August 15th, 2019

Как немцы убивали евреев. Часть IV

Из книги Зёнке Найтцеля и Харальда Вельцера «Солдаты Вермахта. Подлинные свидетельства боев, страданий и смерти».

Обобщая, можно сказать, что описания уничтожения во всей его много­гранности от гетто, массовых расстрелов до лагерей уничтожения характери­зуются взглядом, в котором поведение действующих лиц не только описыва­ется в заданных рамках, но и оценивается. Причем оценка поведения, особен­но евреев, как правило, совершенно не принимает во внимание вынужденные условия, определяющие границы их свободы действий (как в гетто) или резко ее ограничивают... Этот механизм встречается в связи со всевозможными пред­рассудками по отношению к людям, которые были каким-либо образом деклассированны или обделены, почему неудивительно, что он тоже регулярно проявляется здесь в условиях совершенно одностороннего насилия и край­ней общественной стереотипизации. Он встречается и там, где рассказывают об изнасилованных женщинах или о поведении жертв перед расстрелом. Обо всем этом сообщается так, будто в эксперименте над подопытными животны­ми описывается их поведение без упоминания условий, в которых он прово­дится. Такой способ рассмотрения, который не «затемняет» созданные самим экспериментатором условия в описании поведения жертвы, а совершенно не принимает их во внимание, необходимо снова относить к лежащим в основе относительным рамкам, в которых именно «евреи» принадлежат к совершен­но другому социальному универсуму в отличие от рассказчика.
[Читать далее]Рудольф Хёсс, которому условия опыта, в котором его жертвы умирали, должны были быть самыми ясными, потому что он сам их устанавливал, зани­мает в своей автобиографии такую точку зрения, когда он, например, говорит о сотрудниках так называемой специальной команды, то есть тех заключен­ных, которые приводили жертв в газовые камеры, а после умерщвления до­ставали их оттуда:
ХЁСС: Таким же своеобразным было, конечно, и все поведение членов специ­альной команды. Ведь они совершенно точно знали, что по завершении ак­ций их самих ожидает та же судьба, что и тысяч их соплеменников, уничто­жению которых они существенно способствовали. И все же у них при этом было усердие, которое меня всегда удивляло. Они не только не говорили жертвам о том, что им предстоит, но и заботливо помогали им раздеваться или насильно тащили упиравшихся. Потом выводили беспокойных и дер­жали их при расстреле. Они вели эти жертвы так, что те не видели стоявше­го с винтовкой на изготовку унтер-фюрера, и тот незаметно мог приставить им ствол к затылку. Точно так же они поступали с больными и ослабевши­ми, которых нельзя было доставить в газовую камеру. Все как само собой разумеющееся, как будто они сами были уничтожающими.
Теперь мы подошли к двум другим аспектам, на которые в литературе о войне на уничтожение и Холокосте до сих пор обращалось мало внимания. Солдаты самых различных частей и званий случайно принимали участие в расстрелах, хотя они при этом не следовали приказу и формально имели мало отноше­ния к «антиеврейским акциям». Даниэль Гольдхаген, упомянувший один из немногих до сих пор известных случаев, находит в этом аргумент тому, на­сколько немцы были воодушевлены уничтожительным антисемитизмом. При этом речь шла о подразделении поддержки берлинской полиции, состоявшем из музыкантов и артистов, которое в середине ноября 1942 года давало кон­церты на фронте и оказалось в районе Лукова, где командир 101-го резервного полицейского батальона предложил поучаствовать в расстреле во время пред­стоявшей на следующий день «антиеврейской акции». Наглому предложению пошли навстречу, и на следующий день подразделение поддержки получило самоудовлетворение, расстреливая евреев. Кристофер Браунинг упоминает тот же случай. При этом вопрос состоит лишь в том, требовались ли ан­тисемитские мотивы, чтобы, расстреливая евреев в свободное время, получать радость.
Правда может быть гораздо тривиальнее. Мужчинам доставляло удоволь­ствие попробовать что-то такое, что они никогда бы не смогли сделать в обыч­ных обстоятельствах - познать чувство, когда кого-нибудь безнаказанно уби­ваешь, обладаешь полной властью делать что-то совершенно необычное, не опасаясь никаких санкций.
Это побег из возможного, который здесь представляется достаточным мотивом - то, что Гюнтер Андерс назвал «шансом безнаказанной бесчело­вечности». Очевидно, что беспричинное убийство для многих людей было соблазном, которому они вряд ли могли противостоять. Достаточно, что его можно исполнить.
В протоколах подслушивания тоже находятся описания добровольного участия в массовых расстрелах или о предложениях, что можно вместе порасстреливать, если есть желание. Эти немыслимые с сегодняшней точки зрения эпизоды дают понять, что акции по уничтожению вовсе не осуществля­лись скрытно и не воспринимались с возмущением и отвращением. Наоборот, возле расстрельных ям, как вокруг арены, регулярно собирались зрители - местные жители, военнослужащие Вермахта, служащие гражданской адми­нистрации - и делали из массового уничтожения полуоткрытые представле­ния, с упоминанием в разговорах, что они явно не планировались. Так, приказ высокопоставленного фюрера СС и полиции Эриха фон дем Бах-Зелевского от июля 1941 года специально запрещал присутствие зрителей на массовых расстрелах «...уличенных в грабеже мужчин-евреев в возрасте от 17 до 45 лет немедленно расстреливать на месте. Расстрелы осуществлять вне городов, де­ревень и проезжих дорог. Могилы сравнивать так, чтобы не могли возникать никакие места паломничества. Я запрещаю фотографирование и допуск зрите­лей на экзекуции. Места исполнения и могил не разглашать».
«Несмотря на запрещающие приказы», люди разумеется, продолжали хо­дить на расстрелы, фотографировали, может быть, наслаждались непристой­ным сценарием происходящего, видом совершенно беспомощных, голых лю­дей, особенно женщин, давали советы и подбадривали расстреливающих.
Притягательность оказывалась в целом больше, чем опасение нарушить распоряжения и приказы. Майор Рёзлер пишет, что при одном из расстрелов «солдаты и гражданские отовсюду сбежались на насыпь железной дороги, за которой разыгрывалось действие. Там и сям бегали полицейские в испачканной форме. Солдаты (некоторые в одних плавках) стояли группами в сторо­не, гражданские - женщины и дети, тоже смотрели». В завершение рассказа Рёзлер заявил, что в своей жизни уже пережил несколько безрадостных мо­ментов, но такая массовая бойня, да еще публичная, словно на сцене под открытым небом, превосходила все до сих пор увиденное. Она нарушала все не­мецкие обычаи и идеалы.
Несмотря на специальные приказы и воспитательные меры, за проблему «туризма на места расстрелов» серьезно так и не брались, тогда попытка ее решения состояла лишь в том, чтобы «дать понять отрядам осужденных на смерть, чтобы они хорошо вели себя по дороге, производить их расстрелы, по возможности, не днем, а ночью», - как говорилось на конференции офицеров военных администраций 8 мая 1942 года, но все это, в общем, осталось без по­следствий.

