холода, и было свергнуто теми же голодающими рабочими. Гражданская война и интервенция свелись в итоге к войне на истощение, к «войне за хлеб». Казалось, в 1921 г. победа близка: интервенты выкинуты из России, белые армии разбиты, но в 1921 г., пришел новый враг – голод, который превосходил по масштабам и тяжести все, которые были до него.
[Читать далее]Писатель Михаил Осоргин, редактор бюллетеня Помощь, органа Всероссийского комитета помощи голодающим, знавший по сотням писем положение в голодающих областях, пишет о том, что людоедство стало «обыденным явлением»: «Ели преимущественно родных, в порядке умирания, кормя детей постарше, но не жалея грудных младенцев, жизни еще не знавших, хотя в них проку было мало. Ели по отдельности, не за общим столом, и разговоров об этом не было». Часть жителей голодавших районов была эвакуирована, около 1,3 млн. самостоятельно эмигрировали на Украину и в Сибирь. По официальным данным, голодали 22 млн. человек, 1 млн. умер и 2 млн. детей остались сиротами. По данным Центрального статистического управления, в результате голода страна потеряла 5 053 000 человек.
Исследователями было выдвинуто несколько причин голода.
Первую версию дают М. Геллер и А. Некрич, которые утверждают, что голод стал последствием продразверстки, поскольку весной у крестьян был конфискован даже семенной фонд.
Действительно, в 1920 году была резко повышена продразверстка в отдельных губерниях; так, Тамбовская вместо 18 млн. пудов зерна должна была сдать 27 млн. пудов. Но еще до этого распоряжения крестьяне, зная, что все, что они не смогут потребить, будет реквизировано, резко сократили посевные площади. Осенью 1920 года в Западной Сибири явно завышенные размеры продразверстки были определены в соответствии с экспортом зерна из края в 1913 году! Но, например, объем плана поставок царским правительством в 1916 г. был определен на базе не экспорта, а всего совокупного довоенного производства товарного хлеба (внутреннего и экспорта). Правда, царское правительство не смогло выполнить своих планов и наполовину. Запросы большевиков в 1920 г. были в два с лишним раза ниже, чем у монархии в 1916 г., имевшей к тому же резервы предыдущих лет. Отступать большевикам, запасов не имевших, было некуда, и изъятие хлеба производилось с ожесточенной последовательностью.
Так, в Самарской области, «несмотря на скудный урожай 1920 года, тогда реквизировано было десять млн пудов зерна. Взяли все резервы, даже семенной фонд будущего урожая. В январе 1921 года многим крестьянам было нечем кормиться. С февраля начала расти смертность… «Сегодня больше не идет речь о восстаниях. Мы столкнулись с совершенно новым явлением: тысячные толпы голодных людей осаждают исполкомы Советов или комитеты партии. Молча целыми днями стоят и лежат они у дверей, словно в ожидании чудесного появления кормежки. И нельзя разгонять эту толпу, где каждый день умирают десятки человек… Уже сейчас в Самарской губернии более 900 тысяч голодающих… Нет бунтов, а есть более сложные явления: тысячные голодные толпы осаждают уездисполком и терпеливо ждут. Никакие уговоры не действуют, многие тут же от истощения умирают».
ЧКК приводит многочисленные факты тех событий. Катастрофическое снижение урожая привело к тому, что «в Псковской губернии на продналог пойдет более 2/3 урожая. Четыре уезда восстали… В Новгородской губернии сбора продналога невыполним, несмотря на 25-процентное понижение ставок, из-за неурожая. В Рязанской и Тверской губерниях выполнение 100% продналога обрекает крестьян на голод… В городе Новониколаевске Томской губернии развивается голод, и крестьяне для своего пропитания заготовляют на зиму траву и корни… Но все эти факты бледнеют рядом с сообщениями из Киевской губернии о массовых самоубийствах крестьян вследствие непосильности продналоговых ставок и конфискации оружия. Голод, постигший ряд районов, убивает в крестьянах всякие надежды на будущее».
«С конца 1920 года и в течение всей первой половины 1921 года крестьянские волнения, жестоко подавляемые на Украине, Дону и Кубани, достигают в России масштабов подлинной крестьянской войны с центром в Тамбовской, Пензенской, Самарской, Саратовской и Симбирской губерниях». К началу 1921 года крестьянские волнения охватили новые районы – не только всю Нижнюю Волгу (Самарскую, Саратовскую и Астраханскую губернии), но и Западную Сибирь. Положение становилось взрывоопасным, голод грозил этим богатым, но безжалостно обобранным в предыдущие годы краям. Из Самарской губернии командующий Волжским военным округом доносил 12 февраля 1921 года: «Многотысячные толпы голодных крестьян осаждают склады, где хранится реквизированное для армии и городов зерно. Дело дошло до попыток захвата, и войска были вынуждены стрелять в разъяренную толпу». Руководство саратовских большевиков телеграфировало в Москву: «Бандитские выступления охватили всю губернию. Все запасы зерна – три миллиона пудов – на государственных складах захвачены крестьянами. Они отлично вооружены благодаря дезертирам, доставившим им оружие. Надежные части Красной Армии рассеяны…» В январе – марте 1921 года большевики утратили контроль над губерниями Тобольской, Омской, Оренбургской, Екатеринбургской – то есть территорией, превосходящей по размерам Францию. Транссибирская магистраль, единственная железная дорога, связывающая европейскую часть России с Сибирью, оказалась перерезанной. 21 февраля Народная крестьянская армия овладела Тобольском и удерживала этот город до 30 марта». За первую половину 1921 г. было разграблено и уничтожено на железнодорожных дорогах и ссыпных пунктах 21 млн. пудов хлеба, на 1 млн. руб сельскохозяйственного инвентаря. В охваченных восстаниями районах Саратовской губернии осталось незасеянными 40% посевных площадей. В 1921 г. «и восстания, и их подавление, как и в 1919 г., проходили с крайней жестокостью. Зимой сибирские крестьяне обливали захваченных коммунистов и продотрядовцев водой, превращая их в ледяные статуи «в назидание» их товарищам».
Можно было бы смягчить продразверстку, не проявляли ли большевики излишней жестокости к деревне? Проявить великодушие к деревне действительно было можно, но только за счет полного уничтожения населения городов. С 22 января 1920 г. были сокращены на треть хлебные рационы в Москве, Петрограде, Иваново-Вознесенске и Кронштадте… «С конца января до середины марта забастовки, митинги протеста, голодные марши, манифестации, захваты заводов и фабрик рабочими происходили ежедневно. Своего апогея они достигли в конце февраля – начале марта в обеих столицах». «Недовольство повсеместное. В рабочей среде ходят слухи о свержении ком[мунистической] власти. Люди голодают и не работают. Ожидаются крупномасштабные забастовки. Замечены брожения среди частей Московского гарнизона, которые могут в любое время выйти из-под контроля. Необходимы предохранительные меры». Большевики стояли перед выбором: либо смерть городов, либо беспощадное изъятие хлеба в деревне. Хлеба на всех просто не хватало.
И Ленин 30 июля 1921 года, несмотря на то что десятки и сотни тысяч крестьян умирали от голода, продолжал требовать неуклонного взимания продналога, применяя «всю карательную власть государственного аппарата…» Из Омска один из инспекторов комиссии доносил 14 февраля 1922 года: «Злоупотребления реквизиционных отрядов достигли невообразимого уровня. Практикуется систематически содержание арестованных крестьян в неотапливаемых амбарах, применяются порки, угрозы расстрелом. Не сдавших полностью налог гонят связанными и босиком по главной улице деревни и затем запирают в холодный амбар. Избивают женщин вплоть до потери ими сознания, опускают их нагишом в выдолбленные в снегу ямы…»
Крестьяне отвечали таким же свирепым сопротивлением. «По приказу предводителя тамбовских повстанцев А. С. Антонова совсем еще юным Васильевским комсомольцам, ранее участвовавшим под давлением «продотрядовцев» в изъятии хлеба у зажиточных крестьян, вспарывали и набивали зерном животы». «К. Я. Лагунов на всем протяжении своей книги говорит о жестоких насилиях большевистской власти в Сибири, но и… не замалчивает и карательную практику противоположной стороны: «Дикая ярость, невиданные зверства и жестокость – вот что отличало крестьянское восстание 1921 года… Коммунистов не расстреливают, а распиливают пилами или обливают холодной водой и замораживают. А еще разбивали дубинами черепа; заживо сжигали; вспарывали животы, набивая в брюшную полость зерно и мякину; волочили за скачущей лошадью; протыкали кольями, вилами, раскаленными пиками; разбивали молотками половые органы; топили в прорубях и колодцах. Трудно представить и описать все те нечеловеческие муки и пытки, через которые по пути к смерти прошли коммунисты и все те, кто хоть как-то проявлял благожелательное отношение к Советской власти…»
Вторая версия утверждает, что причиной голода было разрушение большевиками рыночных, экономических механизмов хозяйствования, что подорвало интерес крестьян к производству товарного хлеба. Но ведь монополию на торговлю хлебом ввело еще царское правительство, Временное правительство пыталось лишь ужесточить ее. Л. Троцкий писал, что после Октябрьской революции «Советская власть застала не вольную торговлю хлебом, а монополию, опиравшуюся на старый торговый аппарат. Гражданская война разрушила этот аппарат. И рабочему государству ничего не оставалось, как создать наспех государственный аппарат для изъятия хлеба у крестьян и сосредоточения его в своих руках». На самом деле Троцкий ошибался: монополия и старый торговый аппарат были разрушена еще до начала гражданской войны самим Временным правительством.
3 августа 1917 года в Богословской аудитории Московского университета на открытии II Всероссийского торгово-промышленного съезда П. Рябушинский, крупнейший финансист и промышленник, либеральный политик, подводя итоги хозяйственной политике Временного правительства, говорил: «…Эта катастрофа, этот финансово-экономический провал будет для России неизбежен, если мы уже не находимся перед катастрофой, и тогда уже, когда она станет для всех очевидной, тогда только почувствуют, что шли по неверному пути… Но, к сожалению, нужна костлявая рука голода и народной нищеты, чтобы она схватила за горло лжедрузей народа, членов разных комитетов, чтобы они опомнились...» Сбор хлебов с 1914 по 1917 г., т. е. «в рыночных условиях» монархии и Временного правительства, сократился почти на 40%, т. е. практически на весь объем товарного хлеба, включая экспорт. Уже летом 1917 г. Уошберн писал: «Осенью здешние большие города будут повсеместно страдать от серьезных лишений, но, по моему мнению, нам сразу следует приготовиться к доставке в Россию к началу зимних холодов широкомасштабной американской помощи».
