August 8th, 2019

В. И. Старцев о германских деньгах для большевиков. Часть I

Из книги крупнейшего специалиста по политической истории России начала XX в. члена-корреспондента РАО, профессора В. И. Старцева «Немецкие деньги и русская революция». Антикоммунистические взгляды не помешали автору объективно рассмотреть и начисто опровергнуть «доказательства» получения большевиками денег и инструкций от немцев.

Я, будучи историком революции в России, знал, что в конце 1918 г. в США были опубликованы «документы» о «германо-большевистском заговоре». Их купил в Петрограде в марте 1918 г. посланец американского президента В. Вильсона Эдгар Сиссон. Поэтому-то в историю они и вошли под именем «документов Сиссона». Но, как единодушно утверждала вся советская историческая наука (и это оказалось сущей правдой), выяснилось, что документы являются фальшивыми, поддельными. Этого мне тогда было достаточно. Ни брошюры с «документами Сиссона», хранившейся где- то в спецхранах, ни содержания ее я не видел. Читая лекции по истории революции, я часто получал записки с просьбой рассказать подробно о «немецких деньгах» у большевиков. Но всегда отвечал, что я никаких документов не читал и, пока сам с такими документами (если они существуют!) не познакомлюсь, ничего по этому поводу говорить не буду.

[Читать далее]

Случай самому прочитать опубликованные документы на эту тему представился мне первый раз в конце 1991 г. во время двухмесячной научной командировки в Стэнфордский университет (Калифорния, США). Правда, еще раньше, во время первого короткого приезда в Стэнфорд в конце 1988 г., я познакомился там с аспирантом профессора Терренса Эммонса Семеном Ляндресом. Тема диссертации Семена была связана с источниковедческой оценкой телеграмм между Ганецким (Фюрстенбергом) в Стокгольме и Козловским и Суменсон в Петрограде в первой половине 1917 г. Ганецкий и Козловский были польскими социалистами и одновременно большевиками. И хотя телеграммы с виду были обычными коммерческими, юстиция Временного правительства использовала их для обвинений против большевиков в шпионстве в пользу Германии и получении денег от противника. Дело о шпионстве возникло после июльской вооруженной демонстрации в Петрограде, квалифицированной правительством А. Ф. Керенского как попытка мятежа с целью захвата власти. Ляндрес и изучал эти телеграммы. В 1993 г. он успешно защитил докторскую диссертацию, в которой доказал, что телеграммы действительно были коммерческими, а не «крышей» для оплаты за шпионско-заговорщические услуги. Но это — к слову. Семен Ляндрес показал мне несколько вырезок из парижской эмигрантской русской газеты «Последние новости» за 1921 г., в которой некий Е. Семенов рассказывал о том, как он продавал документы о большевистско-немецком заговоре Э. Сиссону. Но я не обратил тогда на это особенного внимания. Моей главной целью за те три дня, что я смог заниматься в архиве Гуверовского института войны, революции и мира, было скопировать документы о деятельности русских политических масонов из коллекции Б. И. Николаевского. Лишь через три года, попав вновь в этот архив в Стэнфорде, я занялся темой «немецких денег» более обстоятельно, хотя и тут масоны все еще были у меня на первом плане. Я прочитал сборник документов из архива германского имперского Министерства иностранных дел, изданный в 1958 г. в Англии под редакцией 3. Зеемана. В сборнике были подобраны документы о планах использования революционеров для главной цели германской политики: заключить сепаратный мир с Россией и прекратив войну на два фронта. Другой, четырехтомный сборник о германских поисках мира в годы Первой мировой войны, изданный в Париже, показывал, что такие же планы немцы имели и в отношении Франции. Я убедился, что, помимо попыток непосредственно склонить к заключению сепаратного мира Николая II и его правительство, немцы давали небольшие суммы денег своим платным агентам, — эсеру Цивину и эстонскому националисту Кескюла. Те утверждали, что передавали деньги своим «агентам» для доставки их интернационалистам социал-демократам и социалистам-революционерам. Однако документов о фактическом поступлении денег в Россию пока обнаружить не удалось.

Таким образом, до Февральской революции, всего вероятнее, большевики никаких денег ни в России, ни в Швейцарии от немцев не получали. Этот вывод можно сделать из опубликованных на сегодня документов германского МИД. Более вероятно поступление каких-то сумм с марта по октябрь 1917 г. Тут мы имеем заявление одного из германских генералов в сентябре 1917 г., повторенное в тех же выражениях в декабре того же года, о том, что большевики не смогли бы поставить так хорошо свою газету «Правда» без немецкой финансовой помощи. Затем опубликован доклад немецкого агента, швейцарского социалиста Карла Моора, о ведении переговоров в Швейцарии в апреле-мае 1917 г. с русскими интернационалистами о формах, в которых «немецкие друзья русской революции» могли бы оказать финансовую поддержку социалистам, борющимся за достижение демократического мира. Доктор С. М. Ляндрес в своей диссертации доказал, что Моор действительно передал большевистским представителям в Стокгольме деньги в сумме около 40 тыс. долларов. Но они тоже не поступили в Россию и частично были потрачены на проведение Третьей циммервальдской конференции, а частично привезены в Советскую Россию Ганецким из Риги только в 1920 г.

На фоне знакомства с этой достоверной информацией я вновь обратился к публикации главного редактора «Последних новостей» П. Н. Милюкова, напечатавшего после своей вводной статьи семь материалов питерского журналиста, в прошлом близкого к эсерам Е. П. Семенова (Когана) о том, как были получены документы о связях большевиков и германских властей вскоре после Октябрьского переворота 1917 г. и как они были переданы Эдгару Сиссону. В этих статьях Семенов утверждал, что все документы, которые Сиссон опубликовал в первой части своей брошюры «Германо-большевистский заговор», были получены им от одного знакомого журналиста в Петрограде. Фамилия этого журналиста названа в газете не была. Все эти материалы, которыми я теперь пользовался, тщательно собирал и хранил Б. И. Николаевский, меньшевик, а позднее коллекционер разнообразных материалов по истории освободительного и революционного движения в России в XIX–XX вв. В коллекции Николаевского находилась и сама брошюра Сиссона, изданная в Нью-Йорке в октябре 1918 г.

Так я впервые увидел и прочел «документы Сиссона». Должен сказать, что они произвели на меня ошеломляющее впечатление. По внешнему виду и по первому впечатлению они казались стопроцентно подлинными. Помимо английского перевода Сиссон напечатал фотокопии уменьшенных вдвое немецких и русских оригиналов документов. Они выглядели вполне убедительно: угловые штампы немецкого «Разведывательного бюро Германского Генерального штаба» в Петрограде, круглая печать этого бюро, входящие и исходящие номера, резолюции Троцкого, Скрыпник, многих других видных членов большевистского руководства. А содержание документов говорило о том, что Совнарком в Петрограде являлся-де послушным исполнителем приказов немецких офицеров, обосновавшихся в Смольном. Если даже на меня, опытного исследователя-источниковеда, воспитанника юридического факультета, документы произвели такое впечатление, то что же говорить о первых читателях «документов Сиссона»? И о всех последующих, кто брал эту брошюру в свои руки?