Старший моторист торпедного катера S-56 Каммайер во время участия в боевых действиях на Балтийском море летом 1941 года в Либаве наблюдал за массовым убийством.
КАММАЙЕР: Почти все мужчины там были интернированы в больших лагерях, как-то вечером я встретил одного, и он меня спрашивает: «Хочешь посмотреть? Там некоторых утром расстреляют». Туда ежедневно приезжал грузовик, а этот мне тогда сказал: «Можешь поехать с нами». Там был один из берего­вой артиллерии, командовал там... исполнением. Приехал грузовик и оста­новился - там был такой песчаный карьер, и там была яма длиной метров двадцать. (...) Я не знал, что случилось, пока смотрел на ямы, они должны были в них спускаться, и всех их туда прикладами, давай, давай, и поставили лицами друг к другу. Фельдфебель взял вот так автомат... и там стояло пять штук, и они вот так одного за другим... Они падали чаще всего вот так, за­катив глаза, среди них была одна женщина...
Усиление присутствия представляет уже упомянутое участие в расстреле. Подполковник фон Мюллер-Ринцбург из Люфтваффе рассказывает.
ф. МЮЛЛЕР-РИНЦБУРГ: Эсэсовцы пригласили на расстрел евреев. Все подраз­деление ходило с винтовками и стреляло. Каждый мог себе выбирать, кого хотел. Это были такие (...) из СС, которым, естественно, жестоко отомстят.
ф. БАССУС: Стало быть, они делали это, пожалуй, так, как на охоте облавой?
ф. МЮЛЛЕР-РИНЦБУРГ: Да-да.
Если в этом диалоге еще остается неясным, принял ли Мюллер-Ринцбург при­глашение на «стрельбу по евреям», то по крайней мере понятно, что это пред­ложение было принято другими солдатами Вермахта («целое подразделение с винтовками отправилось туда»). Слушателю приходит на ум сравнение с охо­той облавой, хотя он, правда, не показывает особого удивления или потрясе­ния. О расстреле, похожем на охоту, хотя и пересказывая увиденное другим, сообщает подполковник Август фрайгерр’ фон дер Хайдте.
ХАЙДТЕ: Подполковник [Георг] фрай­герр фон Бёзелагер был моим однополчанином. Он был свидетелем, что, стало быть, у одного фюрера СС - это было уже в сорок втором, или в сорок первом, или когда-то тогда, то есть в самом начале дела, - кажется, это было в Польше, тот приехал туда как гражданский комиссар.
ГАЛЛЕР: Кто?
ХАЙДТЕ: Фюрер СС. Бёзелагер тогда, я думаю, как раз получил Дубовые листы. Это было на торжественном обеде, после обеда он говорит: «А теперь да­вайте посмотрим небольшую...» Тогда они сели в машину и поехали. И, это звучит неправдоподобно, но это так, там лежали дробовики, обычные охотничьи ружья. И там стояли 30 польских евреев. Тогда каждый из гостей получил по ружью, евреев выгнали перед ними, и каждый мог застрелить еврея дробью. В завершение их пристреливали.
...
ФРИД: Я как-то участвовал в одном деле, которое позже произвело на меня впечатление как на офицера. Это произошло, когда я сам столкнулся с во­йной. Это было во время Польской кампании, я тогда совершал туда транс­портные полеты. Как-то был я в Радоме и обедал в батальоне войск СС, который там располагался. И тут капитан СС, или кем он там был, говорит: «Хотите съездить с нами на полчасика? Возьмите автомат, и поехали». Я по­ехал с ними. У меня еще был час времени. Мы там подошли к одной казарме и расстреляли 1500 евреев. Это было во время войны. Там было человек двадцать стрелков с автоматами. Это произошло в один момент - даже и подумать об этом не успел. Там по ночам нападали еврейские партизаны, и все были злы на этих дерьмовых поляков. Потом я об этом думал - все же это было нехорошо.
БЕНТЦ: Там были только евреи?
ФРИД: Были только евреи и пара партизан.
БЕНТЦ: Их согнали просто так?
ФРИД: Да, насколько я думаю, - нехорошо.
БЕНТЦ: И что? Вы тоже стреляли?
ФРИД: Я тоже стрелял, да. И там среди них были, которые говорили: «Ну, вот пришли собаки свинские», ругались, бросили пару камней. Среди них были женщины и дети тоже!
БЕНТЦ: Они тоже были с ними?
ФРИД: Они были там - целыми семьями, дико кричали, а несколько были в про­страции, совершенно апатичные.

В любом случае феномен добровольного участия в расстрелах, индиви­дуальных или в рамках «охоты облавой», точно так же, как и предложение посмотреть или пофотографировать, указывает на то, что и неучаствующие совершенно не нуждались во времени на привыкание, чтобы творить самые жестокие вещи. Фрид, во всяком случае, приехал пострелять так же непосред­ственно, как и музыкант из подразделения фронтового обслуживания, они убивали людей для развлечения и удовольствия, без привычки, без жестоко­сти, просто так. Наоборот, открытость хозяина, приглашавшего на расстрел, показывала, насколько само собой разумеющимся было это действие и на­сколько он ожидал, что такие его предложения наткнутся на раздражение или даже на отказ.
Поэтому можно приемлемо исходить из того, что добровольное уча­стие в расстрелах по приглашению или по просьбе было такой же распро­страненной практикой, как и наблюдение, ценность которого для разговора с сегодняшней точки зрения тоже мало исключается. Это значит: массовые расстрелы не были тем, что выпадало из относительных рамок солдат, что коренным образом противоречило их взглядам на мир. Это доказательство подтверждается и тем, что имеется ряд высказываний, однозначно одобря­ющих уничтожение евреев. Вот о чем говорили два молодых офицера-под­водника, 23-летний обер-лейтенант Гюнтер Гесс, ведущий инженер подлодки U-433, и 26-летний обер-лейтенант Эгон Рудольф, первый вахтенный офицер подлодки U-95.
РУДОЛЬФ: Как только подумаешь о бедных приятелях, которые в России в 42-градусный мороз!
ГЕСС: Да, но они знают, за что воюют.
РУДОЛЬФ: Вот именно - цепи должны быть разорваны раз и навсегда.
ГЕСС и РУДОЛЬФ (поют вполголоса): «Как только еврейская кровь с ножа стечет, все снова будет хорошо».
ГЕСС: Свиньи! Дрянные собаки!
РУДОЛЬФ: Надеюсь, фюрер выполнит наше, пленников, желание, и каждому даст еврея и англичанина на убой; порезать на кусочки, так, ножом, самую малость. Я бы сделал им харакири. В брюхо, и покрутить в кишках!

