August 9th, 2019

Немцы о своих подвигах во Второй мировой. Часть I

Письма и записанные в конце войны в британских и американских лагерях разговоры немецких военнопленных. Из книги Зёнке Найтцеля и Харальда Вельцера «Солдаты Вермахта. Подлинные свидетельства боев, страданий и смерти».

ШМИД: Я как-то там слышал про один случай с двумя пятнадцатилетними пацанами. Они носили военную форму и тоже вовсю отстреливались. Но все же попали в плен. (...) То, что у русских служили мальчишки, даже двенадцатилетние, как, например, в музыкальных командах, и тоже носили форму, я видел сам. У нас даже был как-то русский оркестр. И ты бы слышал, как он играл! Тебе бы тогда был просто конец! Что-то такое тихое, что вообще находится над музыкой, и такое заунывное, я бы сказал, сразу навевающее мысли о необъятных русских просторах. Это было ужасно. И доставляло мне огромное удовольствие. Вот такой это был военный оркестр. (...) Значит, во всяком случае, оба парня должны были топать на запад. Им надо было идти прямо по дороге. В момент, когда они за следующим поворотом попробовали шмыгнуть в лес, их поймали и устроили им взбучку. Но как только они оказались вне поля зрения, то снова сошли с дороги, потихоньку, потихоньку, и убежали. Тут потребовалось собрать большую группу, чтобы их найти. (...) А потом они их обоих поймали. Ты понимаешь, их было двое. И они оказались приличными, и сразу пацанов не шлепнули, а еще раз отвели к командиру полка. Ну, теперь стало ясно, что те по своей вине лишатся жизни. Им пришлось копать себе могилу. Две ямы. Потом одного застрелили. Но он упал не в яму, а рядом. Тогда другому, прежде чем расстрелять, сказали, чтобы сбросил товарища в могилу. И он это сделал с улыбкой на лице! Пятнадцатилетний пацан! Это был фанатизм или идеализм, что-то в этом было!
МЮЛЛЕР: Когда я был в Харькове, там все до самого центра лежало в руинах. Прекрасный город. Прекрасные воспоминания. Все жители немножко говорили по-немецки. Учили в школе. И в Таганроге тоже - замечательные кинотеатры и чудесные прибрежные кафе. (...) Там, где Донец впадает в Дон, нам часто приходилось летать. Там я побывал везде. Прекрасные виды, природа. Везде ездил на грузовике. Но ни на что не смотрели, а только на женщин, согнанных на работы.
ФАУССТ: Вот же дерьмо!
МЮЛЛЕР: Они ремонтировали дороги - чертовски красивые девушки! Мы проезжали, просто затаскивали их в легковушку, прямо там раскладывали, а потом снова выталкивали. Ты бы слышал, как они ругались!
[Читать далее]
…секретарь полиции Вальтер Маттнер, чиновник администрации штаба СС и полиции в Могилеве, писал своей жене 5 октября 1941 года: «Хотел бы тебе сообщить еще кое-что. Я фактически тоже был позавчера свидетелем больших массовых смертей. Когда расстреливали первые две машины, то у меня при стрельбе немного дрожали руки. Но к этому привыкаешь. При десятой машине я уже целился спокойно и стрелял наверняка во многих женщин, детей и младенцев. Помня о том, что у меня дома тоже два грудных ребенка, с которыми эти орды поступили бы точно так же, если не в десять раз хуже. Смерть, которую мы им дали, была прекрасной быстрой смертью, по сравнению с адскими мучениями тысяч и тысяч в застенках ГПУ».
Еще один, более экстремальный случай, представляет Вера Вольауф, жена капитана Юлиуса Вольауфа. Ее муж был командиром роты в 101-м резервном полицейском батальоне, который проводил многочисленные «еврейские акции». Бывшая в то время беременной, фрау Вольауф находила такое удовольствие в облавах на евреев с целью их последующей депортации и расстрела, что не могла себе отказать в том, чтобы целыми днями при всем этом присутствовать и все рассматривать с самого близкого расстояния, что даже вызывало возмущение среди личного состава батальона.
… во время Второй мировой войны бывало так, что солдаты добровольно возвращались на фронт, потому что там в глубоком психологическом смысле они чувствовали себя дома. «Я был счастлив, - писал молодой солдат Вермахта Вили Петер Реезе, опубликовавший во время отпуска в начале 1944 года 140-страничные заметки «Исповедь с великой войны», - посреди России я почувствовал себя наконец снова дома. Здесь была родина, только в этом мире, с его страхами и скромными радостями было хорошо».
Обер-лейтенант Люфтваффе, 17.7.1940:
Сбрасывать бомбы для меня стало потребностью. Это просто щекотит, это тонкое чувство. Это так же приятно, как кого-нибудь сбить.
ПОЛЬ: На второй день Польской войны я должен был бомбить вокзал в Познани. Восемь из 16 бомб упали в городе среди домов. Тогда меня это совсем не обрадовало. На третий день мне стало все равно, а на четвертый я стал находить в этом удовольствие. Для нас развлечением перед завтраком стало погонять отдельных солдат пулеметом по полю и заваливать их парой пуль в поясницу.
МАЙЕР: И что, всегда только солдат?..
ПОЛЬ: И людей тоже. На дорогах мы атаковали колонны. Я был в составе звена. Ведущий заходил на дорогу, ведомые - на придорожные канавы, потому что там всегда тянулись такие канавы. Самолет качается, один за другим и сейчас даешь левый вираж, и из всех пулеметов, и из всего, что там еще мог. Мы видели, как лошади разлетались на куски.
МАЙЕР: Тьфу, черт, такое с лошадьми... нет!
ПОЛЬ: Лошадей мне было жалко. Людей - ничуть. Но лошадей мне жалко до сих пор.