Но вскоре первое впечатление прошло, и стали вылезать ослиные уши фальсификации. Пожалуй, самый фундаментальный документ серии, «доказывающий», что большевикам уже 2 марта 1917 г. (!) был открыт большой кредит Немецким банком, для специалиста сразу выглядел невероятным. Там говорилось, что деньги даются Ленину, Троцкому, Суменсон, Коллонтай и некоторым другим. Всякий историк, знакомый с историей большевистской партии, знает, что 2 марта 1917 г. (даже если считать, что это старый стиль, отстающий от нового в XX в. на 13 дней) В. И. Ленин находился в Цюрихе, в Швейцарии, Л. Д. Троцкий — в Нью-Йорке, A.M. Коллонтай — в столице Норвегии, которая тогда называлась Христианией, а никому не известная Суменсон — в Петрограде. Ленин и Троцкий в этот момент были еще не членами одной партии, не союзниками в борьбе за власть, а заклятыми соперниками и врагами. Впервые все эти фамилии стали связываться вместе только после начала «июльского дела», преследования большевиков за организацию июльского антиправительственного движения. В марте 1917 г. никто этого предположить не мог. Обнаруженная подделка одного документа ставила под вопрос все документы, опубликованные в брошюре Сиссона.

Я нашел немало несообразностей и в других документах обеих частей брошюры и решил для себя, что это несомненно фальшивка, а бланки с немецкими угловыми штампами попали к фальсификаторам от русских контрразведчиков. Тем более что Е. П. Семенов в своих статьях 1921 г. в «Последних новостях» напирал на то, что его «организация», установившая слежку за большевистскими руководителями в Смольном и перехватывавшая-де и копировавшая документы об их связях с германцами, включала в свой состав и несколько военных контрразведчиков. Бросалось в глаза и то, что на фотокопиях «подлинных документов» было видно, что бумаги, исходившие вроде бы от разных учреждений, напечатаны были на одной и тон же пишущей машинке. Что касается авторства подделки, то в тот момент этот вопрос меня не интересовал, но я полагал, что Семенов, скорей всего, и был автором «документов Сиссона». С. М. Ляндрес, правда, дал мне ксерокопии двух статей, связанных с анализом брошюры 1918 г. Я поблагодарил, но читать их в тот момент мне было некогда. Желание же разобраться во всей этой проблеме по-настоящему во мне сидело.

Осенью 1993 г., получив до этого отказ от Института Кеннана в Вашингтоне в гранте на поездку для исследовательской работы в архивах и библиотеках США на длительный срок, я попытался получить деньги хотя бы на один месяц. И в качестве темы указал изучение подлинников «документов Сиссона», хранящихся в Национальном архиве США в Вашингтоне. Об этом я узнал, просматривая статью Джорджа Кеннана. полученную еще в начале 1992 г. Оценивая весьма пессимистически перспективу получения и этого маленького гранта, я дал тему об исследовании документов Сиссона в свете новых документальных публикаций о германо-большевистских связях одному своему новому аспиранту, скопировав для него имевшиеся у меня листы брошюры Сиссона и статью Дж. Кеннана. Добросовестно изучив статью, он стал сомневаться, можно ли написать работу на эту тему, поскольку Кеннан уже доказал, что автором подделки был петроградский журналист Оссендовский, а Семенов был только посредником и продавцом документов. После этого я сам стал читать статью Джорджа Кеннана и впервые получил некоторое представление о фигуре Оссендовского. Автор весьма убедительно доказывал его авторство на основании документов, собранных Госдепартаментом по делу о публикации Сиссона, и приводил некоторые сведения о жизненном пути Оссендовского. Но меня и после этого интересовали сами подлинники этих «документов», а не фигура их создателя. Я надеялся, что, применив все известные мне методы текстологического и источниковедческого анализа, я смогу получить из подлинных текстов какую-то новую информацию.

И вдруг в начале 1994 г. я узнал, что научный совет Института Кеннана решил предоставить мне грант для месячной поездки в Вашингтон! Так состоялось мое погружение на три недели в бумаги Сиссона, по-нашему, архивный фонд Сиссона, хранящийся среди колоссального архивного фонда Государственного департамента США. Это были три картонных вертикальных коробки, каждая толщиной сантиметров в 10–12, битком набитые «файлами», тоненькими папочками с разными документами. Сразу скажу, что подлинников и копий, приобретенных Эдгаром Сиссоном у Е. П. Семенова 3 марта 1918 г. в Петрограде, в этих бумагах не оказалось. Где они и сохранились ли, сказать пока невозможно. Относительно документов Сиссона есть только его первоначальный доклад, содержащий английские переводы первой (большей, свыше 50 документов) части будущей брошюры «Германо-большевистский заговор». Но полной неожиданностью для меня стало наличие подлинников еще около сорока документов того же происхождения, что и сиссоновские, но имеющих более поздние даты и до сих пор не опубликованных! Они имели внутреннее название серии Госдепартамента, в отличие от серии Сиссона. Имелся также и список третьей серии аналогичных документов, предложенных для покупки, но не купленных ответственными американскими дипломатами в апреле 1918 г.

Кроме того, имелись два варианта документов, вошедших во вторую часть брошюры Сиссона.

Сиссон видел и сравнивал три других набора этих «документов», ходивших по стране в ноябре-декабре 1917 г., но этих двух вариантов, находясь в Петрограде, не видел. Справедливости ради надо отметить, что глухое упоминание о существовании серии Госдепартамента имеется и в статье Дж. Кеннана 1956 г.

Таким образом, предметом изучения для меня стали все сто с лишним документов, вышедших из «мастерской» Антона Мартыновича Оссендовского. И если критиками брошюры Э. Сиссона были многочисленные политики и историки из разных стран мира, то единственным «критиком» других серий документов оказался сам Сиссон. Дело в том, что Государственный департамент США посылал ему на отзыв каждый вновь полученный документ или их группы. И Сиссон писал заключения об их подлинности и ценности. Точно так же Сиссону отправлялись на отзыв и критические замечания по поводу опубликованных им документов. Все это накапливалось в бумагах Сиссона, которые я теперь, в апреле 1994 г., и изучал в Национальном архиве. Там был экземпляр брошюры финского социалиста Нуортевы, первого заявившего в октябре 1918 г. о сфальсифицированности «документов Сиссона». Тут же лежала брошюра Джона Рида 1919 г… очень логично опровергавшая документы с позиций очевидца событий. Даже экземпляр газеты «Известия», от 28 декабря 1918 г., присланный из Москвы, лежал в этих бумагах. Редакция высмеяла публикаторов документов. Правда, известинцы видели только публикацию русского перевода с польского в газете «Голос Киева» со ссылкой на одну варшавскую газету Ссылок на американский источник не было. «Известия» сами перепечатали четыре документа, в том числе и об «уничтожении всех следов финансовых связей большевиков с имперским правительством».