ТЁНЕ: Об обхождении с евреями в России вы, конечно, наслы­шаны. В Польше евреям удалось относительно хорошо выйти из этого положения. Там евреи еще живут. В окку­пированной России их больше нет.
ф. БАССУС: Разве в России их считали более опасными?
ТЁНЕ: Ненависть - не опасна. Этим я не раскрою перед вами никакой тайны. Могу спокойно сказать, что все евреи в России, включая женщин и детей, без остатка были рас­стреляны.
ф. БАССУС: Да, была ли в этом какая-то вынуждающая причи­на?
ТЁНЕ: Вынуждающая причина - ненависть.
ф. БАССУС: Со стороны евреев, или?
ТЁНЕ: Со стороны нас. Это не причина, но это факт.
2 февраля 1942
Эта цитата при всей своей лаконичности очень примечательна: в то время, как обер-фельдфебель фон Басус ищет причины уничтожения евреев, лей­тенант Тёне настоятельно указывает ему, что для убийства евреев не требо­валось никаких причин. Ненависть без других мотивов дала повод как для «опасности» со стороны евреев, так и мнимой их ненависти по отношению к немцам. Особенно потрясает, что Тённе еще замечает, что ненависть - «не причина», но лишь представляет факт, что евреи были уничтожены. Более ясной формулировки для автотельного насилия трудно себе представить, и она своеобразно приводит подтверждение, которое относительно глубины действия национал-социалистической идеологии на сознание подслушивае­мых военнослужащих можно сформулировать таким образом: она не играла заметной роли в том, чем они занимались. Это не значит, что они во многих случаях были за то, чтобы решить мнимый «еврейский вопрос» силой, но настолько же мало это говорит о том, что они в существенном количестве случаев явно не были против этого.

Унтер-офицер Вер: «Если я встречаю еврея, могу его сразу расстрелять. В Польше мы приканчивали евреев, мы их приканчивали без жалости».

ЭРФУРТ: Мне всегда было неприятно видеть в Риге евреек из Германии, убирав­ших там улицы. При этом они еще говорили по-немецки. Отвратительно! Это нужно было запретить, и они должны говорить только по-еврейски.

Я - чемпион Западной Германии по пинг-понгу. Но я совсем разучился. Я отказался от игры после того, как меня обыграл типичный еврейский маль­чик шестнадцати лет. Тогда я себе сказал: «Это - неправильный спорт!»

ФЁЛЬКЕР: Я знаю, что делали евреи. Так, в 28-м, 29-м и так далее они похища­ли женщин, бесчестили их, резали на куски, и кровь - я знаю очень мно­го таких случаев - в своей синагоге каждое воскресенье они приносили в жертву человеческую кровь, а именно христианскую кровь. Евреи, они могут причитать, что у них женщины намного хуже мужчин. Я это сам видел, когда мы тогда громили синагогу. Там у них было полно трупов. Ты знаешь, как они это делают? Там кладут на носилки, потом подходят сюда с такими штуками, втыкают их и высасывают кровь. Затем проделывают в животе та­кие маленькие дырочки, а потом оставляют приятеля на пять-шесть часов подыхать. Я бы мог их избивать тысячами, и если бы я только знал, что хотя бы один в этом виноват, то я бы их всех тоже прикончил. Что они делали в синагогах! Никто не умеет так жаловаться, как евреи! Он может тысячу раз быть невиновным, он будет убит. Резать как телят! Оставьте меня в по­кое с евреями! В своей жизни я не делал ничего с большим удовольствием, чем то, когда громил синагогу. Я тогда был одним из самых худших, как я это вижу, то есть там у них лежали обесчещенные трупы. Ты видел, с такими тру­бочками, - это были женщины, они были все совершенно продырявлены.

ХАММАХЕР: Этот еврейский вопрос надо было бы решать совсем по-другому. Без этой горячки, а просто совершенно спокойно и тихо ввести законы, по которым вот столько евреев могут быть адвокатами, и так далее. А теперь все высланные евреи, естественно, много сделали против Германии.
На примере «антиеврейских акций» мы уже видели, что военнослужащие кри­тиковали способ убийства, тогда как само по себе массовое уничтожение было им или безразлично, или казалось также необходимым.

РОТТЛЕНДЕР: Там уничтожались целые деревни, евреев выгоняли безжалостно, рыли ямы и там их расстреливали. Сначала, рассказывал он, все шло с тру­дом, а потом с нервами вообще стало плохо. После всего приходилось за­капывать, а там все еще продолжало шевелиться, с детьми и все такое. Он говорил: «Хотя это и были евреи, всё это было ужасно».
Его собеседник, лейтенант Борбонус, имел по этому поводу ясное мнение.
БОРБОНУС: Боже, ведь так приказали сверху вниз!

Даже если большинство расистских стереотипов в протоколах подслушива­ния относятся к «евреям», части биологической картины мира национал-со­циализма встречаются повсеместно, даже в отношении союзников («Желтые обезьяны, это же не люди, это ведь животные», «Итальянцы - глупая раса») или противников: («Я не могу рассматривать русских как людей», «Поляки! Русские! И что за сраное говно!»




«Русский дневник» Джона Стейнбека. Часть I

Из книги Джона Стейнбека «Русский дневник», написанной в 1947 году после путешествия по Советскому Союзу.

Как только стало известно, что мы едем в Советский Союз, нас начали засыпать советами и предостережениями. Делали это в основном те люди, которые никогда не были в России.
Одна пожилая женщина сказала, и в голосе ее слышался ужас:
— Да ведь вы же пропадете без вести, пропадете без вести, как только пересечете границу!
Мы в свою очередь задали ей вопрос, в интересах репортер­ской точности:
— А вы знаете кого-нибудь из пропавших?
— Нет, — сказала она. — Я никого лично не знаю, но пропало уже много людей.
Тогда мы сказали:
— Возможно, это и правда, мы не знаем, но не можете ли вы назвать нам имя хотя бы одного из тех, кто пропал? Или хотя бы имя человека, лично знающего кого-то из пропавших без вести?
Она ответила:
— Тысячи пропали.
[Читать далее]Человек, многозначительно, с загадочным видом поднимав­ший брови, кстати тот самый, который два года назад в Сторк-клубе разболтал о планах вторжения в Нормандию, сказал нам:
— Что ж, у вас неплохие отношения с Кремлем, иначе бы вас в Россию не пустили. Ясное дело - вас купили.
Мы ответили:
— Нет, насколько нам известно, нас не купили. Мы просто хотим сделать хороший репортаж.
Он поднял глаза и прищурился. Он верил в то, во что верил. И коль скоро два года назад он знал намерения Эйзенхауэра, почему бы ему не знать теперь намерения Сталина.
Один пожилой мужчина кивнул нам и сказал: — Вас будут пытать, вот что там с вами сделают. Просто по­садят вас в какую-нибудь ужасную тюрьму и будут пытать. Бу­дут руки выкручивать и морить голодом, пока вы не скажете то, что они хотят услышать.
Мы спросили:
— Почему? Зачем? Ради какой цели?
— Так они делают со всеми, - ответил он, — на днях я читал об этом книгу...
А довольно важный бизнесмен посоветовал:
— Что, едете в Москву, да? Захватите с собой парочку бомб и сбросьте на этих красных сволочей.
Нас замучили советами. Нам советовали, что взять с собой из продуктов, чтобы не умереть с голоду; говорили, как обеспе­чить постоянную связь; предлагали тайные способы переправки готового материала. И самым трудным оказалось объяснить, что наше единственное намерение — рассказать, как русские выгля­дят, что носят, как ведут себя, о чем говорят фермеры, что дела­ют люди, чтобы восстановить разрушенные районы страны. Объяснить это было труднее всего на свете. Мы обнаружили, что тысячи людей страдают острым московитисом - состоянием, при котором человек готов поверить в любой абсурд, отбросив очевидные факты…
Шофер такси сообщил:
— Эти русские вместе купаются, мужчины и женщины, и безо всякой одежды.
— Неужели?
— А как же, — ответил он. - А это аморально.
Задавая ему вопросы, мы выяснили потом, что он читал какую-то заметку о финской бане. Но он искренне переживал, считая, что так поступают именно русские.
Получив всю эту информацию, мы пришли к заключению, что в мире сэра Стереотипа ничего не изменилось, что многие верят в двухголовых людей и летающих драконов. Правда, пока мы отсутствовали, появились летающие тарелки, которые совер­шенно не опровергают наш тезис. Нам кажется теперь, что самая опасная тенденция в мире - это готовность скорее поверить слуху, нежели удостовериться в факте.