Третью версию дает Грациози: «…Голод нужно рассматривать как неотъемлемую часть войны государства с крестьянами…» Действительно, большевики использовали голод в своих идеологических целях. «Владимир Ильич имел мужество открыто заявить, что последствия голода – нарождение промышленного пролетариата, этого могильщика буржуазного строя, - явление прогрессивное… Голод, разрушая крестьянское хозяйство, двигает нас к нашей конечной цели, к социализму через капитализм. Голод одновременно разбивает веру не только в царя, но и в Бога». Но возьмите, например, «горнило реформации» в Англии XVI-XVII вв. Разве тогда не использовались те же самые меры? Именно они были призваны разрушить старое феодальное общество и именно они создавали базу нового общества – капитализма. Тот же самый путь, хоть и в другом виде, но не по сути, прошли и Франции, и Германия, и почти все страны Европы в тот переходный период. Переход от феодализма к капитализму – это не что иное, как превращение крестьянина в пролетария, и проводилось это «превращение» методами первобытной жестокости в самых цивилизованных, по тем временам, странах мира. Этот процесс занял в странах Европы столетия и унес миллионы и миллионы человеческих жизней. Интересно и то, что Ленин в этом высказывании откровенно говорит о том, что большевики прежде всего строят не социализм, а капитализм, и капитализм строился именно теми методами, которыми он строился до этого во всех других странах мира.
С другой стороны, сам Грациози пишет, что в первые же месяцы 1921 г. перед большевиками встали два пути: «Либо… пойти на открытую гражданскую войну с массой крестьянства… либо, пойдя на экономические уступки крестьянству, укрепить путем соглашения с ним социальную основу Советской власти…» И большевики пошли по пути соглашения и примирения, который В. Ленин обосновал перед большинством партии, придерживавшейся левых позиций. При этом он ссылался на свою статью «Главная задача наших дней. О «левом» ребячестве и о мелкобуржуазности», вышедшую еще весной 1918 г. То есть идеи, заложенные в новой экономической политике (нэпе), были сформулированы В. Лениным еще до начала интервенции и полномасштабной гражданской войны. 24 февраля 1921 г. ЦК РКП(б) принимает к рассмотрению резолюцию о введении нэпа.
Одновременно была усилена борьба с оппозиционными политическими партиями с целью искоренения их влияния в промышленных центрах. 28 февраля 1921 года Дзержинский приказал всем губернским ЧК: «1) Немедленно арестовать всю анархиствующую, меньшевистскую и эсеровскую интеллигенцию, прежде всего тех, кто работает в комиссариатах сельского хозяйства и продовольствия; 2) После этого арестовать всех анархистов и меньшевиков, работающих на заводах и фабриках, способных призывать рабочих к стачкам или манифестациям».
Последним толчком к немедленному введению нэпа стал Кронштадский мятеж. Декрет ВЦИК «О замене разверстки натуральным налогом» был принят 21 марта 1921 г. Он заменил принудительную продразверстку прогрессивным натуральным налогом, предусматривающим налоговые льготы для передовых хозяйств и в критических случаях для беднейших крестьян. Излишек зерна поступал в собственность крестьянина. Круговая порука за уплату налога была отменена и введена уплата налога с хозяйства. Для контроля за применением и выполнением налога образуются организации местных крестьян по группам плательщиков разных размеров налога». Кроме получения зерна от продналога, государство планировало еще закупать зерно у крестьян, для чего создавались соответствующие резервы, в том числе в золоте. Размеры налога были почти в два раза меньше продразверстки – 240 млн. пудов зерновых вместо 423 млн. по разверстке 1920 г., еще предполагалось получить около 160 млн. пудов через торговлю.
С. Далин отмечает, что «по указанию В. И. Ленина была повышена норма собственного потребления крестьян при расчете излишков, подлежащих сдаче в порядке продразверстки. Эта норма собственного потребления была повышена с 12 до 16 пудов на едока в год. При такой норме в крестьянской семье образовывались излишки сверх собственного потребления и после выполнения заданий по хлебозаготовкам. Эти излишки так или иначе поступали на рынок».
В. Ленин определял нэп как государственный капитализм, то есть использование частного капитала под контролем государства – в противовес мелкобуржуазному частному капитализму. Государственный капитализм рассматривался Лениным как переходный этап на пути к социализму. Именно в этом смысле на IV конгрессе Коминтерна Ленин обосновывал введение нэпа тем, что «мы в своем экономическом наступлении слишком далеко продвинулись вперед, мы не обеспечили себе достаточной базы», и необходимо поэтому произвести временное отступление к обеспеченному тылу. Вместе с тем переход к нэпу диктовался чисто экономическими причинами. Ленин писал об этом: «Мы все еще так разорены, так придавлены гнетом войны (бывшей вчера и могущей вспыхнуть благодаря алчности и злобе капиталистов завтра), что не можем дать крестьянину за весь нужный нам хлеб продукты промышленности. Зная это, мы вводим продналог, т. е. минимально необходимое (для армии и для рабочих) количество хлеба берем как налог, а остальное будем обменивать на продукты промышленности». Однако попытка установления государственного капитализма в то время провалилась. Осенью 1921 г. Ленин признает свое поражение: «Товарооборот сорвался… С товарообменом ничего не вышло, частный рынок оказался сильнее нас, и вместо товарооборота получилась обыкновенная купля-продажа, торговля». Как следствие нэп получил новое содержание: сосуществование государственного капитализма в крупной промышленности и мелкобуржуазного, частнокапиталистического на селе и в торговле.
Четвертая версия говорит, что большевики использовали голод в своих идеологических целях. 26 октября 1920 г. Ленин издает декрет «О продаже антикварных ценностей за границу», а 23 февраля 1922 подписывает декрет «Об изъятии церковных ценностей в пользу голодающих»: «…Изъятие ценностей, в особенности самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть произведено с беспощадной решительностью, безусловно ни перед чем не останавливаясь и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам поэтому расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать». Бунич пишет: «Чистая прибыль составила два с половиной миллиарда золотых рублей… По мнению западных специалистов, эту цифру следовало бы увеличить раза в три. Все-таки храмов и монастырей было очень много, а существовали они в среднем лет по 300. Советская статистика указывает, что в 1922-1923 гг. хлеба за границей было закуплено на 1 (один) миллион рублей, и то на семена. Куда же пошли эти несметные сокровища?» Бунич находит деньги: «Лихорадка на мировых биржах, вызванная резким падением цен на золото, связывается специалистами с поступлением на мировой рынок больших партий этого металла из России». «Партию большевиков, правящую ныне в этой несчастной стране, вполне можно назвать «партией желтого дьявола», - писала английская газета «Гардиан» в марте 1923 г. Ей вторила газета «Таймс»: «Покупка левыми социалистами двух шестиэтажных домов в деловой части Лондона по аукционной цене в 6 миллионов фунтов стерлингов за дом и установка за четыре миллиона фунтов стерлингов помпезного памятника Карлу Марксу на месте его погребения свидетельствует о том, что большевикам в Москве есть куда тратить деньги, конфискованные у церкви якобы для помощи голодающим. Мы только сейчас начали понимать, какой богатой страной была Россия». Оставим эти перлы без комментариев и обратимся за разъяснением их политики к самим большевикам.
В. Ленин во время голода 1921 году писал: «Именно теперь и только теперь, когда в голодных местностях едят людей… необходимо провести изъятие церковных ценностей… чем мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей… Без этого фонда никакая государственная работа вообще, никакое хозяйственное строительство в частности и никакое отстаивание своей позиции в Генуе в особенности совершенно немыслимы». На Генуэзской конференции шла речь о международном признании России, снятии с нее торговой блокады. «Демократические союзники» требовали от России в обмен возмещения покрытия золотом долгов царского и временного правительств, компенсаций за национализированную собственность иностранцев, а также покрытия своих расходов на интервенцию в Россию и т. д.
Но была и другая сторона вопроса – внутренний рынок, ведь политика нэпа требовала твердой национальной валюты, без нее невозможно было бы как восстановление рыночных отношений купли-продажи, так и экономики в разоренной стране. Единственным обеспечением вводимого в то время «золотого червонца» могло стать только конфискованное золото и прочие ликвидные ценности. Ведь золотые резервы большевиков к 1921 г. были в два раза ниже, чем у монархии после русско-японской войной 1905 г., когда российский рубль оказался на грани краха. При этом русско-японская война обошлась России примерно в 15 раз дешевле Первой мировой; в 1905 г. оставались также целыми промышленность и экономика страны.
Церковные ценности изымали во всех буржуазных революциях, и во время английской и французской, и со священниками никто особенно не церемонился, как и с крестьянами, встававшими на их защиту. Спрятанные церковные ценности английские и французские реформаторы вышибали из своих крестьян и монахов пытками, массовыми казнями и т. д., не брезгуя никакими средствами. Русская революция лишь запоздала на сотню-другую лет. Церковные источники приводят данные, что «2691 священник, 1962 монаха, 3447 монахинь были убиты в 1922 году». При этом изъятие церковных ценностей осуществлялось в судебном порядке. «Правительство организовало многочисленные судебные процессы над служителями церкви… всякий священник, сопротивляющийся изъятию церковных ценностей, должен быть отнесен к врагам народа и отправлен в наиболее пострадавшие от голода районы Поволжья…»