Меня поразило, насколько серьезно американцы отнеслись к «документам Сиссона». Большинство работников Госдепартамента, не говоря уже о самом Сиссоне, свято верили в подлинность всех документов и абсолютную достоверность их содержания. Они вели тщательное наблюдение за всеми людьми (как с немецкими фамилиями, так и с русскими), упомянутыми в «документах Сиссона». Чиновники Госдепартамента верили, что это наблюдение позволит им выявить новые факты о связях большевиков и германцев и найти дополнительные подтверждения подлинности документов. Особенно интенсивно поиски проводились в 1919–1920 гг. Американские агенты искали начальника мифического «Разведывательного бюро Германского Генерального штаба» Бауэра как в послевоенной Германии, так и во всей Европе и Азии. Но тщетно. Человека этого найти не могли. Они охотились за подлинными подписями Ленина, Троцкого, Иоффе, Ганецкого) и других, чтобы произвести экспертизу подписей этих лиц, встречающихся на «документах Сиссона». Результаты были неутешительными, но это не обескураживало Сиссона и его друзей.

Социал-демократическое правительство послевоенной Германии в 1919 г. опубликовало собственный памфлет, камня на камня не оставивший от брошюры «Германо-большевистский заговор» Сиссона. Немцы доказали, что упоминающиеся там немецкие разведывательные учреждения никогда не существовали в составе немецкой армии, а офицеры, якобы подписывавшие предписания для выполнения их большевиками, не числились на службе. Они опубликовали подлинные штампы и печати сходных немецких разведывательных учреждений рядом с печатями и штампами с «документов Сиссона». И каждый мог убедиться, что последние являются подделками. Впрочем, в те же годы некоторые немецкие генералы и даже лидеры социал-демократии сделали заявления, что помощь большевикам оказывалась. И тогда Сиссон сказал, что он больше верит им, чем Шейдеману, написавшему предисловие к немецкой брошюре.

Но я хочу оставить разбор опубликованных в брошюре 1918 г. «документов Сиссона» и полемики вокруг них другим исследователям, здесь я буду касаться их лишь между прочим, лишь в той мере, в какой они связаны со всем производством подделок Оссендовским. Забавно, что, когда Сиссон ознакомился с показанием Е. П. Семенова (Когана) о том, что все проданные ему документы получены были только от А. Оссендовского, он не поверил этому. Лишь единицы из служащих Госдепартамента или американских военных сомневались в подлинности документов. Специальная американская графическая экспертиза заявила, что все подписи под документами Сиссона, в частности подписи «начальника» «Разведывательного бюро Германского Генерального штаба» в Петрограде Бауэра, являются подлинными. В то же время английская графическая экспертиза утверждала, что подписи Бауэра поддельные. Материалы экспертиз тоже лежат в бумагах Сиссона и до меня уже использовались Дж. Кеннаном в его статье 1956 г.

Все это вызвало у меня огромный интерес к личности создателя всех этих документов, Оссендовского. На остававшуюся мне в Вашингтоне неделю я перебрался в Библиотеку Конгресса и посмотрел все, что было там об Оссендовском: его романы и повести на английском, польском и немецком языках. И потом, работая еще двадцать дней в библиотеках Стэнфордского университета, я продолжал эти поиски. Вечерами я вчитывался в тексты документов всех серий, составлял таблицы, изучал их с точек зрения исходящих и входящих учреждений, содержания, тем, которых они касались, и пр. Так старался я проникнуть в тайны мастерской «любителя-фальсификатора», которым оказался журналист Оссендовский. Тайн этих было немало. И о них я расскажу в этой книге. Но еще более поразительным открытием было то, что к выдуманным им персонажам немецких разведчиков Оссендовский отнесся как к литературным героям. Они получали у него свои характеры, их «поступки», отраженные в фальшивых документах, имели внутреннюю логику и пр. И он, как кукловод, направлял их в ту сторону, которая казалась ему нужнее и выгоднее в каждый данный момент. Выведенные им большевики, носившие реальные фамилии Троцкого, Дыбенко, Урицкого и пр., тоже в своем поведении, характерах, иерархии внутри большевистского руководства отличались от своих реальных прототипов. И эта черта «творчества» Антона Оссендовского (он же Фердинанд) и заставила меня понять, что писатель перевешивал в нем политика. Анализ всех документов показывал, что перед нами как бы остов еще одного, ненаписанного романа Фердинанда Оссендовского. Это и дало мне право так назвать эту книгу.

Частично Оссендовский реализовал свой замысел, написав роман «Ленин — бог безбожных». Он неплохо подготовился к его созданию, изучив много исторических материалов о Ленине и других главных большевиках. Там нет тех грубых ошибок, которыми переполнены «документы» всех серий. Но некоторые фигуры перекочевали из них в роман «Ленин — бог безбожных» в неизменном виде. Сравнение это дает много интересного.

И самое последнее, что хотелось бы сказать в этих предварительных строках. Отвергая подлинность и «документов Сиссона», и серии Госдепартамента, я далек от того, чтобы не признавать за ними силу исторического источника. Нет, это очень важный и интересный исторический источник. Но не о том, что является его заявленной темой, не о германо-большевистеких связях и заговорах. Это источник, повествующий о политической борьбе тех дней и ее методах, о том образе большевиков, который складывался в умах их политических противников; это догадки о сути и направлениях реальных целей политики большевистской власти. Это источник не о большевиках, а об их восприятии частью общества. Оссендовский, отражая мнения определенных кругов оборончески настроенной, близкой к правой части меньшевиков и эсеров русской интеллигенции в Петрограде, пытался нащупать и обнажить уязвимые места в политике большевиков, разоблачить их, показать антинациональный характер их политики. Ну и конечно, он рассчитывал убедить союзников — французов, англичан, американцев — оказать давление на большевиков, заставить их прекратить мирные переговоры с немцами, возобновить войну, а лучше всего — свергнуть!



Л. Г. Иванов о советских солдатах в Германии

Из книги Леонида Георгиевича Иванова «Правда о «Смерш».