Мы решили написать только о том, что увидели и услышали. Я понимаю, что это противоречит тому, как пишет большинство, но, может, в этом и заключается глав­ный смысл.

Пожалуй, в первый день нас больше всего встревожил внеш­ний вид самолета. Это было старое, обшарпанное, страшное чу­довище. Но моторы его были в прекрасном состоянии, летел он превосходно, поэтому волноваться нам практически было не о чем. По-моему, сияющий металл наших самолетов не прибавляет им летных качеств. Я знал человека, жена которого говорила, что машина лучше едет, если она вымыта, и, вероятно, такое чувство мы испытываем по отношению ко многим вещам. Главная зада­ча самолета — лететь в нужном направлении. И русские справля­ются с ней не хуже других.

Я был здесь всего несколько дней в 1936 году, и перемены с тех пор произошли огромные. Во-первых, город стал гораздо чище, чем тогда. Многие улицы были вымыты и вымощены. За эти одиннадцать лет грандиозно выросло строительство. Сотни высоких новых жилых домов и новые мосты через Москва-реку, улицы расширяются, статуи на каждом шагу. Исчезли целые районы узких и грязных улочек старой Москвы, и на их месте выросли новые жилые кварталы и новые учреждения.

Г-н Караганов нас принял в своем кабинете… Мы объяснили свой замысел: никакой политики, просто хотим поговорить и понять русских крестьян, рабочих, торговцев с рынка, посмотреть, как они живут, постараться рассказать нашим людям об этом, чтобы они хоть что-то могли понять. Караганов спокойно слушал нас и рисовал карандашом галочки.
Потом сказал:
— Были и другие желавшие заняться этим. — И назвал имена американцев, которые уже написали книги о Советском Союзе. — Они сидели в этом кабинете, — рассказывал он, — и говорили одно, а потом вернулись домой и написали совсем другое. И если мы испытываем некоторое недоверие, то для этого есть причины.
…мы спросили: — Хочет ли войны русский народ, или какая-то его часть, или кто-то в русском правительстве?
Тут он выпрямился, положил свой карандаш и сказал:
— Я могу категорически ответить на этот вопрос. Ни русский народ, ни какая-то его часть, ни часть русского правительства не хотят войны. И даже больше того: русские люди пойдут на все, чтобы избежать войны. В этом я уверен.

Казалось, он несколько удивился, узнав, что писатели в Америке не собираются вместе и почти не общаются друг с другом. В Советском Союзе писатели — очень важные люди. Сталин ска­зал, что писатели — это инженеры человеческих душ.
Мы объяснили ему, что в Америке у писателей совершенно иное положение — чуть ниже акробатов и чуть выше тюленей…
Нам кажется, что одним из самых глубоких различий между русскими и американцами является отношение к своим прави­тельствам. Русских учат, воспитывают и поощряют в том, чтобы они верили, что их правительство хорошее, что оно во всем безупречно, что их обязанность - помогать ему двигаться вперед и поддерживать во всех отношениях. С другой стороны, амери­канцы и англичане остро чувствуют, что любое правительство в какой-то мере опасно, что правительство должно играть в обществе как можно меньшую роль и что любое усиление власти правительства - плохо, что за существующим правительством надо постоянно следить, следить и критиковать, чтобы оно всег­да было деятельным и решительным. Позже, когда мы сидели за столом с крестьянами, они спросили нас, как действует прави­тельство, и мы постарались объяснить, что мы очень боимся, если власть будет сосредоточена в руках одного человека или одной группы людей, что наше правительство живет компромиссами, предназначенными для того, чтобы власть не перешла в руки одного человека. Мы старались объяснить, что люди, стоящие во главе нашего правительства, и те, кто в это прави­тельство входит, так боятся чьей-то власти, что охотнее скинут хорошего лидера, чем допустят прецедент единовластия.

Мы зашли в американское посольство и здесь столкнулись с тем, чего я никогда прежде нигде не встречал. В то время как в большинстве посольств бесконечен поток туристов и посетите­лей, в московское посольство практически никто не приходит. Некому. Здесь нет туристов. Вообще очень мало американцев приезжает в Москву. И хотя у нас довольно большое посольство в Москве, общаться его сотрудники могут только между собой или с сотрудниками других посольств, поскольку для русских общение с иностранцами ограничено. В этой обстановке напря­женности даже не возникает сомнения в том, что русские не желают, чтобы их видели с сотрудниками американского по­сольства, и это вполне понятно. Один представитель нашего посольства объяснил это мне так. Он рассказал, что говорил с чиновником госдепартамента, который приехал в Москву и жа­ловался, что никак не может пообщаться с русскими. Человек из посольства сказал:
— Представьте себе, что в Вашингтоне вы узнаете: одна из ваших секретарш встречается с кем-то из русского посольства.
Что вы сделаете?
Чиновник госдепартамента ответил:
— Как что — я выгоню ее немедленно.
— Ну, вероятно, так же думают и русские, - сказал дипломат.