Л. Г. Иванов о кавказских вояках

Из книги Леонида Георгиевича Иванова «Правда о «Смерш».

Следует заметить, что в составе Крымского фронта было много представителей кавказских народов, среди них армян, грузин, азербайджанцев. Особенно плохо воевали последние. Многие из них дезертировали в массовом порядке.
На вопрос: «Почему бежал?» у всех них был один и тот же ответ: «Курсак (желудок) больной». Многие в окопах замерзали, хотя мороз не превышал 4–5 градусов. Идя в атаку, они винтовку засовывали под мышку, руки — в рукава шинелей и — вперед. Если один из них был убит или ранен, то находившиеся рядом останавливались, садились на землю, образовывая живой круг, и выражали свое горе жалобными криками: «Вай, вай, вай…». Противник, видя неподвижную кучку солдат, открывал прицельный огонь и быстро уничтожал всех.
На фронте азербайджанцев презрительно называли «ялдашами», хотя это слово по-азербайджански обозначает «товарищ».






З. Ю. Арбатов о Екатеринославе в годы революции и Гражданской войны. Часть II

Из книги Зиновия Юрьевича Арбатова «Екатеринослав 1917-22 гг.».

…в Екатеринославе творилось нечто ужасное.

Губернатор Щетинин взялся за организацию власти…

По продовольствию Щетинин назначил какого-то главно-уполномоченного по продовольствию молодого, очень легко смущавшегося, инженера. Он, по указаниям Щетинина, на всё наложил запрет, приняв целиком на себя снабжение города всем необходимым.

Кончилось это дело крахом. Цены на продукты стали стремительно повышаться.

Сделанные на первых днях своего приезда обещания представителям рабочих организаций в смысле льготного и полного снабжения их продовольствием Щетинин не выполнил, и рабочие заволновались.

А грабежи, пьянство и разгул в городе не унимались… Были случаи насилия.

Только ко дню приезда в Екатеринослав Главнокомандующего генерала Деникина грабежи и насилия несколько утихли.

На обед, устроенный Городской Управой в складчину, было приглашено около двухсот лиц, представителей различных общественных организаций и казённых учреждений.