ПОЛЬ: Там меня так взбесило, где нас подбили! Пока второй мотор еще работал, подо мной вдруг появился польский город. И я еще сбросил на него бомбы. Я хотел сбросить все 32 бомбы на город. Они больше не шли, но четыре бомбы упали на город. Там внизу было все разбито. Тогда я был в таком бешенстве, можно себе представить, что значит сбросить 32 бомбы на открытый город. Для меня в тот момент это было совершенно неважно. Тогда бы у меня от 32 бомб 100 людских жизней точно было на совести.
МАЙЕР: Там внизу было оживленное движение?
ПОЛЬ: Очень. Я хотел сделать аварийный сброс на рыночную площадь, потому что она была полна. Мне это было совершенно неважно. Я хотел сбросить с дистанции 20 метров. Хотел накрыть 600 метров. Я бы очень обрадовался, если бы мне это посчастливилось
МАЙЕР: Как люди реагировали на то, когда их вот так обстреливали с самолета?
ПОЛЬ: Они становились как сумасшедшие. Большинство лежало всегда с руками вот так и изображало немецкий крест. Тра-та-та-та! Бум! И все лежат! По-скотски. [...] Прямо вот так в морду, все получали по пуле и бежали как сумасшедшие, зигзагами, куда-нибудь. Так, три выстрела зажигательными, если они попадали в перекрестье, руки кверху, бац, и они лежат лицом вниз, потом я стрелял дальше.
МАЙЕР: А что, если кто-то сразу ложился? Что тогда?
ПОЛЬ: Тогда в него тоже попадали. Мы атаковали с десяти метров. И если они тогда бежали, идиоты, тогда передо мной дольше была прекрасная цель. Но мне тогда нужно было только останавливать мой пулемет. Иногда точно, я был убежден, что один получил 22 пули. А потом, как-то раз я спугнул 50 солдат, и сказал: «Огонь, ребятки, огонь!» А потом по ним туда-сюда из пулемета. Кроме того, прежде чем нас сбили, у меня была потребность застрелить человека собственными руками.
МАЙЕР: От таких операций ужасно ожесточаются.
ПОЛЬ: Я сказал: да, в первый день мне все казалось ужасным. Тогда я сказал: «Дерьмо, стреляй, приказ есть приказ!» На второй и третий день я говорил: «Мне все равно!» А на четвертый я испытал от этого радость. Но, как я говорил, лошади, они кричали. Думаю, что они кричали так, что самолета не было слышно. Там лежала одна лошадь с оторванными задними ногами.
ХАГЕН: Я пережил всю эту дрянь с евреями в тридцать шестом. Бедные евреи! (Смешок). Расколотить оконные стекла, вытащить народ, дать быстро одеться, и вон. Тогда мы делали краткий процесс. Я стучал дубинкой по головам, мне это нравилось. Я тогда как раз был в СА. Мы по ночам ходили по улицам и вытаскивали их. Все было очень быстро. Сразу в поезд, и отправляли. Но из деревни они исчезли моментально. Там они должны были работать в каменоломне, но они считали, лучше их расстреляют, чем они будут работать. Да, вот тогда и началась стрельба! Уже в 1932-м мы стояли перед окнами и кричали: «Проснись, Германия!»
БИБЕР: А что вы обычно атаковали днем? Какие цели?
КЮСТЕР: Как когда. Было два вида налетов. Первый - это налет с целью разруше¬ния, тогда мы атаковали военные предприятия и тому подобное.
БИБЕР: Всегда на одной и той же «мельнице»?
КЮСТЕР: Да. И еще были беспокоящие налеты, это когда все равно, смешаешь ли ты с землей рыбацкую деревню, небольшой городок или что-то вроде того. Тогда тебе указывают цель: «Атаковать такой-то город». И если ты не попадешь, отбомбишься где-нибудь еще.
БИБЕР: А у тебя не было ощущения, что эти налеты для разрушения и беспокоя¬щие налеты существенно не различались?
КЮСТЕР: Налеты для разрушения - да. Мы совершили один на Норвич, было здорово.
БИБЕР: Что, прямо так разрушили целый город?
КЮСТЕР: Да. Мы должны были подлететь и атаковать определенный завод, но...
БИБЕР: Что, прямо так и было сказано, что за завод?
КЮСТЕР: Да-да. Было точно указано.
БИБЕР: А что там расположено в Норвиче?
КЮСТЕР: Норвич - это завод по производству запчастей для самолетов.
БИБЕР: Так это вы его должны были бомбить?
КЮСТЕР: Да-да. Мы уже подлетали, когда начался дождь. Дальше 200 метров ничего не видно. Как раз вышли над Норвичем, главный вокзал, но было уже поздно. Нам надо было чуть раньше уйти немного влево. Тогда нам пришлось заложить очень крутой вираж, почти на 80-95 градусов. Смысла в этом не было, потому что они уже все знали. Мы полетели прямо, и пер¬вое, что мы увидели, был такой странный фабричный корпус. Я сбросил бомбы. Первая попала в корпус - остальные на территорию завода. Это было часов в восемь утра или в половине девятого.
БИБЕР: А почему вы не отбомбились по вокзалу?
КЮСТЕР: Вокзал мы увидели слишком поздно. Мы подошли с востока, а вокзал находится как раз на окраине города. (...) Потом мы обстреляли город, зна¬ешь, по всему, что шевелилось, по коровам и лошадям, дерьмо, мы стре¬ляли по трамваю, по всему. Было здорово.
ВИНКЛЕР: Наши внизу возились с партизанами, то есть ты себе это даже представить не можешь... Торпедоносцев вдруг переучили на бомбардировщиков, на Ju 88 с пике. Великолепно. Но это не расценивалось как боевой вылет на территорию противника.