ВОКС предоставил нам переводчика, что было для нас очень важно, поскольку мы не могли даже прочитать вывеску на улице. Нашей переводчицей была молодая миниатюрная и очень хорошенькая девушка. По-английски она говорила превосходно. Она окончила Московский университет, где изучала историю Америки. Она была проворна, сообразительна, вынослива. Ее отец был полковником Советской Армии. Она очень помогала нам не только потому, что прекрасно знала город и хорошо справлялась с делами, но еще и потому, что, разговаривая с нею, можно было представить себе, о чем думает и говорит молодежь, по крайней мере московская. Ее звали Светлана Литвинова. Ее имя произносилось Суит Лана…
Суит Лана была просто сгустком энергии и работоспособно­сти. Она вызывала для нас машины. Она показывала нам то, что мы хотели посмотреть. Это была решительная девушка, и ее взгляды были такими же решительными, как и она сама. Она ненавидела современное искусство во всех его проявлениях. Абстракционисты были для нее американскими декадентами; экспериментаторы в живописи - также представители упадочно­го направления; от Пикассо ее тошнило; идиотскую картину в нашей спальне она назвала образцом декадентского американ­ского искусства. Единственное искусство, которое ей действительно нравилось, была фотографическая живопись девятнад­цатого века. Мы обнаружили, что это не ее личная точка зрения, а общее мнение. Мы не думаем, что на художника оказывается какое-то давление. Но если он хочет, чтобы его картины выстав­лялись в государственных галереях, а это единственный сущест­вующий вид галерей, то он и будет писать картины с фотографи­ческой точностью. Он не станет, во всяком случае в открытую, экспериментировать с цветом и линией, не будет изобретать новую технику и вообще не станет использовать субъективный подход в своей работе. Суит Лана высказывалась на этот счет весьма категорично. Так же яростно спорила она и по другим вопросам. Через нее мы узнали, что советскую молодежь захле­стнула волна нравственности. Это было что-то похожее на то, что происходило у нас в Штатах в провинциальных городишках по­коление назад. Приличные девушки не ходят в ночные клубы. Приличные девушки не курят. Приличные девушки не красят губы и ногти. Приличные девушки одеваются консервативно. Приличные девушки не пьют. И еще приличные девушки очень осмотрительно себя ведут с парнями. У Суит Ланы были такие высокие моральные принципы, что мы, в общем никогда не считавшие себя очень аморальными, на ее фоне стали казаться себе весьма малопристойными. Нам нравится, когда женщина хорошо накрашена и когда у нее стройные лодыжки. Мы пред­почитаем, чтобы она пользовалась тушью для ресниц и тенями для век. Нам нравится ритмичная музыка и ритмическое пение без слов, и мы обожаем смотреть на красивые ножки кордебале­та. Для Суит Ланы все это являлось признаками декадентства и капиталистического образа жизни. И это было мнение не только одной Суит Ланы. Такими взглядами отличались все молодые люди, с которыми мы встречались. Мы отметили одну довольно интересную вещь — отношение к подобным вещам наших наи­более консервативных и старомодных общественных групп во многом совпадало с принципами советской молодежи.

Нам не терпелось разобраться в психологии таких, как она, и постепенно мы кое-что поняли. Молодым людям в Советском Союзе внушают, что им предстоит сделать очень многое, больше, чем они могут выполнить, что практически у них не останется времени для развлечений. Между ними идет постоянное сорев­нование... Желающих поступить в вузы гораздо больше, чем мест, поэтому и здесь соперничество очень велико. Почет и вознаграждение повсюду отдаются самому деятельному человеку. Бывшие зас­луги или влияние папы или дедушки в счет не идут. Положение человека полностью зависит от его ума и трудоспособности. И хотя советские молодые люди ведут себя несколько напряженно и страдают отсутствием чувства юмора, зато работают они хорошо.

Москва еще не рассталась с тем, что у нас называлось «военными огородами» —у каждого был свой участок, засаженный капус­той и картофелем, и владельцы яростно защищали свои угодья. За то время, что мы находились в Москве, двух женщин приго­ворили к десяти годам исправительных работ за то, что они украли из частного огорода три фунта картошки.

На следующий день мы поехали на воздушный парад... Когда мы заняли свои места, вдруг послышался гул, который перерос в настоящий рев: все, кто стоял на поле, приветствовали Сталина, который только что приехал. Нам не было его видно, потому что мы сидели на другой стороне трибуны. Его появление было встречено не приветствиями, а гулом, как в гигантском улье.

Продовольственные магазины в Москве очень большие; как и рестораны, они делятся на два вида: те, в которых продукты можно приобрести по карточкам, и коммерческие магазины, также управляемые государством, где можно купить практиче­ски любую еду, но по очень высоким ценам. Консервы сложены горами, шампанское и грузинские вина стоят пирамидами. Мы видели продукты, которые могли бы быть и американскими. Здесь были банки с крабами, на которых стояли японские торго­вые марки. Были немецкие продукты. И здесь же лежали рос­кошные продукты Советского Союза: большие банки с икрой, горы колбас с Украины, сыры, рыба и даже дичь - дикие утки, вальдшнепы, дрофы, кролики, зайцы, маленькие птички и белая птица, похожая на белую куропатку. И различные копчености.

Мы прошли в соседний универсальный магазин, где продает­ся одежда, обувь, чулки, костюмы и платья. Качество и пошив одежды оставляли желать лучшего. В Советском Союзе сущест­вует принцип производить товары первой необходимости, пока они нужны, и не выпускать предметы роскоши, пока товары первой необходимости пользуются спросом. Здесь были набив­ные платья, шерстяные костюмы, а цены показались нам слиш­ком высокими. Но не хотелось бы обобщать: даже за то корот­кое время, что мы были в Советском Союзе, цены снизились, а качество вроде стало лучше.

Мы вернулись обратно s нашу зеленую спальню с безумной картиной на стене; настроение у нас было неважное. Мы не могли точно уяснить себе, почему именно, а потом до нас дошло: на улицах почти не слышно смеха, не видно улыбок. Люди идут, вернее, торопятся мимо, головы опущены, на лицах нет улыбок. Может, из-за того, что они много работают, что им далеко доби­раться до места работы. На улицах царит серьезность, может, так было и всегда, мы не знаем.
Мы ужинали с Суит Джо Ньюменом и с Джоном Уокером из «Тайма» и спросили, заметили ли они, что люди здесь совсем не смеются. Они сказали, что заметили. И еще они добавили, что спустя некоторое время это отсутствие смеха заражает и тебя и ты сам становишься серьезным. Они показали нам номер совет­ского юмористического журнала «Крокодил» и перевели неко­торые шутки. Это были шутки не смешные, а острые, критиче­ские. Они не предназначены для смеха, и в них нет никакого веселья. Суит Джо сказал, что в других городах все по-другому, и мы сами увидели это, когда поехали по стране. Смеются в деревнях, на Украине, в степях, в Грузии, но Москва - очень серьезный город.

в Москве довольно трудно получить водительское удостоверение. Один корреспондент сдавал экзамен на права, но провалился из-за вопроса: «Чего не должно быть на автомобиле?» Он мог назвать множество предметов такого рода и в конце концов сказал что-то, но оказался не прав. А правильный ответ был – «грязи».