Шли речи, тосты; балагурил и прерывал ораторов генерал Шкуро. После речи представителя украинских организаций, что-то на украинском языке лепетавшего о «самостийной» и «ще не вмершей», генерал Деникин встал и взволнованно, стукнув по столу, резко произнёс:
«Ваша ставка на самостийную Украину бита… Да здравствует Единая и Неделимая Россия!.. Ура!»

Дружно крикнули ура.

Когда очередь дошла до представителя промышленников, вскочил генерал Шкуро и с возгласами «разговорчиков довольно», «довольно разговорчиков»… не дал оратору начать речь…

«Приглашаю вас, господа, прослушать концертное отделение!» - крикливо произнёс генерал Шкуро, и все повернулись к эстраде, где какой-то актёр рассказывал нудные и пошлые восточные анекдоты…

[Читать далее]

Не было почвы под ногами…

Контрразведка развивала свою деятельность до безграничного, дикого произвола; тюрьмы были переполнены арестованными, а осевшие в городе казаки открыто продолжали грабёж.

Организованная Щетининым государственная стража не решалась вступить в бой с казаками, а без боя ничего нельзя было предпринять, ибо казаки шли на грабёж в полном вооружении.

Потихоньку вечерами грабили и какие-то офицеры.

Вопли газет сделали лишь то, что губернатор Щетинин вызвал к себе трёх редакторов местных газет и предложил им все заметки о грабежах, появляющиеся обильно в хронике, помещать без указания, что грабёж произведён казаками.

После возражений и споров пришли к соглашению в том смысле, что в каждом случае ограбления, производимого казаками, в заметках будет указываться, что грабёж был произведён людьми, одетыми в военную форму.

За всё время пребывания Щетинина на посту губернатора это было единственным его мероприятием по борьбе с грабежами, хотя и очевидно было, что в этой борьбе он был совершенно бессилен и одинок.

Государственная же стража часто выезжала в ближайшие сёла, вылавливала дезертиров и не являвшихся на объявленную добровольцами мобилизацию.

Как-то вернулся из уезда начальник уезда полковник Степанов и, рассказывая журналистам о своей работе в уезде, отрывисто бросил:
«Шестерых повесил…»

Результаты быстро и катастрофически дали себя почувствовать. Негодование среди крестьян росло с неописуемой быстротой.

Осваг, получавший сводки из уездов, располагал страшным материалом, открыто показывавшим полную гибель всех начинаний Добровольческой армии.

Но в самом Осваге сидели чиновники, спокойно подшивавшие бумажки к делу… Ни стоявший во главе Освага полковник Островский, ни заведовавший каким-то общественным отделом полковник Авчинников совершенно не понимали значения попадавших к ним в руки донесений, рапортов и докладов, написанных в уездах сухим полицейским языком…

Главное их внимание обращалось на издание каких-то разжигающих национальную ненависть брошюр и безграмотных, бездарных писем красноармейцу.

Объявленная Добровольческой армией мобилизация провалилась. Крестьяне, подлежавшие мобилизации, скрываясь от карательных отрядов Государственной стражи, с оружием в руках уходили в леса.

Стали организовываться внушительные по численности и по вооружению шайки «зелёных». Участились случаи крушения поездов, подготовлявшиеся с грабительскими и мстительными целями; всё чаще и ожесточённее в деревнях уничтожалось начальство, олицетворявшее собой власть Добровольческой армии…

На поверхность жизни стали выплывать в деревне петлюровские течения, быстро склонившиеся к анархическим лозунгам Махно, принимавшего в свой стан всех, готовых на открытую борьбы против Добровольческой армии, как власти, вешающей крестьян, и против всякой власти, вмешивающейся в жизнь крестьянства вообще.

Быстрые кони унесли казаков под самый Орёл, а на Украине нарастало грозное негодование, угрожавшее каждую минуту разразиться страшным всеуничтожающим движением.

В городе контрразведка ввела кошмарную систему «выведения в расход» тех лиц, которые почему-либо ей не нравились, но против которых совершенно не было никакого обвинительного материала.

Эти лица исчезали, и, когда трупы их попадали к родственникам или иным близким людям, контрразведка, за которой числился убитый, давала стереотипный ответ:
«Убит при попытке к бегству…»

И потом редакции каждый день получали из контрразведки заметки о том, что-де вчера вечером при попытке бежать был убит конвоем такой-то.

Это явление вошло в добровольческий быт.

Когда в редакцию была прислана заметка о расстреле при попытке к бегству некоего Арьева, узнавший об этом общественный деятель, старый профессор хирург Должанский, возмущённый, отправился в контрразведку, ибо Арьев – старый больной человек – только в том мог быть виновным, что всю голодную и бедную жизнь только мечтал о Палестине и уже меньше всего был способен на бегство из-под конвоя.

Профессор только произнёс фамилию Арьева, как ему сейчас же бросили:

«Да ведь он же жид!» И этим ответом объяснения были исчерпаны.

Жаловаться было некому. Губернатор Щетинин вместе с начальником уезда Степановым, забрав из города всю Государственную стражу, поехал на охоту за живыми людьми в леса Павлоградского уезда… Захваченный Щетининым журналист из казённого «Екатеринославского вестника» писал большие статьи о тайнах лесов, а губернатор со стражей сгонял на опушку леса сотни крестьян, бежавших от мобилизаций, и косил их пулемётным огнём.

…губернатор Щетинин… открыл в своей губернии фронт военных действий против Махно… совершенно упустив из виду, что война идёт не с Махно, а со всем крестьянством всей губернии.

…в то время, как Добровольческая армия откатывалась под натиском Будённого и была ещё далеко от Харьковской губернии, Екатеринославская губерния как территория для Добровольческой армии уже не существовала и во всех направлениях была в полной власти Махно.

Екатеринослав был в кольце.

Особые партизанские хитрости, заставившие как-то генерала Шкуро признать Махно человеком, не лишённым способности создавать ловкие стратегические комбинации, приводили в ярость злополучного губернатора, и его крепко сжатые кулаки, рассчитывавшие ударить по самой голове Махно, всегда опускались на пустое место, так как в эту минуту Махно уже грабил военно-продовольственный поезд ровно в тридцати верстах от поля битвы губернатора.

Отрезанный от всего, губернский город стал испытывать продовольственные и финансовые затруднения… Рабочие, видя охоту Щетинина за живыми людьми, стали открыто и угрожающе возмущаться…

Поступавшие крайне неаккуратно официальные сводки плохо скрывали катастрофическое отступление Добровольческой армии, и, когда совершенно неожиданно раздался истерический вопль генерала Май-Маевского к населению Харькова о защите города от надвигающейся красной угрозы, Махно ворвался на несколько часов в Екатеринослав, убил несколько чиновников и офицеров, вывез брошенные Щетининым пушки, забрал пулемёты, патроны и обмундирование и оставил город, уйдя в неизвестном направлении…

Около двух дней город был без всякой власти, а потом показался полковник Степанов, высунули носы служащие Освага, вернулся в город Щетинин со «штабом», но спокойствие было окончательно поколеблено.

А четырнадцатого октября Махно, подойдя с трёх сторон вплотную к городу, открыл из шести орудий пальбу, оставив для остатков Добровольческой и Щетининской армий один выход через железнодорожный мост на Синельниково.

Здоровые молодые люди в офицерских мундирах, с погонами и с винтовками в руках, бежали впереди, а позади тысячной толпой шли женщины, дети и старики, спеша к мосту, спасаясь от могущего в каждую секунду ворваться в город Махно.