ВУНШ: И даже не как фронтовой вылет?
ВИНКЛЕР: Нет, это была только проделка. Десятикилограммовые осколочные бомбы, бросаешь на все, что внизу. Вылет - 15 минут, и целый день, с утра до вечера. Взлет - пике - все крошишь в салат, это было приятно.
ВУШН: Никакой обороны?
ВИНКЛЕР: Не скажи. У мужиков там были зенитки. [...] У командира были 50-килограммовые бомбы. Командир взлетал первым, быстро осматривался: «Ага, вон стоит дом, а рядом - пара грузовиков». Он сам - пилот, жжик, старикан 88-й пикирует под 80 градусов, короткое нажатие на кнопку, крутой вираж, и домой. На следующий день войска СС и казаки захватили пленных - там у нас была казачья часть - и парашютистов они тоже сбрасывали туда наверх... все черное - полным-полно партизан... каждую ночь трещали пистолеты-пулеметы.
АНГЕРМЮЛЛЕР: Мои бомбы полетели на вокзал. Я на него заходил три раза. Потом - обратно через всю Англию и подбил один самолет в Фельтоне. И еще обстреливал из пулеметов бараки в Олдершоте. После этого в газете писали: «Немецкий рейдер расстреливает улицы». Моему экипажу это нравилось, и он стрелял во все вокруг себя.
ПЕТРИ: По гражданскому населению?
АНГЕРМЮЛЛЕР: Только по военным целям!!! (Смешок.)
ФИШЕР: На FW-190 мы были над устьем Темзы и стреляли по всем посудинам, которые оказывались у нас перед носом. У одной была такая мачта, стреляю в мачту, она взрывается, раз и все - конец. Такая маленькая старая посудина. Когда вылетали с бомбами, бомбили фабрики. Один раз я летел впереди, вторая пара шла за мной, это было под Гастингсом, там была такая огромная фабрика, рядом с железнодорожной станцией почти у самого берега. Другой летел на город и сбросил свои бомбы на него. Я говорю: «Фабрика, приятель, так хорошо дымится!» Клац! Бомбы полетели вниз, все взлетело на воздух.
В Фолкенстоне как-то раз мы бомбили железнодорожную станцию. Как раз на выходе с нее был большой пассажирский состав. Раз! Бомбы - в поезд. Эх, парень, парень! (Смешок.) Станция в Диле. Там был гигантский пакгауз, сбросили бомбы, вспыхнуло такое пламя... Я такого взрыва еще никогда не видел, там, наверное, были какие-то горючие материалы. Вот такие обломки летели перед нами по воздуху, то есть выше, чем пролетали мы сами.
В Хюте внизу находится аэродром, он у берега, но самолетов на нем нет. В воскресенье в 10 часов утра обер-лейтенант сказал мне: «Иди сюда, мы про¬ведем специальную операцию». Мы прицепили по две 250-килограммовые бомбы каждый и полетели. Там наверху был небольшой туман, дерьмо такое, летим дальше, выходим на цель, там был аэродром. Вдруг показалось солнце, стало просто чудесно. И в казармах сидели солдаты, все на улице, на балконах. Мы - на них, раз, и казармы взлетели на воздух, бойцов разнесло по окрестно¬стям. (Смешок.) И в конце там был большой барак. Дай вспомнить, да, я думаю, там перед ним еще был большой дом: все это разнесло вокруг, куры разлете¬лись, барак загорелся, дорогой мой, я тогда, кажется, даже рассмеялся.
Унтер-офицер Фишер, пилот Me-109,20.5.1942:
Говорю тебе, что уже положил в Англии, наверное, много народа. Меня в нашей эскадрилье прозвали «профессиональным садистом». Я стрелял по всему - по автобусу на улице, по пассажирскому поезду в Фолкестоне. У нас был приказ, атаковать города с бреющего полета. Я стрелял по каждому велосипедисту.
ФИШЕР: Наш командир часто для соревнования давал нам задания на дневные вылеты - против кораблей или чего-нибудь еще. Он считал, что доставляет нам этим особое удовольствие. (...) Ну, мы взлетели, я первым, и нашел старую посудину, у маленького порта там, в окрестностях Лоустофта, там были две старых посудины и при них только один маленький сторожевик. Тут подошел я, высота облачности у нас была 500-600 метров. Я увидел корабли уже с расстояния 10 километров. Я хотел пойти скольжением и был уже на углу скольжения, атаковал, посудине тоже досталась одна, теперь они начали стрелять. Я сразу дал полный газ, и быстро оттуда. Это доставило просто смертельное удовольствие.
БУДДЕ: Я участвовал в двух беспокоящих налетах, то есть для обстрела домов. (...) Нам попались виллы на горе, это были прекрасные цели. Когда подлетаешь вот так снизу, потом раз, жмешь, потом сыпятся окна и взлетает крыша. Но я это делал только на FW 190, два раза, по деревням. Как раз это был Эшфорд. На рыночной площади было собрание, толпа людей, выступают с речами, их, наверное, тоже задело! Вот это было здорово!
БОЙМЕР: А потом было просто нечто прекрасное. На обратном пути на своем 111-м мы сделали замечательную штуку. Тогда у нас впереди была установлена 20-мм пушка. И мы на бреющем пошли над улицами, когда нам навстречу ехали машины, мы включали прожектор, они думали, что им навстречу едет машина. Тогда мы по ним били из пушки. Так мы попали во многих. Это было прекрасно, удовольствие просто огромное. И с поездами тоже, и с другой техникой.