Все в Советском Союзе происходит под пристальным взглядом гипсового, бронзового, нарисованного или вышитого сталинского ока. Его портрет висит не то что в каждом музее — в каждом зале музея. Его статуи установлены на фасаде каждого общественного здания. А его бюст — перед всеми аэропортами, железнодорожными вокзалами и авто­бусными станциями. Бюст Сталина стоит во всех школьных классах, а портрет часто висит прямо напротив бюста. В парках он сидит на гипсовой скамейке и обсуждает что-то с Лениным. Дети в школах вышивают его портрет. В магазинах продают миллионы и миллионы его изображений, и в каждом доме есть по крайней мере один его портрет. Одной из самых могучих индустрий в Советском Союзе является, несомненно, рисование и лепка, отливка, ковка и вышивание изображений Сталина. Он везде, он все видит. Концентрация власти в руках одного чело­века и его увековечение внушают американцам чувство непри­язни и страха, им это чуждо и ненавистно. А во время общест­венных празднеств портреты Сталина вырастают до немыслимых размеров. Они могут быть высотой с восьмиэтажный дом и пятидесяти футов шириной. Его гигантский портрет висит на каждом общественном здании.
Мы разговаривали об этом с некоторыми русскими и полу­чили разные ответы. Один ответ заключался в том, что русский народ привык к изображениям царя и царской семьи, а когда царя свергли, то необходимо было чем-то его заменить. Другие говорили, что поклонение иконе - это свойство русской души, а эти портреты и являются такой иконой. А третьи — что русские так любят Сталина, что хотят, чтобы он существовал вечно. Четвертые говорили, что самому Сталину это не нравится и он просил, чтобы это прекратили. Но нам казалось, что то, что не нравится Сталину, исчезает мгновенно, а это явление, наоборот, приобретает все более широкий размах. Какова бы ни была причина, очевидно одно: все в России постоянно находится под сталинским взором — улыбающимся, задумчивым или суровым. Это одна из тех вещей, которую американец просто не в состоя­нии понять. Есть и другие портреты, и другие скульптуры. И по размеру фотографий и портретов других лидеров можно прибли­зительно сказать, кто за кем идет после Сталина. Например, в 1936 году вторым по величине был портрет Ворошилова, сегод­ня, несомненно, - Молотова.

Киев почти весь в руинах. Здесь немцы показали, на что они способны. Все учреждения, все библиотеки, все театры, даже цирк - все раз­рушено, и не орудийным огнем, не в сражении, а огнем и взрыв­чаткой. Университет сожжен и разрушен, школы в руинах. Это было не сражение, а безумное уничтожение всех культурных заведений города и почти всех красивых зданий, которые были построены за последнюю тысячу лет. Здесь хорошо поработала немецкая «культура». Одна из маленьких побед справедливости заключается в том, что немецкие военнопленные помогают расчищать эти руины.

люди были настроены весьма дружелюбно. За обедом они, веселясь, рассказали нам об американце, который приехал в Киев в составе делегации какого-то международного комитета. По приезде в Америку этот человек написал серию статей и книгу об Украине. А развеселило их то, что этот американец мало что узнал об Украине. Они рассказали, что он очень редко выходил из своего номера, ничего не видел и с таким же успе­хом мог написать свою книгу, не покидая Америки. Эти украин­цы утверждали, что в книге много неточностей и что его началь­ник прислал письмо, в котором это признал. Но больше всего их беспокоило то, что этому человеку, которого теперь считают специалистом по Украине, поверят в Америке. Они рассказали со смехом, как однажды вечером с улицы у гостиницы, где американец ужинал, донесся громкий автомобильный выхлоп. Американец сильно вздрогнул и закричал: «Большевики расстреливают заключенных!» Скорее всего, сказали украинцы, он до сих пор этому верит.

Перед автобусом разыгрался скандал с участием женщин, равного которому мы не видели давно. Законы очередей у русских незыблемы. Чтобы попасть в трамвай или автобус, надо встать в очередь. Исключения из этого правила составляют беременные женщины, женщины с детьми, старики и калеки - они могут в очереди не стоять. Они входят первыми. Но все остальные должны встать в очередь. Так вот, внизу какой-то мужчина прошел без очереди, возмущенная женщина вцепилась в него, чтобы оттащить его туда, где он стоял раньше. Но тот с каким-то упрямством не уступал и все-таки пролез в автобус. Но женщина бросилась вслед за ним, вытолка­ла его из машины и поставила в очередь. Она была в ярости, а те, кто стоял в очереди, подбадривали ее, пока она выволакивала мужчину из автобуса и ставила на место. Эго был один из немно­гих случаев насилия, с которыми мы столкнулись за время всей нашей поездки. А в основном люди относятся друг к другу с невероятным терпением.

Они говорили о войне с волнением: они столько всего пере­жили. Они спросили:
— Нападут ли на нас Соединенные Штаты? Неужто нашему поколению придется опять защищать свою страну?
Мы ответили:
— Нет, мы не думаем, что Соединенные Штаты нападут на вас. Мы не знаем. Нам такие вещи не говорят. Но не думаем, что наш народ хочет напасть на кого-то. — И мы спросили у них, с чего они взяли, что мы можем напасть на Россию.
Что ж, ответили они, мы узнали об этом из ваших газет. Некоторые ваши газеты постоянно пишут о нападении на Рос­сию. А кое-какие призывают к так называемой превентивной войне. Но известно, сказали они, превентивная война такая же, как и любая другая. Мы ответили, что газеты, которые они называют, и те обозреватели, которые пишут только о войне, не являются настоящими представителями американского народа. Мы не думаем, что американский народ хочет войны с кем бы то ни было.
И тут всплыл старый-старый вопрос, который возникает всегда: «Почему же тогда ваше правительство не контролирует газеты и журналистов, которые призывают к войне?»
...
В России о будущем думают всегда. Об урожае будущего года, об удобствах, которые будут через десять лет, об одежде, которую очень скоро сошьют. Если какой-либо народ и может из надежды извлекать энергию, то это именно русский народ.




Геннадий Соболев о "германских деньгах". Часть IV: Июльское выступление

Из книги Геннадия Соболева "Тайна «немецкого золота»".