Конечно, озлобленность и чувство ненависти у некоторой части наших солдат и офицеров в отношении немцев были сильны. Это относилось, прежде всего, к лицам, потерявшим в ходе войны родных и близких. В отдельных случаях ненависть и озлобленность проявлялись в изнасилованиях, расстрелах фашистов, поджогах домов.
Иной раз входили в немецкий городок — чистенький и аккуратный — и через полчаса были вынуждены его оставить, когда он весь был объят пламенем. Это наш солдат входил в дом и бросал на постель горящую спичку…
Это продолжаться долго не могло, и вскоре была издана директива ГПАВПУРа, разъяснявшая, что Красная Армия вступила на территорию Германии не для мщения, унижения и порабощения немецкого народа, а для его освобождения от гитлеризма. Этой директивой разъяснялась освободительная роль нашей армии — армии первого в мире социалистического государства. Были выдвинуты требования о том, чтобы со стороны наших воинов в отношении мирного немецкого населения не было никаких актов террористического характера, никаких насилий и издевательств. Предлагалось вести разъяснительную работу среди немцев о роли и задачах Красной Армии на немецкой земле. Надо ли говорить, что директива эта была очень своевременна и сыграла важную роль.
[Читать далее]
Вопросы, которые приходилось решать в поверженном городе после победы, были связаны, прежде всего, с организацией продовольственного снабжения населения Берлина. Не менее важным вопросом было восстановление и обеспечение нормальной работы коммунального хозяйства города Берлина. От города из 250 000 зданий не более 50 000 остались относительно целыми и имеющими незначительные повреждения. Около 30 000 зданий были разрушены полностью. Система коммунального хозяйства целиком прекратила свою работу. Не работали ни водокачки, ни канализация, ни водопровод, ни электростанции. Городской транспорт был полностью парализован, более трети станций метро затоплено, силовая сеть городского трамвая выведена из строя. Благодаря энергичной работе комендатур и политорганов, привлекавших к работе местные регистраты, освобожденных из лагерей и тюрем коммунистов, антифашистов и других, эти вопросы начали ускоренно решаться.
Только к середине мая сорок пятого года из полуголодного Советского Союза поступило в Берлин 96 тысяч тонн зерна, 60 тысяч тонн картофеля, 48 тысяч голов скота, молоко, сахар, масло, многие другие продукты и лекарства.
Одним из первых постановлений Военного совета фронта, принятым в мае 1945 года, было постановление №080 — о снабжении молоком детей Берлина.
Тяжело сегодня, спустя шесть десятилетий, читать труды немецких «историков», пивших, возможно, именно то молоко, заботливо переведенные на русский язык и аккуратно изданные в России, о захватнических, насильственных мотивах в поведении «советских оккупационных войск», по своему менталитету, в изложении авторов, недалеко ушедших от орд Аттилы. Во времена Советского Союза подобные издания не рисковали появляться, а если уж у хозяев очень свербило, то они маскировались под мемуары всевозможных «белокурых рыцарей» и «сыновей Вотана».
Ныне же Советский Союз взорван, Германия объединена и делает все более уверенные и последовательные реваншистские шаги. Официальная же Россия, смущенно улыбаясь, пытается обустроить газпромовский бизнес и предпочитает не замечать летящую в нее грязь. Слава богу, что мы хоть не пытаемся больше дирижировать мелкими немецкими оркестрами.
Тогда же, в 1945-м, в Берлине могучие силы Красной Армии, помноженные на энтузиазм немецких коммунистов, антифашистов и великое трудолюбие немецкого народа, быстро приносили плоды.
Метро вскоре было открыто, по пятисоткилометровым трассам запущены городские трамваи, восстановлен водопровод, газовые заводы, канализация. Начало передачи немецкое радио, к июню в Берлине были открыты 120 кинотеатров, с 15 мая начала выходить газета «Теглихе рундшау» — орган советских оккупационных войск. К середине июня шли занятия в 600 берлинских школах, были организованны 90 детских домов.
И опять это было непростое время, когда для спасения жизней тысяч берлинцев приходилось заниматься незнакомыми ранее вещами — встречей и сопровождением продуктов, поиском и доставкой печатных станков, устройством бедных отощавших детей.
К середине июня в строй вступили важнейшие железнодорожные станции и речные порты, обеспечивавшие снабжение Берлина продовольствием, лекарствами, топливом, предметами первой необходимости.

Эйфория победы уходила, и наши недавние союзники поворачивались к нам другим боком.
Активизировались они и с точки зрения попыток вербовки агентов из числа советских офицеров, используя различные пути и возможности. Они особенно искали контакты с людьми, работавшими в штабах, на аэродромах, железных дорогах. Мы, со своей стороны, оценили это достаточно быстро, и нередко противник «вербовал» офицера советской контрразведки.
В этих оперативных условиях, если так можно выразиться, возросла роль женщин. С одной стороны, окончание войны, перспективы мирной жизни, с другой — активизация подрывной деятельности недавних союзников. Практически не стесненные в средствах американцы с легкостью вербовали агентов среди обнищавшего немецкого населения. Правда, агенты эти отнюдь не были надежны и при любой более или менее острой ситуации готовы были принять сторону побеждающей стороны. Однако многие мелкие тактические задачи с помощью этих агентов удавалось решать.
Нельзя обойти молчанием тот аспект первых лет послевоенной жизни Германии, который сегодня поставлен нашими противниками с ног на голову. После войны в Германии было большое количество проституток.
Причинами этого могут быть названы самые разные факторы: это и почти шесть лет войны, и значительное сокращение мужского населения, и трудные условия жизни в последние два года войны… Фланирующие проститутки, бордели организовывались предприимчивыми немецкими гражданками, но в советской зоне оккупации, встретив отпор, быстро переходили на нелегальное положение. Тем не менее слухи шли, и некоторые морально нестойкие военнослужащие пользовались услугами легкомысленных (?) фройляйн.
Из литературы же, появившейся в нашей стране после «победы» перестройки, можно узнать, что советские солдаты массово насиловали немок. Как человек, находившийся на переднем крае борьбы, принявшей новые формы, и бывший в курсе подавляющего большинства всех нерядовых событий, заявляю, что это злобный навет и провокация.
Конечно, изнасилования случались, они — неизбежный спутник любых войн, и не только войн, но случались в единичных количествах и карались строго. Подобное преступление для командира любого уровня прикрыть было невозможно: для этого не существовало ни человеческой, ни политической, ни материальной базы. Я знаю о нескольких строгих приговорах, вынесенных трибуналами по этой статье.
По роду своей деятельности, в служебных целях, встречался с некоторыми немками, «дамами полусвета». Однажды был вынужден даже проводить краткое разбирательство жалобы немецкой гражданки.
Эта строгая подтянутая дамочка жаловалась, что один из солдат — ее бывших клиентов стащил у нее не то двести, не то триста марок.
— Похищен результат большого труда! Я беру всего лишь 5 марок за сеанс, — возмущенно и требовательно говорила она, по всей видимости считая, что небольшие деньги, которые она берет за сеанс, должны поднять ее авторитет в глазах советского оккупационного командования.
Как очевидец и участник многих событий в послевоенной Германии, со всей ответственностью заявляю, что вся эта богатая библиография по поводу массовых изнасилований, все эти жуткие главы в мемуарах битых нацистов и в трудах западных «историков», очевидно, имеют заказной характер с единственной целью — очернить советских солдат и офицеров, смазать их подвиг в годы войны, бросить тень на непобедимую и легендарную Красную Армию, а заодно и мазнуть грязной краской по нашему национальному имени.

А вот другой пример. Молоденький лейтенант изнасиловал молодую немку. В этом не было необходимости, немка эта свободно и с большим желанием шла на интимную связь с нашими офицерами. Лейтенант был арестован. Узнав об этом, к командиру части пришел отец потерпевшей немки. Он спросил:
— Зачем и за что арестован герр офицер?
Узнав причину ареста, он возмутился:
— Подумаешь, изнасиловал дочь! Что здесь такого? Раньше в Германии с того, кто совершит изнасилование, брали штраф в 50 марок, и все. А вы — сразу арест! И потом, имейте в виду, — продолжал ходатай, — девочка ведь тоже получила удовольствие.





В. И. Старцев о германских деньгах для большевиков. Часть II

Из книги В. И. Старцева «Немецкие деньги и русская революция».