ХАРРЕР: А мне нравятся наши мины. Когда их бросаешь, то они сносят все. Они снесли 80 домов. У меня были товарищи, которые при вынужденном сбросе мин, которые они должны были сбрасывать на воду, сбросили их как-то раз на маленький городок, а потом смотрели, как дома подбрасывает ввысь и разносит по воздуху. У мин очень тонкая стенка из легкого металла. И кроме того, они начинены существенно лучшим взрывчатым веществом по сравнению со всеми нашими бомбами. (...) Когда такая штука попадает в жилой квартал, он просто исчезает, именно разлетается. Эта вещь доставила мне ужасное удовольствие.
Ф. ГРАЙМ: Как-то раз мы атаковали Истборн на бреющем полете. Подошли к нему и увидели большой дворец, там был, по-видимому, бал или что-то в этом роде. В любом случае - много дам в маскарадных костюмах, оркестр. Мы шли вдвоем, вели дальнюю разведку. (...) На обратном пути снова пролетали над этим местом. Прошлись первый раз, потом атаковали снова и разнесли все, друг мой, это было приятно!
ДАНКВОРТ: От этого испытываешь удовольствие даже сейчас. Когда мы выходили на конвой, я всегда чувствовал себя словно волк в отаре овец, которых строго охраняет пара собак. Собаки - это корветы, а овцы - пароходы, а мы как волки - всегда кружимся вокруг них, пока не найдем подхода, прорываемся, подбиваем и снова назад. Лучше всего - одиночная охота.
ДОКК: Мы сбили четыре транспортных самолета.
ХАЙЛЬ: Они были вооружены?
ДОКК: Нет.
ХАЙЛЬ: А зачем вы их сбивали?
ДОКК: Все, что оказывалось у нас перед стволом - мы сбивали. Один раз мы сбили - все в нем была крупная дичь - 17 человек: четыре члена экипажа и 14 пассажиров, летели из Лиссабона. Там был знаменитый английский киноактер-Лесли Ховард. Английское радио объявило об этом в тот вечер. Это были классные летчики, понимаешь, эти транспортники, дорогой ты мой человек! Они поставили на голову своих 14 пассажиров. Ты понял! Они, должно быть, все висели под потолком! (Смеется.) Они летели на высоте 3200 метров. Вот собака бешеная! Вместо того чтобы продолжать лететь прямо, когда он нас заметил, он начал кувыркаться. Но тогда мы его и достали, ты понял, и наваляли ему как следует. Ты понял! Бог ты мой! Хотел от нас уйти на скорости. Потом стал закладывать виражи. Ты понял? Потом один сел ему на хвост, а затем - другой. А потом мы спокойно и по-деловому нажали на кнопку. (Смеется.)
ХАЙЛЬ: И он упал вниз?
ДОКК: Понятное дело.
ХАЙЛЬ: А те выпрыгнули?
ДОКК: Не, их всех убило.
ХАРТИНГ: Я сам лично летал на Южную Англию. Мы в 1943 году часами летали роем с приказом стрелять во все, только не военное. Мы укладывали женщин с детскими колясками.
ЗОЛЬМ: Мы накрыли транспорт с детьми.
ВИЛЛЕ: Все утонули?
ЗОЛЬМ: Да, все погибли.
ВИЛЛЕ: А он был большой?
ЗОЛЬМ: 6000 тонн.
ВИЛЛЕ: А откуда вы знаете?
ЗОЛЬМ: По радио. С борта U нам передали: «Там-то и там-то конвой, столько-то судов с продовольствием, и столько-то судов с тем-то и тем-то, транспорт с детьми с таким-то водоизмещением, а вот такой - с таким». После чего мы его атаковали. Потом следует вопрос: «Вы атаковали конвой?» Мы отвечаем: «Да».
ВИЛЛЕ: А откуда ты знаешь, что на этом судне были дети?
ЗОЛЬМ: У нас есть большая книга. В ней указаны все пароходы английских и канадских линий. Мы смотрели по ней.
ВИЛЛЕ: Там нет названий кораблей.
ЗОЛЬМ: У нас были.
ВИЛЛЕ: Там были названия кораблей?
ЗОЛЬМ: Все указаны с названиями. (...)
ЗОЛЬМ: Транспорт с детьми доставил нам особое удовлетворение.
БАРТЦ: А что вы делали с экипажами потопленных кораблей?
ХУТТЕЛЬ: Экипажи мы всегда оставляли тонуть. А что можно было еще поделать?
Комментарий авторов книги:
Потопления без всякого предупреждения сильно сокращали шансы выжива¬ния экипажей. Из команд 5150 торговых судов, потерянных союзниками во время Второй мировой войны, прежде всего от атак немецких подводных ло¬док, погибло 30 000 моряков.
/От себя: а вот г-н Правдюк в своём обличающем СССР и обеляющем Германию «документальном» сериале утверждает, будто немецкие моряки – единственные, кто спасал экипажи потопленных ими судов. Неудачный псевдоним он себе выбрал. Более подходящим был бы П…здюк./



Л. Г. Иванов о подписании капитуляции

Из книги Леонида Георгиевича Иванова «Правда о «Смерш».

В Карлсхорсте я отвечал за внешнюю безопасность здания, где проходила торжественная процедура подписания капитуляции. Хоть и недолго, ведь я был при исполнении, но и мне посчастливилось быть в том зале, где проходило подписание.
Был я именно в тот психологически очень яркий момент, когда в зал вошел фельдмаршал Кейтель и его делегация. Я обратил внимание, что при входе в зал члены немецкой делегации быстро переглянулись. Дело было, наверное, в том, что выразительный ковер, которым покрыли зал, был взят из кабинета Гитлера. Они, конечно, сразу его узнали и соответственно среагировали. Сам Кейтель пристально вглядывался в волевое лицо маршала Жукова, наверное, пытаясь запомнить своего победителя. Г. Жуков был абсолютно спокоен, внимателен, точен в движениях и эмоциях.