Здесь следует снова вернуться к воспоминаниям начальника петроградской контрразведки Б. В. Никитина, который приводит, на мой взгляд, чрезвычайно важные факты того, как готовилась июльская акция против большевиков. Он рассказывает о своей встрече 1 июля 1917 г. с командующим Петроградским военным округом генералом П. А. Половцовым, который, по словам Никитина, заявил: «Положение Временного правительства отчаянное: оно спрашивает, когда ты будешь в состоянии обличить большевиков в государственной измене». Именно 1 июля, по признанию самого Никитина, он «приказал отменить производство всех 915 дел по шпионажу, больших и малых, находящихся в разработке контрразведки и не имеющих прямого отношения к большевикам, дабы усилить работу против большевиков». Теперь находившиеся под его началом 21 юрист и 180 агентов могли в любой момент начать одно (но зато какое!) «дело». Временное правительство, сидевшее на вулкане разраставшегося недовольства и возмущения солдатских масс, имело таким образом наготове не только компромат на большевиков, но и аппарат дознания. Однако события в Петрограде в начале июля развивались столь стремительно, что спасительную для Временного правительства акцию пришлось начать, по признанию ее инициаторов, преждевременно и потому полного психологического эффекта, на который она была рассчитана, не получилось.
[Читать далее]
...
Сегодня хорошо известно, что каждая из противоборствующих сторон, исходя из своих интересов, шла к открытому столкновению, провоцируя друг друга и маскируя свои истинные цели. 1 июля 1917 г. А. Ф. Керенский, М. И. Терещенко и И. Г. Церетели вернулись в Петроград из Киева, где они вели переговоры с Центральной Радой о разграничении полномочий между центральной и местной властью, и в тот же день достигнутое соглашение было ратифицировано Временным правительством. Сразу же после этого представители кадетской партии заявили о своем выходе из состава правительства, мотивируя его «принципиальными возражениями» против соглашения по украинскому вопросу. Но это был, даже по официальному признанию министра-председателя Временного правительства Г. Е. Львова, «не больше, чем повод», а лидер прогрессистов И. Н. Ефремов, выступая 2 июля на частном совещании членов Государственной думы, сказал, что кадеты ушли из правительства в то время, «когда, по-видимому, слагалось представление, что с положением справиться нельзя» и «когда уйти, быть может, пришлось бы по другим причинам». В самом деле в начале июля Временное правительство было поставлено перед жестокой необходимостью публично признать, что разрекламированный успех июньского наступления на фронте обернулся поражением, а такое признание в накаленной до предела обстановке могло привести к взрыву и вынужденному уходу из правительства инициаторов и сторонников демонстрации силы русской армии — в первую очередь кадетов. Последних, разумеется, такая перспектива не могла устроить, и они сочли за благо уйти заранее сами, предоставив своим коллегам из социалистических партий — эсерам и меньшевикам — одним расплачиваться за последствия авантюры на фронте.
О выходе министров-кадетов из правительства в столице стало известно утром 3 июля. В рабочих кварталах и казармах это известие было воспринято как намеренное обострение политической обстановки, как дальнейшее наступление против революции. «Сообщение об уходе кадетов было понято так, что фактически угрожает контрреволюция, — свидетельствовал один из солдат 176-го запасного пехотного полка. — Наша рота была все время в ожидании чего-то». Возмущение рабочих и солдат этой кадетской акцией было столь сильным, что они вышли со своими требованиями на улицу, создав в стране новый политический кризис. Инициатором выступления стал 1-й пулеметный полк, где на созванном утром 3 июля полковом митинге выступили анархисты, делегаты с фронта, представители Путиловского и Трубочного заводов, призывавшие к свержению Временного правительства, к передаче власти Советам. Участники митинга высказались за выступление, которое было намечено на 17 часов 3 июля, и создали вместо распущенного полкового комитета «Временный революционный комитет» во главе с А. Я. Семашко.
В 3 часа дня представители пулеметчиков явились на проходившее во дворце Кшесинской заседание Второй Петроградской общегородской конференции РСДРП(б), где им было заявлено, что партия большевиков в сложившейся обстановке против выступления. Состоявшееся часом позднее экстренное совещание членов ЦК, ПК и Военной организации подтвердило это решение, но здесь следует отметить, что, в то время как Ленин и большинство ЦК большевиков считали вооруженное восстание преждевременным, многие видные работники Военной организации начали еще в июне разработку плана восстания. Поэтому нет серьезных оснований утверждать, что большевики проводили единую линию на восстание. И если оставаться на почве реальных фактов, то 3 июля тон задавали анархисты. Неслучайно идея выступления против Временного правительства была всецело одобрена Кронштадтским гарнизоном, в котором еще до приезда делегатов от 1-го пулеметного полка анархисты вели агитацию за присоединение к якобы уже начавшемуся восстанию в Петрограде. Матросы и солдаты, собравшиеся на Якорной площади днем 3 июля после приезда пулеметчиков, не хотели слушать не только представителей большевиков, призывавших воздержаться от выступления, но и одного из своих кумиров анархиста X. Ярчука, поддержавшего на митинге большевиков. Депутатам Кронштадтского Совета с большим трудом удалось уговорить собравшихся на митинге отложить отъезд в Петроград до утра 4 июля.
Однако к назначенному сроку выступления — 17 часам — 1-й пулеметный полк все же не смог заручиться поддержкой большинства частей Петроградского гарнизона, и это обстоятельство не могло не отразиться на настроении пулеметчиков. «Было уже 5 час. вечера, а полк еще не выступил и как будто колебался, — отмечал один из участников этих событий. — Понемногу удалось успокоить массу». Но в этот момент решающее слово сказали петроградские рабочие и в первую очередь рабочие Выборгской стороны. Откликнувшись на призыв пулеметчиков, рабочие находившихся по соседству с ними заводов «Новый Лесснер», «Новый Парвиайнен», Нобеля и др. первыми вышли на улицы города, положив конец колебаниям солдатской массы и дав решающий толчок резкому проявлению протеста против политики Временного правительства. Об этом моментально стало известно в 1-м пулеметном полку, который через несколько минут в количестве 5–5,5 тыс. солдат с винтовками и 20–25 пулеметами был уже на улице. Теперь, после почина передовых заводов и пулеметчиков, к ним присоединились почти все предприятия и воинские части Выборгской стороны. Построившись в колонны, рабочие и солдаты направились к Таврическому дворцу, увлекая своим примером заводы и воинские части других районов.
В 9 часов вечера первые колонны рабочих и солдат Выборгской стороны подошли к дворцу Кшесинской. Перед собравшимися выступили Я. М. Свердлов, М. И. Калинин, Н. И. Подвойский, В. И. Невский и другие ораторы, предлагавшие рабочим и солдатам избрать делегацию для посылки в ЦИК Советов, а самим вернуться на заводы и в казармы. Однако, по свидетельству Н. И. Подвойского, «отношение к ораторам было настолько враждебное, что многие пулеметчики для демонстрации этого настроения взяли свои винтовки на изготовку».
К этому времени у дворца Кшесинской собралось до 50 автомобилей, на которых находилось 200–250 пулеметов. И независимо от желания большевиков, стремившихся предотвратить выступление, их штаб оказался политическим и военным центром, от которого рабочие и солдаты хотели получить руководящие указания. Когда стало очевидным, что выступление революционных масс уже не остановить, во дворце началось совещание членов ЦК, ПК, делегатов общегородской конференции большевиков, представителей полков и заводов. Совещание высказалось за «немедленное выступление рабочих и солдат на улицу» в поддержку лозунга «Вся власть Советам!» и решило взять руководство движением в свои руки. «С этого момента вся большевистская партия открыто встала во главе вооруженных масс, вышедших на улицу с требованием образования советского правительства», — так расценит впоследствии это решение лидер меньшевиков И. Г. Церетели.