Ставя в центр нашего исследования автора документов, мы хотим… проанализировать их все, показать их особенности, а через них и особенности «творческой манеры», авторского почерка Оссендовского, заглянуть в мастерскую этого гениального фальсификатора. Итак, в это число входит 17 «документов Никифоровой», 53 «документа Сиссона», 39 «документов Имбри — Акермана», «польский документ», «документ Щастного». Итого 111 документов. Но в них есть повторяющиеся, и поэтому общее число оригинальных «документов», тексты которых нам известны на русском языке или в английском переводе (или и в том и другом виде), несколько меньше: 105. Но к этому надо добавить еще 36 документов, описание которых дано в списке Акермана от 25 апреля 1918 г., и один документ с требованием произвести обыск у Оссендовского. Таким образом, можно утверждать, что А. М. Оссендовский с конца ноября 1917 г. по апрель 1918 г. изготовил по меньшей мере 142 поддельных документа о «германо-большевистском заговоре».

[Читать далее]

Им использовались специально изготовленные поддельные бланки с типографски отпечатанными угловыми штампами трех германских учреждений: Центрального отделения Большого Генерального штаба Германии, Генерального штаба флота открытого моря Германии и «Разведывательного бюро Большого Генерального штаба» в Петрограде. Бланки последнего «учреждения», на которых выполнено самое большое количество фальшивых документов Оссендовского, заказывались или изготовлялись им дважды. Ни одного из этих трех учреждений в Германии или России в действительности не существовало. Была изготовлена круглая мастичная (резиновая) печать «Nachrichten Bureau G. G.-S.», которой заверялись как сами документы этого «учреждения», так и многочисленные «официальные копии» русских и иностранных документов и их переводов.

Кроме того, Оссендовский изобрел «Контрразведку при Ставке» русского Верховного главнокомандующего, изготовил или заказал поддельные типографские бланки с угловым штампом этого несуществующего учреждения. Сделана была и круглая мастичная печать с надписью: «К.-Р. отделение Ш. В. Г.». Она использовалась для заверки документов, исходящих якобы от этого учреждения, а также копий русских документов.

Два немецких циркуляра 1914 г. вначале были написаны и распространялись Оссендовским, как и все остальные его «документы», на русском языке, затем переведены на немецкий язык, набраны в одной из петроградских типографий на немецком языке, оттиснуты на фальшивых бланках, а затем сфотографированы. Фотографировалось и предъявлялось в виде фотокопии и большинство документов, переданных Е. П. Семеновым Э. Сиссону. В составе же «документов Имбри — Акермана» была только одна фотокопия немецкого циркуляра 1914 г., остальные документы претендовали на то, чтобы быть «оригиналами».

Документы изготовлялись на пишущих машинках. По мнению американских экспертов, были задействованы пять машинок (на шестой был отпечатан только один документ), нам удалось, бесспорно, идентифицировать только две. Все это говорит о масштабе предприятия Оссендовского, о том, что он привлек значительные технические средства для выполнения своей цели. Однако все это он проделывал в одиночку, под вопросом остается только изготовление бланков и печатей. Даже своему ближайшему помощнику, хорошему знакомому, соредактору «Вечернего времени» и посреднику Е. П. Семенову Оссендовский не доверял тайны происхождения документов. Хотя все «документы Сиссона» поступали Семенову от Оссендовского, Семенов был уверен, что Оссендовский сумел создать «организацию», в которую завербовал некоторых сотрудников Смольного, и получает документы именно от них. Однако в некоторые свои планы Оссендовский Семенова все-таки посвящал: вспомним случай с кражей распоряжения с четырьмя подписями в Наркоминделе. Тем более он не открывал истинный источник поступления документов своему новому, по всей видимости, случайному посреднику Георгию Акерману, выдвигая знакомую версию об офицерской организации и доставке документов уже из Москвы.

Возможно, однако, что А. М. Оссендовский имел контакты с польскими националистическими организациями. Он упомянул о существовании «польской» группы, помимо «офицерской телеграфной» и «смольнинской», во время интервью в Госдепартаменте в 1921 г., но назвать руководителя этой группы отказался, в то время как свободно фантазировал относительно «смольнинской» группы, которую он на самом деле воплощал в единственном числе. Наводит на мысль о существовании связей с польскими националистическими организациями и изготовление Оссендовским протокола о декабрьском совещании в Ставке немецких и русских делегаций но вопросу о дальнейшей судьбе Польши. Он не предназначался прямо для американцев и попал в ним в руки случайно и «бесплатно» в мае 1918 г. Оссендовский широко применял практику переодевания, маскировки, не гнушался вместе со своим приятелем Е. П. Семеновым и похищения подлинных советских бланков и образцов подписей высокопоставленных служащих.

Источником информации для него главным образом служили: содержание советских и большевистских газет, издававшихся в Петрограде, всевозможные слухи, распространявшиеся в антисоветских кругах, и те разговоры, которые переодетый Оссендовский сам подслушивал в Смольном.

Конечно, мы не хотим представить дело так, что уже в конце ноября 1917 г. он решил изготовить 150 «документов». Нет, все это происходило постепенно и спонтанно. В ноябре 1917 г. никто не верил, что Советская власть вообще просуществует больше месяца. Поэтому вначале Оссендовский изготовил только те документы, которые Е. П. Семенов свез в Ростов-на-Дону и в Новочеркасск в декабре 1917 г. (Это документы приложения № 1 к докладу Сиссона или документы из статьи лейтенанта Свечникова.) Потом в несколько этапов были изготовлены «документы Сиссона», которые потребовали от Оссендовского заказов бланков и печатей, фотографирования и изготовления фотокопий, а потом сочинения истории о взломанных ящиках в Смольном, чтобы оправдать предложение «оригиналов», когда выяснилось, что Сиссон скоро уезжает и времени на фотографирование остается мало. Перед этим Сиссону был предложен список документов, которые Семенов мог достать. Сиссон отмечал то, что он хотел иметь, а Оссендовский после этого изготовлял именно эти «документы».

Дело с Э. Сиссоном удалось полностью: документы были проданы, получены деньги в рублях и долларах, еще обещаны были деньги Семенову, когда он окажется в Англии. Через две недели после отъезда Сиссона на сцене появляется Г. Акерман, предлагающий американцам новый «документ». Повторяется тот же прием: еще несколько документов, а потом список и продажа всей серии. Наконец, Акерман приносит новый список из 36 документов. Трудно сказать, были ли они в действительности все уже изготовлены Оссендовским. Скорее всего, все-таки большинство уже имелось в наличии, так как Имбри, в случае согласия Фрэнсиса, готов был отправить их в Вологду уже через день после получения списка.

Таким образом, хотя изготовление документов растянулось на полгода, все равно нельзя не поражаться произведенному количеству подделок, тем усилиям, которые приложил автор, и техническим средствам, использованным при их создании. Вполне возможно, что он платил деньги за изготовление печатей и бланков (тут-то и могли сыграть свою роль польские знакомства, поскольку изготовление всевозможных подделок, по мнению американских и английских разведчиков, зафиксированному в собранных Госдепартаментом документах, стало даже промыслом части поляков в Петрограде). Однако его выгода от самостоятельной продажи документов через Акермана должна была превысить его расходы и обеспечить ему средства для отъезда в Сибирь.