После подписания капитуляции был устроен пышный банкет. Великолепные напитки и наилучшие закуски были заранее привезены из Москвы, а горячее приготовлено хорошими поварами. Сидели за столом до утра, танцевали, пели.
Возник вопрос о том, как быть с немецкой делегацией — кормить их или нет? Задали этот вопрос Вышинскому — он был тогда заместителем министра иностранных дел. Он ушел от ответа, заявив, что это дело не его, а военных. Тогда обратились к Г. К. Жукову. Тот ответил:
— Дать им, гадам, все, что есть на нашем столе. Они знали русских во время войны, пусть теперь узнают после войны — в мирное время.
Как мне потом рассказывали участники банкета, глава французской делегации генерал Де Латр Де Тассиньи здорово выпил, видимо, на радостях, да и уснул за столом. Члены других делегаций стран-союзников незлобно шутили — французы, мол, всю войну проспали, да и победу тоже.




А. Гефтер об интервенции

На первых же порах я с недоумением спрашивал себя, что собственно делают в Мурманске все эти люди, русские и иностранцы. — Зачем строятся пути для вагонеток, прямо на затвердевшем снегу, телефонные будки, бесчисленные барки, амбары из волнистого железа, обшитые изнутри деревом, зачем составляются разборные норвежские дома, если совсем не думают о большевиках и о том, что они могут прийти. Разговоров о них совсем и не было. Говорили о «других» большевиках, там — в Петербурге, в Москве, вообще — в России, но не об этих, которые были на расстоянии 200 верст. А иностранцы — те пришли сюда как на огромный северный пикник, причем, как всегда, — англичане больше других подготовились к этому пикнику. У них были особые шапки, парусиновые сапоги с исландским мехом внутри, ветронепроницаемые одежды, рукавицы и чулки, кожаные безрукавки, и у них был Cantine Board, замечательнейшее из всех учреждение на Мурмане, — маркитантская лавка, огромнейшее помещение.
Здесь были огромные окорока, зашитые в парусину и залитые в какую-то эластичную массу — из Австралии, пятифунтовые банки с аргентинским коровьим маслом, сушеные яйца в порошке, молоко, сыры, паштеты, вина, портер, джин, виски всех марок, костюмы, обувь, лыжи, — в общем — Мюр и Мерилиз на крайнем севере, и вот этот-то Мюр и Мерилиз поглощал 9/10 интересов обывателей, а остающуюся десятую братски делили между собой карты, попойки и бабьи сплетни.
[Читать далее]
Оккупационные иностранцы не смешивались с русскими, в особенности замкнуто держались англичане, менее других — итальянцы. Но это совсем не потому, что эти господа были недовольны пассивностью населения, а просто потому, что с ним вовсе не считались, как не считаются с дикарями вновь открытых земель. Англичан больше всего интересовали лес и меха. И то, и другое в огромных количествах вывозилось из края. Затем их интересовал порть. Но тут они столкнулись съ французами и американцами, которым также нравился Мурманский порт. Все они делали «заявки» на участки земли, ближе к порту. Очень много сделали их бывший французский! посол Нюланс, которого в ноябре 1918 года Шевелев увез во Францию на яхте «Ярославна». Так во время оно охотились за участками в Калифорнии, но здесь дело было не так рискованно и значительно проще. Среди английских офицеров было много бывших московских и петербургских коми, вроде майора Казалетт, бывшего директором у Мюра и Мерилиза в Москве.
В декабре 1918 г. он уехал с Мурмана, обидевшись, что его все не производят в высший чин. Все эти господа были присланы сюда не для войны. Казалось непонятным, к чему же артиллерия, обозы с впряженными мулами и крупными лошадьми, автомобили и пулеметы?
Американцы, — те поступили гораздо проще. Они прислали консула Пирса, который со столбцов местной газеты, «Мурманский Вестник», обстоятельно и умно заявил, что американцы ищут сближения с русскими, здоровых отношений и торговли.
В декабре 1918 года в Архангельск прибыло три американских парохода. Все ждали что с ними придет военное снаряжение, — увы, — это была marchandise а также предметы спорта, кинематографы, пианино и проч.
Если англичане увековечили свое имя в благодарных сердцах русских учреждением Саntin’ы, то американцы сделали это, создав в Мурманске организацию «христианской молодежи», — У. М. С. А. чрезвычайно жизненную, умную и гуманную.
Об американцах никто не думал, как о военной силе, но они сами мало об этом печалились, хотя даже флот их был представлен, правда очень маленьким кораблем.
Итак, американцы тоже не думали о войне серьезно. Правда, в Архангельском районе они что-то пытались сделать под Шенкурском, но, после одного печального случая во время «Куриного праздника», перестали думать о лаврах.
В Америке существует день, когда празднуется избавление от какого-то голода, и в ознаменование благополучия едят кур. Этот день называется «Куриным праздником». Две недели до него не производилось разведок под Шенкурском, а между тем кругом кишело большевиками. Очень Многие были из Шенкурска родом и, часто случалось, что они ночевали дома у себя, пробравшись знакомыми им тайными путями. Большевикам также было известно про этот праздник, когда в американском отряде ожидалось большое пьянство. Известно было большевикам не только, где стоят караулы, но даже и кто в них стоит.
Наступил праздник, а с ним и великое пьянство. Перепившись, воинственные янки решили напасть на большевиков и, «Goddam», проучить их хорошенько. А кончилось дело тем, что из 80-ти воинов вернулось 12, а остальным отряды «топорников» отрубили головы начисто. На севере люди хорошо работают топорами.
После этого эпизода американцы воевали только в смешанных отрядах, вместе с русскими, а вскоре — и совсем перестали.