Пошатываясь, кутаясь в одеяла, плелись больные тифозные офицеры и казаки…

А к вечеру с трёх сторон по широким улицам города стала вливаться повстанческая махновская армия.

Иногда ночью разгулявшийся Махно открывал по правому берегу Днепра артиллерийский огонь, и тогда в ужасе и неописуемом страхе раздетые люди, матери, хватавшие из кроваток спящих детей, падая и разбиваясь на тёмных лестницах, устремлялись в погреба, так как добровольцы тотчас же отвечали, посылая в темноту в густо застроенный город десятки шестидюймовых снарядов, многим принесших неожиданную и страшную смерть.

Эта пальба по городу вызывала только проклятия на жалкие остатки деникинцев, которые не могли не понимать, что, стреляя тёмной ночью по городу, они никакого вреда своему противнику Махно не принесут, и в то же время должны были знать, что эти снаряды падают на дома, влетают в квартиры, разрывая целые семьи на мелкие куски.

…орудийная перестрелка продолжалась без перерыва до утра, а тогда уже огонь с обеих сторон развивался до максимальной силы.

Так в неустанном артиллерийском поединке прошла первая неделя пребывания Махно в городе.

Выпущенный Махно манифест к населению призывал всех к сохранению спокойствия, сдаче оружия и выдаче скрывшихся в городе деникинских офицеров.

Жизнь была весёлая: круглые сутки пулемёты, расположенные на берегу реки, неумолчно трещали; частенько противники обменивались шестидюймовыми снарядами…

…добровольцы с левого берега посылали смертоносные снаряды, разрушая дома и убивая ни в чём перед ними неповинных мирных людей…

Шесть недель прошли в неослабном напряжении… Выходившие по очереди к подворотням как-то заметили какое-то странное движение по городу махновских тачанок, а как-то к вечеру длинной цепью потянулись тачанки из города в сторону Никопольского шоссе…

Последним ушёл Махно, и минут десять спустя по той самой Садовой улице, по которой, оставляя город, с трудом сдерживая горячего коня, спокойно проехал Махно, показались верховые с офицерскими погонами на плечах…

Потом показались тачанки с пулемётами, над которыми развевались трёхцветные флаги…

Стремясь соединиться с отступавшими на Крым добровольческими частями, генерал Слащёв в Екатеринославе наткнулся на Махно и, после короткого боя, очистил и занял город.

В тот же день с песнями вернулись в город герои, просидевшие шесть недель на левом берегу Днепра.

Торжества не было…

Исстрадавшееся население ничего хорошего не ждало от пришедших избавителей, и смутные предчувствия оправдались.

Небольшие, где-то и кем-то потрёпанные части Слащёва, состоявшие из ингушей и чеченцев, принялись за продолжение славного дела своих предшественников и пошли с грабежом по квартирам.

Кровью заливалось лицо от боли и стыда, когда в квартиры входили люди с офицерскими погонами на плечах и так же нагло, открыто и беззастенчиво грабили, как грабили дикие ингуши и чеченцы…

Попутно с грабежами слащёвцы стали извлекать из больниц оставленных махновцами тифозных больных и развешивали их на оголённых осенью деревьях.

Когда случайно застрявший в городе член управы Овсянников направился в Штаб к Слащёву с намерением просить его приказа о прекращении этого варварства, ибо о грабежах уже не было и речи, так как они получили права гражданства и вошли в быт, генерал Слащёв Овсянникова не принял только потому, что, как откровенно сознался один из штабных офицеров, генерал пятый день не переставая пьёт и совершенно одурел.

Спустя неделю появились приказы Слащёва, буква в букву повторявшие приказы Махно: та же сдача оружия и то же предложение сдавать махновцев, а за невыдачу – расстрел.

Была даже объявлена Слащёвым мобилизация, вызывавшая только горькие усмешки глубоко почувствовавших себя несчастными русских людей. Определённо говорили о полной гибели Добровольческой армии, а призыв Слащёва к населению уйти вместе с ним от приближающегося красного ужаса открыл глаза на всё, происходившее кругом.

Добровольческая армия погибла. Кое-как отбиваясь, остатки бежали на Ростов и на Крым.

Но очень немногие ушли со Слащёвым, ибо те, которые могли и хотели уйти, бежали ещё при первом оставлении города Щетининым.

А сам Слащёв ушёл из города семнадцатого декабря, за два дня до вступления красных войск.

Оставив на деревьях несколько повешенных тифозных махновцев и глубокую скорбь в сердцах русских людей, волею судьбы он перелистал пред нами последнюю страницу кошмарной и жуткой повести так мученически-свято вставшей и так позорно павшей Русской Добровольческой Армии…

/От себя: читая всё это, не могу не вспомнить «Зелёный фургон» Козачинского:

Три с лишним года Одессу окружала линия фронта. Фронт стал географическим понятием. Казалось законным и естественным, что где-то к северу от Одессы существуют степь, леса Подолии, юго-западная железная дорога, станция Раздельная и станция Перекрестово, река Днестр, река Буг и – фронт. Фронт мог быть к северу от Раздельной или к югу от нее, под Бирзулой или за Бирзулой, но он был всегда. Иногда он уходил к северу, иногда придвигался к самому городу и рассекал его пополам. Война вливалась в русла улиц. Каждая улица имела свое стратегическое лицо. Улицы давали названия битвам. Были улицы мирной жизни, улицы мелких стычек и улицы больших сражений – улицы-ветераны. Наступать от вокзала к думе было принято по Пушкинской, между тем как параллельная ей Ришельевская пустовала. По Пушкинской же было принято отступать от думы к вокзалу. Никто не воевал на тихой Ремесленной, а на соседней Канатной не оставалось ни одной непростреленной афишной тумбы. Карантинная не видела боев – она видела только бегство. Это была улица эвакуации, панического бега к морю, к трапам отходящих судов.

У вокзала и вокзального скверика война принимала неизменно позиционный характер. Орудия били по зданию вокзала прямой наводкой. После очередного штурма на месте больших вокзальных часов обычно оставалась зияющая дыра. Одесситы очень гордились своими часами; лишь только стихал шум боя, они спешно заделывали дыру и устанавливали на фасаде вокзала новый сияющий циферблат. Но мир длился недолго; проходило два-три месяца, снова часы становились приманкой для артиллеристов; стреляя по вокзалу, они между делом посылали снаряд и в эту заманчивую мишень. Снова на фасаде зияла огромная дыра, и снова одесситы поспешно втаскивали под крышу вокзала новый механизм и новый циферблат. Много циферблатов сменилось на фронтоне одесского вокзала в те дни.

Так три с лишним года жила Одесса. Пока большевики были за линией фронта, пока они пробивались к Одессе, городом владели армии центральных держав, армии держав Антанты, белые армии Деникина, жовто-блакитная армия Петлюры и Скоропадского, зеленая армия Григорьева, воровская армия Мишки Япончика.

Одесситы расходились в определении числа властей, побывавших в городе за три года. Одни считали Мишку Япончика, польских легионеров, атамана Григорьева и галичан за отдельную власть, другие – нет. Кроме того, бывали периоды, когда в Одессе было по две власти одновременно, и это тоже путало счет.

В один из таких периодов произошло событие, окончательно определившее мировоззрение Володиного отца.