Теперь мы хотим показать особенности «работы» Оссендовского на примере содержания и оформления всех изготовленных им документов. Прежде всего поговорим о фамилиях лиц, которые упоминаются в тексте «документов». Мы составили картотеку этих фамилий, которая насчитывает 380 имен! Само по себе это уже потрясает, если учесть, что большая часть немецких и русских фамилий выдумана автором. Вообще-то фамилий 379, так как Оссендовский «разделил» услышанную им еще во время июльских событий 1917 г. фамилию большевика, офицера 2-го пулеметного полка Тарасова-Родионова, на две: Тарасова и Родионова — и сделал из них немецких агентов в Сибири.

Интересно, что подавляющее большинство русских фамилий приведено им без инициалов. Так, узнавая, скажем, фамилии большевиков из газет или по слухам, Оссендовский не знал имен и отчеств этих людей и на всякий случай употреблял их без инициалов. Тогда же, когда он пробовал присоединить к подлинным фамилиям имена или отчества, он неизменно попадал впросак. Мы видели это на примере В. А. Фейерабенда, важнейшей и ключевой фигуры для всего построения Оссендовского. Ему он дал имя Макс, и простейшая проверка выявила подделку. Еще пример: Оссендовский дважды использовал в тексте своих документов фамилию Урицкого (№ 17 в «документах Сиссона» и «польский документ»), И в одном случае он назвал его Ильей Юльевичем. Но подлинного Урицкого звали Моисей Соломонович.

В случае с немецкими фамилиями Оссендовский был более щедр на Францев, Генрихов и Отто, поскольку и фамилии, и имена, а также военные звания и чины вместе с дворянскими приставками «фон» были на 99 процентов вымышленными. Всего, по нашим подсчетам, в указанных документах были упомянуты 152 немецкие фамилии. Как правило, это были очень простые и расхожие, общеупотребимые немецкие фамилии, которые легко можно было найти в справочнике «Весь Петербург» за довоенный период. Сложные немецкие фамилии употреблялись им крайне редко. Как правило, они относились к реальным лицам, занятым в торговых домах на Дальнем Востоке. По отзывам специалистов, в фамилиях встречаются ошибки, которые не мог совершить человек, для которого немецкий язык был бы родным.

320 фамилий из 380 упоминались в документах Оссендовского только по одному разу. Подавляющее большинство из них — выдуманные персонажи. Это филера-наблюдатели, которые якобы высылались «Комитетом по борьбе с погромами и контрреволюцией» и другими советскими «учреждениями» или прямо «Nachrichten Bureau» в Петрограде для слежки за американским и другими союзными посольствами и миссиями и их работниками. Среди этих фамилий и имена германских офицеров, присланных в качестве «экспертов» в советские государственные учреждения — агентов германской разведки, и многих десятков большевистских «агитаторов», которых Оссендовский от имени Совнаркома и Народного комиссариата иностранных дел рассылал на север и юг, на запад и восток, от Варшавы до Сан-Франциско. Тут же имена выдуманных посредников для передачи денег большевикам, советских комиссаров, посылаемых в разные места с целью вредить союзникам и помогать немцам. Предпринятые нами выборочные проверки значительного числа из этих фамилий по именным указателям к изданиям документов того времени показали, что таких людей на самом деле не существовало.

Двадцать семь фамилий упоминаются в документах дважды. Это имена как вымышленных лиц, так и реальных, которые, естественно, не совершали тех действий, которые им приписывал Оссендовский. 14 фамилий упоминались по три раза, соотношение между подлинными именами и вымышленными здесь примерно поровну. Три фамилии упоминаются по четыре раза. В их числе Парвус, который в «документах» выставлялся одним из главных каналов связи большевиков с германскими властями в годы войны и снабжения их деньгами, а также А. А. Иоффе, которого Оссендовский делает одним из главных посредников между германскими военными властями и Совнаркомом во время брестских переговоров.

Пять фамилий упоминаются по пять раз. Это Антонов, Буттенхоф, Каменев, Подвойский и Раскольников. Антонов — скорее всего В. А. Антонов-Овсеенко. Но Оссендовский, видимо, плохо представлял его себе, и поэтому его образ получился у него несколько расплывчатым, а обязанности — неопределенными. Буттенхоф являлся служащим фирмы «Кунст и Альберс» и изображался Оссендовским в качестве одного из главных немецких агентов на Дальнем Востоке. Л. Б. Каменев упоминается чаще всего в связи с открытием счетов Имперским банком большевистским руководителям, а также в связи с мифическим немецко-большевистским совещанием в Кронштадте после июльских дней. На этом совещании якобы присутствовал и Ф. Ф. Раскольников-Ильин, который, кроме того, упоминается в связи с разными совещаниями с немцами и управлением Балтийским флотом. Н. И. Подвойский называется в связи с руководством войсками и оказанием разных услуг германскому военному командованию.

Шесть раз упоминается только фамилия генерал-адъютанта М. В. Алексеева в связи с его военной, а более всего антисоветской деятельностью в конце 1917 — начале 1918 гг. Семь раз упоминаются три фамилии. Прапорщик Н. В. Крыленко, назначенный Совнаркомом Верховным главнокомандующим русской армии в ноябре 1917 г., изображается одним из главных проводников пронемецкой и антисоюзнической политики, устроителем капитулянтских совещаний с немецкими властями, автором разных предательских приказов и распоряжений. В такой же роли выступает выдуманная фигура «Макса» Фейерабенда, начальника «Контрразведки при Ставке», хотя русский фронтовой солдат с такой фамилией действительно находился в штате новой советской Ставки. Третьим здесь является Я. С. Ганецкий (Фюрстенберг). Он возводится Оссендовским во владельца банкирской конторы в Стокгольме и выступает одним из главных посредников в передаче немецких денег. Тут Оссендовский идет за следствием Временного правительства, которому он вместе с Е. П. Семеновым усиленно старался помочь после июльских дней 1917 г. «разоблачениями» в газете «Вечернее время». Упоминается в «документах» Фюрстенберг и в связи с вопросом о посылке агентов и агитаторов.

Восемь раз называются четыре фамилии. Это, во-первых, немецкий эмиссар фон Бельке, отдающий приказы Ленину и Троцкому, устраивающий немецкие разведывательные органы в Петрограде, чувствующий себя хозяином и в столице, и в Ставке. Фигура абсолютно вымышленная, но несущая, по мысли своего создателя, важную политическую нагрузку. Во-вторых, это Володарский. Мы уже отмечали выше, что фамилию Володарского Оссендовский тоже считал ударной, гак как тот несколько лет жил в США, пользовался репутацией анархиста и социалиста, вместе с Троцким сотрудничал в нью-йоркской русскоязычной газете «Новый мир». Его прошлая деятельность, известная американцам, должна была заставить их поверить и в то, что Володарский командовал теперь засылкой агентов в Сибирь и прямо в Штаты. Н. Е. Дыбенко изображался тоже как один из главных немецких агентов в большевистском стане. Однако в связи с возбуждением против него уголовного преследования за бегство из Нарвы, Оссендовский стал подавать его в своих документах в более сочувственном плане. Г. Е. Зиновьев, как и Дыбенко, изображался участником германо-большевистского совещания в Кронштадте, а также одним из главных получателей немецких денег.