Французские офицеры и солдаты были первоклассны, настоящее войско, но они не воевали и не хотели воевать. Французы стояли в Александровске; присылаемое им красное вино в бочонках поддерживало их бодрость. За ними шли итальянцы. Главная их сила стояла в Коле, старинном городе, ведущем начало чуть не со времени Иоанна IV. Там медленно и вяло бродили их сонные фигуры в пледах, напоминая собой войско Наполеона при отступлении его от Москвы по Смоленской дороге.
Но настоящей скотинкой были сербы. Англичане третировали их, как вьючный скот, и окончательно уже с ними не считались, а они бы воевали.
Наибольшей самоуверенностью обладали англичане, наибольшей предприимчивостью — американцы. Пока англичане и французы делали заявки на участки, испещряли мурманский план красными крестиками, американцы наняли русских рабочих и стали вбивать сваи в морское дно, фактически предрешая вопрос о праве собственности. Мало того, они даже вытребовали к себе командира коммерческого порта, Шнейдера, и спросили его, где лучше будет вбивать. Наглость в данном случае доходила до грации.
Хотя помещения из волнистого железа, обшитые изнутри деревом, были очень хороши, но англичанам больше нравились старые бревенчатые русские постройки, — в них было теплее, так же, как и в русских валенках было теплее, удобнее и легче, чем в парусиновых сапогах, носивших название Шакельтоновских, по имени их изобретателя, Шакельтона, полярного исследователя. Но в больших бревенчатых домах помещались русская учреждения, школы, технические конторы с интернатом для служащих.
Тогда англичане, если помещение им подходило, водружали на крыше свой флаг, а русские могли идти, куда хотели. Был случай, когда народный учитель, вернувшись домой, не мог войти к себе в комнату, так как перед дверью стоял часовой, а вещи его валялись в коридоре.
Это были первые впечатления, полученные мною об иностранцах, и они были очень тяжелы, главным образом по своей неожиданности. В России при большевиках привыкли ко всему, но здесь были англичане, «культурные мореплаватели», как говорил Расплюев. Выводить заключения, однако, было еще слишком рано, надо было узнать деловую сторону отношений, которая, быть может, была так значительна, что внешним видом можно было бы и пренебречь.
Но и эта сторона была несложна и цинична.
Немного времени понадобилось мне, чтобы постичь ее.
Мурманск являлся промежуточным звеном между Европой и Архангельским районом, где шла собственно война с большевиками. Главным, если не единственным, способом сообщения служили ледоколы, по сесть на них нельзя было без разрешения «Embarcation office». В свою очередь, «Embarcation office» было бессильно без распоряжения «Intelligence office», у которого были две branches, А. и В. Эти ветви были не всегда в гармонии, поэтому, если русскому офицеру было необходимо поехать в Архангельск или обратно — в Мурманск, то приходилось проделать длинную волокиту получения виз и разрешений, которая не всегда кончалась положительно.
Так получилось, что офицеры-артиллеристы, которые приехали со мной из Стокгольма, в течении 3-х недель не могли выехать в Архангельск. Были случаи, что приехавшие в Мурманск из Архангельска члены комиссии для приема мин и артиллерии не могли выехать обратно, так как вовсе не получили разрешения от «Embarcation office». Так, старший лейтенант, К. Неупокоев, не мог вернуться в Архангельск в течении чуть ли не двух месяцев, и ему пришлось тайком погрузиться на ледокол «Канада», где он двое суток просидел запертым в капитанской каюте. Англичане двое же суток держали «Канаду» на рейде, так как до них дошли слухи, что Неупокоев все-таки попал на ледокол.
...
Шакельтон, посланный правительством на Север как специалист по «полярноведению», от всей души хотел быть полезен и придумывал изобретения, то полярную шапку такой формы, как сибирский малахай, но под своим именем, то ветронепроницаемую одежду, в которой люди зябли, то сообщение на собаках устроить там, где существует сотни лет прекрасный почтовый тракт и бегут крепкие северные лошади.
Я, относившийся с уважением к имени крупного полярного исследователя Шакельтона, не мог себе уяснить, что собственно заставляло его принимать участие в оперетке. Хотел ли он своими изобретениями оправдать факт своего присутствия на Мурмане, в то время как сам присматривался к залежам угля и проверял сведения о присутствии серебра, или присматривался к рыболовству?
Во всяком случай для него все это было не ново, так как большинство угольных участков на Шпицбергене принадлежало ему.
С каждым днем моего пребывания на Мурмане приходилось все больше убеждаться в правильности возникшего предположения о цели прибытия англичан. — Они прибыли не для помощи русским, а для овладения богатым районом. Для них было безразлично, кто такте русские, с которыми они имели дело, большевики, или нет — и те, и другие должны быть под эгидой английской власти.
Порой отношение к русской власти и русскому достоинству носило характер прямого издевательства. Так, в день заключения перемирия был устроен парад союзных войск, были и русские части. Сыграли все союзные гимны. Вместо русского гимна должны были играть «Коль Славен», ноты которого были заранее переданы капельмейстеру. Однако, вместо русского гимна, англичане сыграли «Казачка».
Надо все-таки сказать и про командира русской части, что он не поддержал чести; вместо того, чтобы скомандовать своей части «налево кругом марш», он продолжал стоять на месте с позорной пощечиной.
Когда губернатор Мурманского района, Ермолов, отправился с визитом к английскому командующему морскими силами, адмиралу Green’y, на его корабль, бывший русский крейсер «Аскольд», то англичане сочли, что для русского губернатора вполне будет достаточно шторм-трала, то есть веревочной лестницы, по которой глубоко сухопутный правитель поднялся с очень большим трудом, раза три сорвавшись. Всякий раз, как голова его показывалась над бортом, англичане играли встречный туш, Ермолов скатывался вниз, — музыка прекращалась, — снова показывалась голова, снова туш, и такими образом - раза три. На этот раз англичане очень повеселились.