Половиной города владело войско украинской директории и половиной – добровольческая армия генерала Деникина. Границей добровольческой зоны была Ланжероновская улица, границей петлюровской – параллельная ей Дерибасовская. Рубежи враждующих государственных образований были обозначены шпагатом, протянутым поперек улиц. Квартал между Ланжероновской и Дерибасовской, живший меж двух натянутых шпагатов, назывался нейтральной зоной и не имел государственного строя.

За веревочками стояли пулеметы и трехдюймовки, направленные друг на друга прямой наводкой.

Чтобы перейти из зоны в зону, одесситы, продолжавшие жить мирной гражданской жизнью, задирали ноги и переступали через веревочки, стараясь лишь не попадать под дула орудий, которые могли начать стрелять в любую минуту. Однажды и Володин отец, покидая деникинскую зону, занес ногу над шпагатом, чтобы перешагнуть через него. Но, будучи человеком немолодым и неловким, он зацепился за веревочку каблуком и оборвал государственную границу. Стоявший поблизости молодой безусый офицер с тонким интеллигентным лицом не сказал ни слова, но, сунув папироску в зубы, размахнулся и ударил Володиного отца по лицу. Это была первая оплеуха, полученная доцентом медицинского факультета Новороссийского университета за всю его пятидесятилетнюю жизнь. Почти ослепленный, прижимая ладонь к горящей щеке, держась другой рукой за стену, он побрел, согнувшись, к Дерибасовской и здесь, наткнувшись на другую веревочку, оборвал и ее. Молодой безусый петлюровский офицер с довольно интеллигентным лицом развернулся и ударил нарушителя по лицу. Это была уже вторая затрещина, полученная доцентом на исходе этой несчастной минуты его жизни. Когда-то он считал себя левым октябристом, почти кадетом; он заметно полевел после того, как познакомился с четырнадцатью или восемнадцатью властями, побывавшими в Одессе; но, получив эти две оплеухи, он качнулся влево так сильно, что оказался как раз на позициях своего радикального друга Цинципера и сына Володи./