Но чемпионами были, естественно, два смольнинских «диктатора»: В. И. Ленин и Л. Д. Троцкий. Они упоминались в изготовленных Оссендовским документах по двенадцать раз, как правило, вместе, но иногда и по отдельности. Они возглавляли список получателей германских денег еще со времен начала войны, хотя, как известно нам (но не было известно Оссендовскому!), были в это время злейшими идейными и организационными врагами; они участвовали в сверхконспиративном совещании с немцами в Кронштадте, на котором, оказывается, уже было создано пролетарское правительство, они упорно и последовательно сдавали Россию немцам и препятствовали попыткам честных патриотов среди военных и контрразведчиков продолжать войну с Германией и сохранять верность союзникам. В момент сочинения своих документов А. М. Оссендовский не имел ни малейшего понятия о реальной деятельности Ленина и Троцкого и о фактах их реальных биографий. Позднее… он вынужден был проштудировать материал о Ленине, когда писал свой роман «Ленин — бог безбожных», но образы ряда ленинских соратников остались на уровне сочиненных им «документов»…

С фамилиями мы встречались еще в двух случаях: при изучении подписей к «документам» и при изучении помет, оставленных якобы лицами, которым они были адресованы, или, по их указанию, секретарями и пр. До Февральской революции традицией русского делопроизводства было обращение в официальном письме к руководителю учреждения со слов «милостивый государь», после которых следовало имя и отчество адресата. Революция отменила эти бюрократические церемонии, положив начало официальному обращению по наименованию должности адресата. Оссендовский в своих «документах» придерживался этого нового обычая. Поэтому они начинаются с обращения к председателю Совета Народных Комиссаров, или комиссару по иностранным делам, или комиссару по борьбе с погромами и контрреволюцией и пр. Причем революционное обращение «товарищ» им не используется, а сохраняется старое — «господин». Фамилии лиц, занимающих эти и иные должности, в «документах» не указываются.

Начнем с подписей, которые вместе с исходящим номером и датой документа как бы завершали его подготовку в учреждении-отправителе. В «документах Сиссона» и «документах Имбри — Акермана» имеется 44 документа, исходящих от «Nachrichten Bureau G. G.-S. Section R», то есть от Секции R «Разведывательного бюро Большого Генерального штаба» Германии, учрежденного якобы в Петрограде с согласия Совета Народных Комиссаров 25 октября 1917 г. Первые два — по времени их создания — документа (напомним, что время это произвольно ставилось А. М. Оссендовским задним числом, поскольку все «документы» составлялись им после описываемых событий и лишь подгонялись под них) — от 26 ноября и 4 декабря 1917 г. — подписывались только «начальником отделения» Агасфером. Это было «кодовое имя» майора Люберца, одного из четырех офицеров, которые согласно «письму» Большого Генерального штаба от 25 октября и должны были составить «Разведывательное бюро» в Петрограде. Следующий документ от 17 декабря был подписан начальником бюро Агасфером и адъютантом Э. Рантцем. Ни в одном из дальнейших документов бюро фамилия Рантца (кроме единственного, указанного ниже исключения) не встречается. Декабрьский документ, по исходящему номеру следующий близко за документом от 17 числа, подписан «за начальника» Р. Бауэром. Откуда там взялся Бауэр, непонятно. Но эта фамилия очень полюбилась Оссендовскому, и далее еще 30 «документов» из общего числа 44 подписаны «за начальника» именно «R. Bauer», в то время как Агасфер «подписывает» в разбивку еще только 5, последний из которых за 27 февраля 1918 г. В «документах Имбри — Акермана» подпись Агасфера совсем не встречается. Для того чтобы создать видимость «массовости» сотрудников «Разведывательного бюро» в Петрограде, Оссендовский варьирует подписи адъютантов, которые он начинает ставить после подписей начальника с «документа» от 17 декабря 1917 г. Так, документ из брошюры «Германо-большевистский заговор» от 12 января 1918 г. подписан адъютантом Генрихом (по-русски). В документе от 25 октября указывалось, что Генрих есть кодовая фамилия лейтенанта Гартвига. Но вот появление новых адъютантов Бухгольца и М. Крейслера никак не объяснено.

Итак, посмотрим на рисунок подписей начальника и адъютантов «Nachrichten Bureau», начиная с документа от 12 января 1918 г.:

12.01.1918. — Агасфер, Генрих; 15.01. — Агасфер, М. Крейслер;17.01— Бауэр, подпись адъютанта неразборчива (это английский текст из «документов Сиссона», копии оригинала не имеется); 3.02. — Агасфер, Бухгольц; 4.02. — Агасфер, Генрих; 6.02. — Бауэр, Бухгольц; 7.02. — Агасфер, Бухгольц; 7.02. — Бауэр, Бухгольц; 12.02. — Бауэр, Бухгольц; 17.02 — Бауэр, адъютант Ратитц (видимо, здесь ошибка: Сиссон и его коллеги плохо прочитали, это должен был бы быть адъютант Рантц); 23.02— Бауэр, Генрих; 25.02. — Бауэр, Бухгольц; 25.02. — Бауэр, Генрих; 27.02. — Агасфер, Бухгольц; 6.03. — Бауэр, Генрих; 8.03. — Бауэр, М. Крейслер; 9.03. — Бауэр, М. Крейслер; 10.03. — Бауэр, М. Крейслер; 14.03— Бауэр, М. Крейслер; 16.03. — Бауэр, М. Крейслер; 19.03. — Бауэр, Генрих; 22.03. — Бауэр, Генрих; 23.03. — Б. Бер (об этом случае мы поговорим чуть ниже), М. Крейслер; 23.03. — этот документ и следующий от 24.03. подписаны только адъютантами Генрихом и М. Крейслером вдвоем; 24.03. — Бауэр, Генрих; 28.03. —Бауэр, Генрих; 30.03. —Бауэр, Генрих; 31.03. — Бауэр, Генрих; 1.04. — Бауэр, М. Крейслер; 2.04. — Бауэр, М. Крейслер; 2.04. — Бауэр, М. Крейслер; 3.04. — Бауэр, Генрих: 4.04. — Бауэр, Бухгольц; 4.04. — Бауэр, М. Крейслер; 5.04. — только адъютант Генрих; 6.04. — Бауэр, М. Крейслер; 6.04. — Бауэр, Генрих; 7.04. — Бауэр, Генрих; 7.04. — Бауэр, М. Крейслер.