Фон Т. ездил в Архангельск и возвращался оттуда сухопутьем. Несколько станций от Архангельска нужно было проехать по железной дороге. Здесь он видел, как один офицер йоркширского полка вытолкал в шею из купе бывшего там русского инженера-путейца, ехавшего по делам службы, потому что хотел оставаться там один. Когда обратились за помощью к коменданту ближайшей станции, сербскому офицеру, тот отказался помочь, говоря, что бессилен протестовать против действий англичан.
Но и сербам приходилось плохо. Англичане сделали из них чернорабочих и до таких аристократических мест, как Мурманск, их даже не допускали. Они были на самых крайних позициях Мурманского района и жили в тяжелых условиях. Проделавши тяжелую героическую войну с великим исходом из родной страны, они были погнаны на крайний север под лозунгом помощи братьям-славянам, а на самом деле для того, чтобы помочь сильным союзникам расхватать богатый край.
Недовольны были англичанами и итальянцы. Во-первых, их отослали подальше от Мурманска, в Колу, а затем не дали ими взять с собой обозных лошадей и мулов, говоря, что на Мурмане они все получат. Но здесь им ничего не дали, и повозки итальянцам пришлось тащить на людях.
Надо отдать справедливость англичанам, что попав на Мурман, они не предавались меланхолии и не жаловались каждому встречному на то, что их после утомительной войны притащили в печальный край полярной ночи, как это делали французы и итальянцы. Каждый свободный от работы час они посвящали лыжам и спорту, почему не болели цингой и были бодры. Из французов «альпийские стрелки» держались также хорошо, но итальянцы совершенно сдали, так что в декабре 1918 года их начали отправлять на родину.
Вышло, что совсем незачем было отправлять итальянцев на этот сверхъестественный пикник, где довольно много их умерло не от руки врага, а от цинги и тоски, невольно променяв каналы Венеции и ширь неаполитанского залива на трагическую тишину Северного Полярного Круга.
С англичанами мне было очень трудно разговаривать по существу, так как они очень сдержанны и говорят неохотно по делам службы, но в декабре приехал в Мурманск проездом на Архангельск старший С., у которого среди здешних англичан было несколько знакомых по Петербургу. Благодаря ему, я, между прочим, познакомился с начальником «branch А» Intelligence offic’a, неким капитаном Small’омъ, которому С. рекомендовал меня с лучшей стороны. Впоследствии Small был мне очень полезен.
Те немногие англичане, которые раньше жили в России и любили ее, как любят ее все иностранцы, прожившие там хоть несколько лет, не понимали своего правительства и сами ощупью старались найти оправдание и объясненише его действиям. По их мнению, план союзников был таков: необходимо дать русским, осевшим в Мурманском и Архангельском районах под знаменем антибольшевистского движения, возможность передохнуть и выкристаллизоваться в войско, которое затем уже, как самостоятельная группа, пойдет на большевиков.
Но при таком плане нельзя было предполагать, что он увенчается успехом, так как из одних офицеров, которым удалось пробраться на Север, в количестве 2-х, 3-х сотен, нельзя было набрать войска, следовательно, необходимо было объявить мобилизацию местного населения, то есть того самого населения, которое несколько месяцев назад было большевиками и на всю жизнь разложено большевистской доктриной. Мобилизованные еще, пожалуй, некоторое время оставались бы в повиновении, пока были бы целы запасы консервов, но затем дело должно было бы окончиться трагедией, — тем же отданием офицерства на растерзание диким зверям, как это потом случилось с Колчаком, преданным Жаненом, и офицерами, преданными французами при эвакуации Одессы в начале 1919 года.
Такъ оно и случилось, действительно, на Мурмане через год, в 1920 году, после того как союзники эвакуировали север. Ясно, что без союзников несколько сот офицеров не могли разбить большевиков и освободить Петербурга.
Неизвестно, удалось бы Маннергейму очистить Финляндию, если б немцы, героически жертвуя своими людьми, не проложили ему пути к победе, оставаясь в Финляндии до последнего необходимого момента.
Однако, и с таким объяснением поведения англичан я не мог согласиться: если б целью прибытия союзников была только поддержка русских на первых порах и доставка провианта и снаряжения, то незачем было являться на Север 30.000-ой армии под общей командой Ironside’a, можно было бы удовлетвориться присылкой в 10 раз меньшего количества, цель была бы достигнута в той же степени. Дело было, очевидно, не так.
Так обстояло дело со стороны иностранцев, что же касается русских, то оно представлялось в таком виде. Для Мурманского района представителем власти являлся Ермолов, бывший до революции в местных краях земским начальником. Он, по виду, в данный момент, был либеральным деятелем и правил очень осторожно, стараясь оставаться популярным среди низших слоев населения. Его циркуляры были написаны добрым казенным языком прежнего времени, когда начальники губерний отыгрывались и перед властью, и перед населением. Однако, чтобы найти новые пути правления без помощи циркуляров, ему не хватало ни таланта, ни энергии. Он шел по знакомой торной дороге, не будучи личностью исключительной. Но не надо забывать, что действовать ему приходилось при необыкновенно тяжелых условиях, так как у настоящих носителей власти — иностранцев, авторитетом он не пользовался и был связан по рукам и ногам на каждом шагу своей деятельности. Впоследствии, по оставлении союзниками края, несчастный был повешен.