Василий Галин о «войне за хлеб». Часть VII. Голод 1921 г.: окончание

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

Пятая версия. Ее в определенной мере показал консул США в Архангельске Коул, который писал своему послу Фрэнсису в середине 1918 г.: «Интервенция на севере России будет означать, что нам придется кормить население от пятисот тысяч до полутора миллиона человек – в зависимости от того, какую территорию охватит интервенция… Если интервенция будет прекращена, у союзников останется моральное обязательство снабжать население продуктами питания, так как трудно будет сразу восстановить тонкую нить, связывающую Архангельск с остальной частью России, после того как она однажды будет перервана». «Первый вопрос, касавшийся России, был поставлен Полком. Он попросил отправить в Архангельск пять тысяч тонн муки… Эту поставку предполагалось оплатить из возобновляемого фонда продовольственного снабжения севера России, на нужды которого изначально было выделено 5 млн. долл. Полк считал продолжение помощи России не только моральным обязательством США. Он считал, что, «с политической точки зрения, явно неразумно позволить Северной России обратиться из-за голода в большевизм, особенно в связи с мерами, планируемыми Гувером в отношении снабжения Петрограда после свержения большевиков».
[Читать далее]Американский дипломат Пул, так же как и Полк, поддерживал необходимость оказания гуманитарной продовольственной помощи России, однако только в случае соблюдения гарантии того, что она ускорит конец большевизма. «И далее будет оказываться поддержка тем силам в Сибири и повсеместно, которые действуют ради восстановления порядка в России, во имя установления власти, оформленной демократическими гарантиями. Населению районов, освобожденных от большевистского господства, будет предоставлена материальная помощь. Частным предприятиям, пожелавшим торговать с подобными регионами, будет обеспечено содействие властей».
То есть «союзники» полностью отдавали себе отчет в том, что голод является следствием интервенции и Гражданской войны, разорившей страну. Статистические исследования совершенно четко указывают, что голод разразился «в местах, разоренных гражданской войной и интервенцией. Здесь развертывались сражения, проходили линии фронтов…» Избирательный характер выполнения моральных обязательств говорит о том, что во имя высоких «демократических целей» и «власти, оформленной демократическими гарантиями», интервенты совершенно сознательно обрекали на голодную смерть миллионы людей…
Свои «моральные обязательства» интервенты не выполнили, за них это пришлось делать большевикам. Но большевикам по окончанию Гражданской войны и интервенции пришлось столкнуться не с одной Архангельской областью, а выполнять «моральное обязательство снабжать население продуктами питания» на всей освобожденной от интервентов и белогвардейцев территории России, в том числе и в Петрограде, и в Сибири. Именно с этим было связано резкое увеличение продразверстки в 1920 г.
Шестую версию высказали представители лейбористской партии Великобритании, посетившие Советскую Россию в мае – июне 1920 г.: «Блокада… есть корень ужасных бедствий, которым Россия подвержена в настоящее время… Продовольственная проблема превосходит все прочие по актуальности. Мы потрясены теми условиями самого настоящего голода, в которых проживает все городское население – в одинаковой мере работники и физического, и умственного труда. Вызывающим наибольшие опасения результатом политики блокады оказалось отсутствие санитарно-гигиенических средств. Эпидемии сыпного и возвратного тифа охватили всю страну… Тот факт, что блокада пресекла поступление мыла и дезинфицирующих средств, является причиной гибели тысяч человек от инфекционных заболеваний… Россия – страна с обширным земледелием, но крестьянство может снабжать города продовольствием только в обмен на промышленные изделия. Прекращение импорта делает невозможным производство этих предметов в городах или закупку в качестве готовых изделий за рубежом. Ситуация оказывается еще более бедственной в силу частичного развала транспортной системы, прямого результата внешних вторжений и разжигания Гражданской войны на территории России. Некоторая передышка последовала за разгромом армий Колчака, Деникина и Юденича. Эта передышка немедленно предоставила благоприятные условия, чтобы приложить усилия к восстановлению экономики, подкрепленному широкой и тщательно продуманной кампанией по просвещению. Силы нации были в значительной мере перенацелены с военных операций на улучшение транспортной системы, на производство в мирных целях и на восстановление санитарных условий».
Аналогичная ситуация с продовольствием и международным положением сложилась в Германии и Австрии на исходе мировой войны, поэтому сравнение отношения к ней и к России «союзников» является весьма показательным примером.
Современники писали, что «к концу 1916 г. жизнь для большинства граждан (Германии) стала временем, когда прием пищи уже не насыщал, жизнь протекала в нетопленых жилищах, одежду было трудно найти, а ботинки текли. День начинался и кончался эрзацем». Германия оказывалась в состоянии прокормить лишь 2/3 своих граждан…» «Обеспечение карточек становилось все более скудным и все менее регулярным, что вызывало и внутренние трения. Например, Бавария и другие южные земли начали возмущаться, что много продовольствия вывозится на север страны».
У. Черчилль 19 января 1919 г. говорил: «Продовольственный вопрос в Германии чрезвычайно обострился, и ходили жуткие рассказы о бедственно положении матерей и детей Германии. В эти месяцы лишь очень немногие немцы, за исключением спекулянтов и фермеров, имели достаточно пищи». 3 марта 1919 г. У. Черчилль, выступая в палате общин, заявлял: «Мы строго осуществляем блокаду, и Германия близка к голодной смерти… германский народ терпит большие лишения… во-вторых, под тяжестью голода и недоедания вся система германской социальной и национальной жизни грозит рухнуть». Лорд Пальмер, командующий британской оккупационной армией в Германии, докладывал: «Для предотвращения беспорядков и по чисто гуманитарным соображениям необходимо прислать продовольствие голодающему населению». Он подчеркивал, что «на британскую оккупационную армию производит очень плохое впечатление зрелище человеческих страданий…»
Высший экономический совет союзников сразу после войны предпринял меры для обеспечения Австрии продовольствием, благодаря чему в «Вене и других областях удалось предотвратить массовое вымирание населения от голода, которое в противном случае было бы неизбежным». Но побудительными мотивами были не только гуманитарные соображения. У. Черчилль продолжал: «Под влиянием одновременного военного поражения и голода тевтонские народы, уже охваченные революцией, могут соскользнуть в ту страшную пропасть, которая уже поглотила Россию. Я сказал, что мы должны немедленно, не дожидаясь дальнейших известий, отправить в Гамбург десяток больших пароходов с продовольствием». Хотя условия перемирия предусматривали продолжение блокады до заключения мира, союзники обещали доставить Германии необходимые продукты, и премьер-министр благожелательно относился к этому проекту».
У. Черчилль приходил к интересным вариантам решения продовольственной проблемы для послевоенной Европы: «Для голодающих областей Центральной Европы ничего не могло быть более благоприятного, как создание мирной Украины на таких основаниях, которые давали бы возможность завести с этой страной экономические и торговые сношения. Именно на Украине, а не в других умирающих областях России, обреченных под большевистским управлением на полную нищету, могла бы Европа рассчитывать получить требуемые запасы продовольствия». О том, что это не были просто пустые слова, говорил активная поддержка и подготовка Черчиллем польской агрессии 1920-1921 гг. против России, целью которой была Украина, которая должна была стать сырьевой и продовольственной базой Европы.
А что же Россия? Ведь именно Украина давала подавляющую часть товарного хлеба и угля дореволюционной России. Отрезая Украину от России, У. Черчилль тем самым обрекал последнюю на голод, холод, нищету и вымирание при любой власти. Для оправдания своих тезисов У. Черчилль находил отличный политический повод: во всем виноваты большевики. Политика Черчиллей, начавшаяся еще до появления большевиков, во время Первой мировой войны, была логичным продолжением политики кайзеровской Германии и предтечей фашистской, хладнокровным убийством миллионов людей в экономической войне – не столько против большевиков, сколько против России и русского народа…
Английский журналист Ф. Прайс в то время писал: «Как человек, проживший эти четыре года в России и видевший страдания русского народа, я категорически заявляю, что анархия и голод… царящие в России, суть последствия преднамеренной работы европейских правительств, и в этом отношении английское правительство, а равно и германское, вели себя, как коршуны одной и той же стаи, и то, что Германия делала на Украине, Англия делала то же самое в Сибири и к востоку от Волги».
Седьмая версия. Техническая, основывается на разрушении основ сельскохозяйственного производства, несмотря на то что в критическом 1919 г., «в этом году величайшей разрухи, было произведено 160 000 плугов (1/6 годовой потребности последующего периода), 12 000 уборочных машин, свыше 200 000 кос, 700 000 серпов, была удовлетворена потребность в веялках и молотилках и т. д.». К 1920/21 г. не хватало почти 3 млн. плугов, 1 млн. сеялок… износ сельхозинвентаря составлял 50-70%. Не хватало тяглового скота, почти наполовину от довоенного количества реквизированного в армию, да и просто мужских рабочих рук. Огромные потери за время войн и интервенции и еще не демобилизованная армия истощили трудовые резервы деревни. Об этой же проблеме писал член Государственного совета Гурко Николаю II еще в конце 1916 г.: «Промышленность и сельское хозяйство совершенно обезлюдели – и это при том, что в одной европейской России, исключив область, занятую врагом, посевная площадь составляет 72 млн. десятин, а сенокос 20 млн. десятин, что примерно равно площади Франции и Германии, вместе взятых. Обрабатывать и убрать эту исполинскую земельную площадь одной лишь мускульной человеческой силой, без содействия специальных орудий, оставшееся на местах население не в состоянии».
Восьмая версия. Базируется на жестких политэкономических законах. Снижение сбора хлебов во время войны было вызвано чрезмерной мобилизационной нагрузкой, перераспределявшей общественные ресурсы на оборону за счет свертывания внутренних экономических механизмов хозяйствования. Уже к началу 1917 г. крестьяне фактически ограничили производство хлеба уровнем потребления их натуральных хозяйств. Этот уровень, несмотря на все тяготы и лишения Гражданской войны и интервенции, продержался почти до конца 1919 г. Между тем мобилизационная нагрузка продолжала возрастать.