Подобную табличку или списочек должен был иметь и сам Оссендовский, чтобы не сбиться. Ведь в немецком учреждении должен был быть порядок: адъютанты должны были дежурить по очереди. Ни один адъютант не «подписывал» подряд более четырех-пяти «документов». Что же касается документа № 1203 от 23 февраля 1918 г, который «за начальника» подписал В. Behr, то, всего вероятней, это описка самого Оссендовского: вместо R. Bauer. Описка не единственная. Мы отметим ее и присоединим затем к другим. Правда, следует оговориться, что в документе от 25 октября, где указывался состав «Nachrichten Bureau», фамилия Бэр называлась в качестве кодового имени для майора Байермейстера. Но ни одного документа, подписанного этим именем, мы не имеем, кроме этого. В английском тексте написание кодового имени выглядит как Вег, а не В. Behr.

С подписями под восемью документами из «RG. Generalstab, Central Abtheilung, Section R» Оссендовский проделывал нечто подобное. В начальниках там ходил у него О. Rausch, а адъютантами были Ю. Вольф и Р. Кригер. Несколько повеселее дело обстоит с подписями под «документами» «Контрразведки при Ставке». Это русское «учреждение», тут и беспорядка должно быть больше — так, видимо, рассуждал Оссендовский. Всего во всех сериях мы имеем 23 полных текста документов «Контрразведки при Ставке», датированных со 2 января по 5 апреля 1918 г. Первый документ от 2 января подписан начальником Фейерабендом и секретарем Н. Драчевым. В последующих 21 документе ни должность секретаря, ни фамилия Драчева ни разу не встречаются. Документ от 8 января подписан: «за начальника С. Кальманович», а от 10 января: «начальник Фейерабенд». Документы от 16 января и 5 апреля 1918 г. на «официальных бланках» подписаны соответственно «контрразведчиками» П. Архиповым и П. Кораблевым единолично. Но документ от 5 марта П. Кораблев подписал как комиссар контрразведки. Вообще же первый раз должность комиссара встречается в подписи под документом от 19 января. Фамилия комиссара — Кальманович. В качестве комиссара он единолично подписывает также документы контрразведки от 21 и 29 января и 18 марта 1918 г Документы от 23 и 30 января подписываются и начальником Фейерабендом, и комиссаром Кальмановичем. Документы от 21 и 28 января подписывает комиссар Г. Мошолов, а документ от 12 марта подписывает комиссар Иван Алексеев вместе с Фейерабендом. Но последний назван «заведующим контрразведкой». Иван Алексеев, как комиссар, подписывает документы от 22, 23 и 31 марта 1918 г. Документ от 27 января подписывает комиссар А. Сивко, от 25 января — старший офицер П. Миронов, а от 25 марта — агент контрразведки М. Костин.

Итак, если 44 документа «Nachrichten Bureau» подписывают за начальника только два человека и еще четыре адъютанта, то 23 документа русской «контрразведки» имеют подписи десяти разных людей. Видимо, этим документам Оссендовский придавал меньшее значение, чем немецким, не вел им точного учета. Вспомним, что этим «документам», как правило, отводилась второстепенная, подтверждающая роль. Как мы увидим ниже, больше в них путаницы и с исходящими номерами документов.

Крайне интересными получились результаты исследования исходящих номеров в документах всех серий. 71 из них имеют в соответствующих графах бланков исходящие номера. И вот что поразительно: ни один номер не повторяется дважды! В нашем списке, который мы составили по порядку номеров с № 2 по № 1445, представлены немецкие учреждения: Имперский банк, «Разведывательное бюро Большого Генерального штаба» в Петрограде, Русская секция Центрального отделения Большого Генерального штаба, Генеральный штаб флота открытого моря; русские учреждения: «Комиссар по борьбе с погромами и контрреволюцией», «Контрразведка при Ставке». «Документы», как правило, относятся к одному и тому же периоду времени: ноябрь — декабрь 1917 г. и январь — начало апреля 1918 г. И хотя бумажный поток в каждом из учреждений предполагался разной интенсивности и объема, в реальной жизни не может быть такого, чтобы некоторые исходящие номера документов не совпадали.

Так может быть только в одном случае: если кто-то заранее распределяет эти номера между документами разных учреждений по мере изготовления самих этих «документов»...

Несомненно, теперь, что А. М. Оссендовский вел учет исходящим номерам и по странному предубеждению не допускал их повторения, полагая, что это может послужить поводом для его разоблачения. Особенно заметно это на последних исходящих номерах «документов» марта и апреля 1918 г., в «документах Имбри — Акермана», когда русская «Контрразведка при Ставке» нумерует свои «документы» как бы по очереди с немецким «Разведывательным бюро».

Теперь несколько слов об ошибках в оформлении документов. В некоторых случаях имеется несоответствие между «датой» документа и его исходящим номером. Так, «документы» «Контрразведки при Ставке» за 5 и 12 марта имеют №№ 1253 и 1272, а документ от 18 марта — № 1204! Документ от 21 января 1918 г. носит номер 212, а соседний за этот же день — 395, следующий же за 23 января — № 268. Документ за 29 января помечен № 311, а за 30 января — № 511. Разрыв в целых 400 номеров имеется между документами «Nachrichten Bureau» от 17 и 23 февраля: № 313 и № 713, в то время как документ от 12 февраля имеет № 292. Приложение к документу от 24 марта имеет № 513, а соседний документ от 24 марта соответствует общему нарастающему порядку и имеет № 1271.

В «Разведывательном бюро» Оссендовский выделяет Section R, а в Центральном отделении Генерального штаба — Section М, но потом он сам запутывается в этих литерах. И с документа № 889 от 10 марта у него в «Разведывательном бюро» возникает Секция М, а в документах Центрального отделения от 26 февраля 1917 г. (№№ 403 и 411) — Секция M/R.

Итак, внимательное рассмотрение всех документов Оссендовского показывает, что, несмотря на тщательность его работы и принимавшиеся им меры предосторожности и учета изготовляемых им документов, ошибки и огрехи в оформлении свидетельствуют еще раз об их поддельном происхождении.




О Довлатове и Сент-Экзюпери

Когда-то моим любимым писателем был Довлатов, а сам я исповедовал взгляды, близкие к либеральным, и вёл соответствующий образ жизни. Но по мере наступления зрелости менялись вкусы, взгляды, образ жизни… Сейчас мой любимый писатель – Сент-Экзюпери, и время от времени я сопоставляю его с Довлатовым.
Оба – бесспорные мастера слова. Литературный дар у Довлатова не отнять, хотя его принцип составлять предложение из слов, непременно начинающихся на разные буквы, представляется мне тем самым пресловутым формализмом в искусстве.
Однако, как известно, писатели – это инженеры человеческих душ, и кроме чисто художественной составляющей, литературное произведение содержит ещё и моральную. И вот тут-то начинается упомянутое сопоставление. Если Сент-Экзюпери утверждает, что жить нужно для людей, при необходимости жертвуя своими интересами, здоровьем и даже жизнью, то Довлатов говорит: жить нужно для себя, при возможности не гнушаясь враньём, подлостью, ложью, даже воровством – в общем, по принципу «Бери от жизни всё». Если первый призывает быть человеком с большой буквы, ответственным не только за себя, но и за окружающих и даже за всю планету, то второй считает, что быть мудаком – нормально, быть паразитом – удобно, а следовательно, позволительно.
«Каждый выбирает для себя», но лично мне альтруизм ближе эгоизма.