В Мурманске было несколько домов, поставленных на вполне приличную ногу. Это были дома лиц, занимавших высшее служебное положение…
Эти дома стали играть роль клубов, с руководящим значением не только во внутренней, но и во внешней политике. Если иностранцы и встречались с русскими, то только в таких домах, и поэтому их мнения — с одной стороны, и взгляды — с другой, составлялись на основании виденного и слышанного там. В одном доме, например, бывали англичане, — это был дом с английским влиянием, в другом — французы, — с французским влиянием, в третьем, наконец, — итальянцы, но это был дом, увы, без влияния, но зато просто приятный дом.
К сожалению, английский дом совсем не думал о том, чтобы обратить свое влияние на общую пользу, не делал того и французский, влияние не выходило из сферы узкой личной пользы.
Что-же касается влияния во внешней политике, то оно клонилось к тому, чтобы повредить, но не большевикам, там на фронте, а кому-нибудь из знакомых здесь, в Мурманске, путем прямого или косвенного доноса.
Как и всегда, руководящую роль играли дамы, мирившиеся, ссорившиеся друг с другом, вмешивающиеся и критикующие служебные назначения, называя каждого, не пришедшегося им по вкусу, большевиком и совершенно сбивая с толку иностранные бюро разведки. Такими домами, например, был дом начальника службы связи, капитана II ранга К. — с английским влиянием, инженера С. (ныне, по слухам убитого большевиками) — с французским влиянием.
Иногда травили человека просто так, без оттенка личного чувства неприязни, а потому что уж очень эффектно все складывалось. Так, например, вконец затравили одного скромного офицера, некоего Москалева, объявив его большевиком, который, к тому же вырабатывает взрывчатые вещества, — только потому, что какая-то любопытная дама нашла на его письменном столе тротиловую шашку, привезенную им с войны. Сплетня пошла в отсутствие М. и окрепла так, что, когда М. вернулся в Мурманск, никто с ним не хотел кланяться. Впрочем, М. повернул дело серьезно, подав на клеветников в суд. Такова была атмосфера Мурманска, откуда должно было начаться спасение и «оздоровление» России.
Приезжавшие из Архангельска рассказывали о чудовищном разгуле и неразберихе в том районе. Планов не составляли никаких, просто прожигали жизнь в оргиях и кутежах. Иностранцы во многих из них принимали личное участие, и все определеннее вырисовывалась безнадежность положения. Шенкурск был позорно сдан, благодаря предательству союзной части, большевики продвинулись вперед.
На следующий день по своем приезде в Гельсингфорс я явился к адмиралу Нилкину и просил разрешения изложить свой план овладения Кронштадтом...
План был прост и логичен, и я начал переговоры с англичанами в радужной надежде на успех.
Но меня ожидало разочарование.
Мне дали понять, что у англичан есть люди, которым поручено разработать вопрос без участия русских.
«Моторные лодки могут выйти только с командиром-англичанином, а последний не сможет действовать самостоятельно, без разрешения адмирала Кован. Насколько-же известно, Кован этого разрешения не даст».
Я понял, что у англичан есть свои особые планы, мне недоступные…
18-го августа 11 английских моторов ворвались в Кронштадтскую Военную Гавань.
Это быль, действительно, лихой налет. 7 моторов было потоплено «Гавриилом», которым командовал замечательный моряк и артиллерист, Севастьянов. Последний не мог видеть равнодушно, как атакуют минами дредноуты, не мог видеть их гибели. Очевидцы передавали, что его миноносец буквально танцевал среди 11-ти английских моторов и в короткое время потопил семь из них. Остальные бежали…
К чести русских матросов «Гавриила», хотя и большевиков, надо сказать, что к разбитому врагу они отнеслись милосердно, подобрав всех до одного.
Итак, — вот каков был план англичан. Они предпочли пожертвовать и своими людьми, и своими лодками для того, чтобы уничтожить бригаду единственных в мире по своей однотипности и боевым качествам русских линейных кораблей, играя на войне с большевиками.


В. Я. Дягилев о реабилитированных, нереабилитированных и культе личности

Фрагменты выступления Владимира Яковлевича Дягилева на собрании партийной организации Ленинградского отделения СП СССР 4 января 1957 г. (из книги Михаила Нафталиевича Золотоносова «Гадюшник. Ленинградская писательская организация. Избранные стенограммы с комментариями (Из истории советского литературного быта 1940—1960-х годов)»).

Недавно я был в Москве приглашен в один дом. Наряду с другими гостями там был один товарищ, недавно реабилитированный. Мы отнеслись к нему со всем вниманием и уважением. Когда же сели за стол, он буквально не давал говорить и все говорил сам. По его словам получалось так, что все мы, нереабилитированные и несидевшие, вроде как нечестные люди, вроде подлецы и сукины сыны. Сначала мы прислушивались к его разговорам с улыбкой, думали, что он шутит, а под конец гости просто разошлись.
Когда некоторые люди начинают подходить к нашей советской действительности с точки зрения такого реабилитированного и озлобленного типа, то мы не можем молчать, ухмыляться и пожимать плечами.

В больнице, например, произошел такой случай. Завхоз там выступал часто, газеты читал, а в некоторое время «погорел на культе личности». Пришла комиссия в больничку неожиданно. Раньше всегда к приходу комиссии все начищали, надраивали, а тут, как снег на голову, комиссия нагрянула нечаянно. У них же в приемном покое стены ободранные, половичка нет, грязно и т.д. Его спрашивают: — Как же так, товарищ завхоз? А он отвечает: — Это последствия культа личности, это остатки культа личности. — И что бы мы его ни спрашивали, видя и указывая на недостатки, он все время твердил о культе личности и его последствиях.
А разве нет у нас, товарищи, не среди таких тупоумных людей, как этот завхоз, среди грамотных товарищей, людей, которые всё сваливают на культ личности? С женой разошелся — виноват культ личности, квартиру не дали — культ личности, и во всем виновен культ личности.