В 1916 г. было собрано 3,8 млн. т зерна, или 87% от среднегодового предвоенного уровня. В 1920 г. зерна было собрано только 54% от среднего уровня за довоенное пятилетие, а в 1921 лишь - 40%, причем в голодающих губерниях - значительно ниже. Т. е. в среднем на душу населения почти на 20% меньше, чем во время голода 1891 г. [Я. Иоффе дает другие сведения. К январю 1919 г. произошло сокращение сбора пшеницы до 45% к уровню 1913 г., ячменя – 37%. (И о ф ф е Я. Организация интервенции и блокады Советской республики. 1918-1920, М.;Л., 1930. С. 85-86.)]
Для того чтобы избежать предвзятости, обратимся снова к сравнению продовольственного положения Германии и России. Германия, несмотря на меньшие посевные площади, имела гораздо более высокий сельскохозяйственный потенциал, чем Россия. Так, до войны урожайность в России была в 3,2 раза ниже, чем в Германии. Именно «неспособность» русских получать большие урожаи стала одним из тезисов немецкой, а затем фашистской пропаганды, обосновывающей агрессию против России.
Действительно, в Германии преобладало интенсивное земледелие, а в России экстенсивное, но причины здесь не в расовых различиях. Обоснование того, почему это было так, а не иначе, мы приведем позже; здесь почти нет идеологии или базы для расовых теорий, более 90% – это только экономика. Отметим пока, что из производственной функции хорошо известно, что интенсивный рост земледельческого производства обусловлен двумя факторами: затраченными трудом и капиталом. Для России необходимо добавить третий фактор – климат и географию.
После начала войны в 1915 г. в Германии «были введены карточки на хлеб и обязательное его суррогатирование, а в 1916 г. появились карточки на масло, жиры, картофель, мясо, одежду. Была введена полная сдача сельхозпродуктов государству. Правительство попыталось провести и общегосударственный посевной план, но при существующем состоянии сельского хозяйства его выполнение оказалось нереальным». Уже к концу 1916 г. «в деревнях с населением 300-400 чел. насчитывалось по 20-30 погибших на фронте. 40% мужского населения были в армии. Из-за нехватки рабочих рук, тягловой силы, удобрений урожайность снизилась до 60-40% довоенной. И при этом урожай еще и не могли собрать…» И это в наиболее передовой и просвещенной стране того времени – Германии. В России критическое положение с продовольствием аналогичное тому, которое было в Германии в конце 1916 г., наступило годом позже, осенью 1917 г., и после этого Россия противостояла интервенции и Гражданской войне еще 3 года…
Девятая версия – климатическая. В 1921 г. разразилась засуха из 38 млн. десятин, засеянных в европейской России, урожай погиб полностью на 14 млн., так что продналога было собрано лишь 150 млн. пудов вместо плановых 240 млн. Засуха была не редкостью для российских сельскохозяйственных районов, которые в большей своей части относятся к группе рискованного земледелия, из-за недостаточного количества осадков. Сильные засухи снижали урожайность в среднем на 10%, но это редко приводило к случаям массового голода. Локальные очаги компенсировались за счет госрезервов и благотворительной помощи. В 1921 г. у большевиков не было госрезервов зерна, а его производство за годы войн и революций сократилось более чем на 40% по сравнению с довоенным периодом. В этих условиях сильной засухи оказалось достаточным для возникновения массового голода. Уезд признавался голодающим, если доказывалось, что урожай меньше 6 пудов на душу. В довоенное пятилетие средняя норма потребления крестьянского натурального хозяйства составляла 16-19 пудов на человека.
В пользу климатической версии говорит и тот факт, что уже на следующий после голода, 1922 год семенной фонд был еще меньше, чем в 1921 г. Было засеяно всего лишь 60% надельной земли, а в производящих губерниях, голодавших в 1921,- 50%1633. Урожай зерна составил примерно 15 пудов на душу населения, а в следующем, 1923-м – около 18 пудов. И, несмотря на незначительное снижение продналога по сравнению с предыдущим годом, собранного зерна хватило для стабилизации зернового рынка…
Несмотря на ожесточенную борьбу за хлеб, голодающим тем не менее оказывалась, хоть и весьма ограниченная, но помощь. Здесь мы снова сталкиваемся с различного рода спекуляциями и в первую очередь «ЧКК», которая приводит слова Ленина: «Предлагаю распустить «Кукиш» [ЧКК: «Так цинично Ленин называл Всероссийский комитет помощи голодающим».]… Прокоповича сегодня же арестовать по обвинению в противоправительственной речи… и продержать месяца три… Остальных членов «Кукиша» тотчас же, сегодня же выслать из Москвы, разместив по одному в уездных городах, по возможности без железных дорог, под надзор… Напечатаем завтра же пять строк короткого, сухого правительственного сообщения: распущен за нежелание работать. Газетам дадим директиву: завтра же начать на сотни ладов высмеивать «Кукишей». Баричи, белогвардейцы, хотели прокатиться за границу, не хотели ехать на места. Изо всех сил их высмеивать и травить не реже одного раза в неделю в течение двух месяцев». «ЧКК» пишет: «Вместо Комитета правительство создало Комиссию помощи голодающим (известную как Помгол), громоздкую бюрократическую организацию, составленную из функционеров различных народных комиссариатов, весьма неэффективную и коррумпированную. При самом сильном голоде летом 1922 года, который охватил чуть ли не 30 миллионов человек, Комиссия оказывала, и довольно нерегулярно, продовольственную помощь лишь 3 миллионам лиц. Что же касается ARA, квакеров, Красного Креста, они обеспечивали питанием около 11 миллионов в день…»
На самом деле государство выделило голодающим, помимо семенного фонда, около 25 млн. пудов продовольствия, около 11 млн. собрали общественные организации, 28 млн. пудов дала АРА, 5 млн. собрал Ф. Нансен через Красный Крест. Много это или мало? По сравнению с довоенным пятилетием 1908- 1913 гг. за время интервенции 1918-1921 гг. Россия не имела возможности произвести только хлеба 4,5-5 млрд. пудов.
«Всероссийский комитет помощи голодающим» (Кукиш) был, по-видимому, распущен по той же причине, что и аналогичная ему дореволюционная общественная организация – Земгор. Во время Первой мировой войны «плачевными были итоги трудов Земгора по обеспечению армии. Даже очень скромные заказы Земгору на 74 млн. рублей ретивые патриоты сумели выполнить только на 60%. А им поручались вещи самые простые – изготовить 31 тысячу кирок (получено 8 тысяч), вместо 4,7 тысячи кухонь сделано 1,1 тысячи, проволоки требовалось 610 тысяч пудов – выработано 70 тысяч пудов… Но в одном Земгор преуспел отменно – в рекламе своих усилий по санитарному и бытовому обслуживанию армии… Складывалось твердое впечатление, что буржуа раздеваются до исподнего, дабы помочь страждущим и увечным воинам. Статистика безжалостно разрушает прекрасный мираж – на осень 1916 года Земгор собрал 12 миллионов рублей на благороднейшие цели, а 560 миллионов рублей ассигновало государственное казначейство».
«Оклады земских чиновников были в 3-4 раза выше государственных, а протекающие через них огромные средства расходовались совершенно бесконтрольно, вызывая массу злоупотреблений. Впрочем, это было общей болезнью всех воюющих государств… Настоящей клоакой стали всевозможные фонды помощи раненым, вдовам, беженцам. Так, был закрыт Городской общественный комитет во главе с неким Красницким – получив от казны 312 тыс., он раздал беженцам 3 тыс., остальное разошлось на «зарплату служащим» (70 чел.). А когда копнули получившую 40 млн. «Северо-помощь»… то не нашли ни денег, ни отчетности».
На смену общественной организации «Всероссийского комитета помощи голодающим» в 1921 г. был поставлен «Помгол» – дисциплинированная бюрократическая организация, как и любое другое государственное ведомство в любой стране мира, которая последовательно выполняла свои обязанности. Аналогично в сходной ситуации во время голода 1911- 1912 гг. поступил премьер-министр царского правительства Коковцев, который заявил, что по понятным причинам «общеземская организация не может быть допущена к борьбе с голодом». Всю работу по борьбе с голодом взяли на себя царские «бюрократические государственные организации». Ярый сторонник развития общественного самоуправления и земств, один из наиболее последовательных борцов с бюрократией Р. Фадеев тем не менее писал в 1889 г.: «Бюрократический порядок сильно укоренился в России, он давно уже привлек и постоянно привлекает в свою среду лучшие общественные силы, нет сомнения, что в нашей бюрократии гораздо более способных людей, чем в нашем обществе». Р. Фадеев абсолютно справедливо указывал, что переход от бюрократической формы правления к общественным требует спокойного времени для их эволюционного развития и дополнительных средств. В то время когда общественные организации еще не окрепли, опора на них во время войны и революции, требующих максимальной мобилизации власти, ничем не отличается от изощренной формы государственного самоубийства. Этот тезис лишний раз подтвердила Первая мировая война.
Между прочим американский Красный Крест в те годы был полувоенной организацией, его основной штат носил форму и подчинялся распоряжениям правительства США.
Как реагировал Запад на голод в России, докладывал Литвинов: «Во время голода в России в 1921 г. на обращение Максима Горького о помощи к Гуверу как к генеральному директору АРА последовал положительный ответ, но при этом были выставлены определенные условия оказания помощи (освобождение заключенных американцев и другие). После заключения соответственного договора в Риге между мной и представителем АРА американцы старательно подчеркивали, что этот договор заключен с АРА и поэтому не носит политического характера и ни в коем случае не означает уклонения американской политики от прежней линии непризнания советского правительства. Помощь, оказанная АРА, исчислена американцами в 66,3 млн. долларов». «Европейские державы согласились организовать сотрудничество с Советской властью на основе помощи голодающим России. Для этой сугубо гуманитарной акции требовалось, однако, введение союзниками «контроля над путями России». Советское правительство отказалось. К тому времени продразверстка уже давала свои результаты.
А «находившееся в Париже Русское политическое совещание, которое было учреждено Деникиным и провозгласило себя руководящим центром Белого дела (его возглавил бывший председатель Временного правительства князь Г. Е. Львов), 4 мая 1919 г. выступило с протестом против плана оказания продовольственной и медицинской помощи бедствующему населению России».