Но, как выяснилось 3 июля, ни анархисты, ни большевики не владели положением в солдатских казармах и рабочих кварталах. По свидетельству современника, «с раннего вечера по городу стали летать автомобили, легковые и грузовики. В них сидели военные и штатские люди с винтовками наперевес и с испуганно-свирепыми физиономиями. Куда и зачем они мчались, никому не было известно…». Вооруженные люди на автомобилях примчались на Варшавский вокзал, чтобы задержать и арестовать направлявшегося на фронт военного министра А. Ф. Керенского, но опоздали: он уехал накануне вечером. Арестовать правительство могла в этот день любая вооруженная группа. Но имевшая место единственная попытка носила несерьезный характер. Около 10 часов вечера к квартире Г. Е. Львова, на которой заседало правительство в усеченном после ухода кадетов составе, примчался автомобиль с пулеметом и вооруженными людьми. Они потребовали у швейцара выдачи министров, но пока вызвавшийся с ними переговорить И. Г. Церетели дошел до подъезда, неизвестные успели скрыться вместе с реквизированным автомобилем Церетели.
И все же поведение солдат полков и батальонов, вышедших на демонстрацию, не давало серьезных оснований утверждать, что они выступили с целью вооруженного ниспровержения Временного правительства. Несмотря на спровоцированные 3 июля столкновения и стрельбу в районе Невского проспекта, многократные случаи стрельбы по демонстрантам с чердаков и верхних этажей, которые были зафиксированы управлением Петроградской милиции, демонстранты применяли оружие в исключительных случаях. Чтобы избежать жертв, солдаты были даже вынуждены уступить несколько пулеметов нападавшей на них буржуазной публике. К тому же из более чем 200-тысячного гарнизона столицы на улицу из казармы 3 июля выступили, по данным следственной комиссии, не более 15 тысяч солдат.
Поздно вечером 3 июля колонны демонстрантов стали подходить к Таврическому дворцу. Прибывшие первыми пулеметчики направили во дворец своих делегатов, которые потребовали от ЦИК Советов арестовать министров-капиталистов, передать власть Советам, прекратить наступление, конфисковать земли у помещиков, установить контроль над производством. Подобные же требования были предъявлены и другими воинскими частями. Ответом на эти требования было принятое на совместном заседании ЦИК Советов и Исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов воззвание «Ко всем солдатам», призывавшее к беспрекословному подчинению командованию. Одновременно эсеро-меньшевистские лидеры Советов заверяли демонстрантов, что ЦИК будет рассматривать вопрос о власти «сегодня и завтра» и что «решение может быть, конечно, только в интересах революционной демократии».
Впечатляющая солдатская демонстрация перед Таврическим дворцом и, особенно, прибытие туда многотысячной колонны путиловцев убедили, по свидетельству Г. Е. Зиновьева, большевистский ЦК в необходимости санкционировать и возглавить «мирную, но вооруженную демонстрацию» рабочих и солдат. Было также принято решение послать немедленно за Лениным, находившимся в те дни в Финляндии. Состоявшееся в ночь с 3 по 4 июля совместное совещание членов ЦК, ПК, Военной организации большевиков, Комитета межрайонцев и комиссии рабочей секции Петроградского Совета приняло решение о проведении 4 июля мирной демонстрации под лозунгом «Вся власть Советам!». «Дневное воззвание Центрального комитета о прекращении демонстрации вырезается из стереотипа, но уже слишком поздно, чтобы заменять его новым текстом, — вспоминал Л. Д. Троцкий. — Белая страница «Правды» станет завтра убийственной уликой против большевиков: очевидно, испугавшись в последний момент, они сняли призыв к восстанию, или, может быть, наоборот, отказались от первоначального призыва к мирной демонстрации, чтобы довести дело до восстания».
И все же руководство большевиков сумело довести свое решение до рабочих и солдат, обратившись к ним с воззванием, которое к утру 4 июля было отпечатано отдельной листовкой. Партия большевиков призывала в этом воззвании стихийно начавшееся движение за передачу власти в руки Советов «превратить в мирное и организованное выявление воли всего рабочего, солдатского и крестьянского Петрограда». Но в накаленной многочисленными вооруженными столкновениями демонстрантов с контрреволюционными элементами обстановке 5 июля уговорить рабочих и солдат выйти на следующий день на демонстрацию без оружия было делом нереальным. Более того, представители ряда рабочих районов, прежде всего Выборгской стороны, настаивали именно на вооруженной демонстрации. Их опасения, что безоружная демонстрация может быть встречена «по-военному» не были безосновательными. К тому же радикальные элементы в Петербургском комитете большевиков выход на демонстрацию с оружием рассматривали как гарантию своего права в любой момент превратить ее в вооруженное восстание.
По указанию ЦК РСДРП(б) при Военной организации большевиков был создан оперативный штаб для руководства революционными частями Петроградского гарнизона. В ночь на 4 июля этот штаб провел совещание представителей воинских частей, на котором обсуждались меры по обеспечению революционного порядка среди солдат. О характере этого обсуждения можно судить по инструкции, которая была разослана в воинские части. В ней, в частности, предлагалось: «1. Организовать руководящий комитет для командования батальоном из членов нашей организации. 2. В каждой роте должны быть руководители. 3. Устроить ротные собрания и на них прочесть наше обращение. 4. Установить связь с Военной организацией, назначив для этого немедленно двух товарищей к нам. 5. Поддерживать связь с соседними частями. 6. Проверять куда и кто отправляет команды из частей, командам давать наши инструкции. 7. Быть наготове и не выходить из казарм без призыва Военной организации». Меры, как видно, были рассчитаны на приведение в готовность и действия воинских частей в чрезвычайной ситуации, а сама инструкция напоминала известные предписания Военно-революционного комитета в октябрьские дни 1917 г. И все же они не дают основания считать, что это было уже восстание: в самом крайнем случае можно было говорить о его подготовке и организации.
В то время как радикальная часть большевистского руководства и особенно его Военная организация направили свои усилия на организацию «мирной, но вооруженной демонстрации», Временное правительство решило «списать» все события 3 июля на большевиков. «Ранним утром 4 июля мы получили первое официальное сообщение о вооруженном восстании рабочих и солдат Петрограда, организованном Лениным», - писал позднее А. Ф. Керенский, находившийся в те дни на Западном фронте. Правда, военный министр здесь не хочет признать, что он в свою очередь решил свалить на большевиков всю ответственность за неудачу июньского наступления, пойдя в этих целях на подтасовку фактов. «Петроградские беспорядки произвели на фронте губительное, разлагающее влияние, — телеграфировал 4 июля Керенский министру-председателю Г. Е. Львову. — Необходимо ускорить опубликование сведений, имеющихся в руках министра иностранных дел». Хотя вопрос о том, как «петроградские беспорядки» 3 июля смогли оказать «губительное, разлагающее влияние» на июньское наступление русской армии, так и остался открытым, Керенский использовал их в качестве главного аргумента для ускорения публикации собранного на большевиков компромата.
Однако события 4 июля в Петрограде приняли столь катастрофический для власти характер, что «бомбу» пришлось взорвать, с точки зрения ее главных изготовителей, даже преждевременно. Хотя с утра было напечатано во всех газетах постановление Временного правительства, безусловно воспрещавшее «всякие вооруженные демонстрации», на улицы города снова вышли рабочие и солдаты. Существенным обстоятельством, повлиявшим на решение ряда воинских частей участвовать в демонстрации 4 июля, стало прибытие из Кронштадта около 10 тыс. вооруженных матросов, солдат и рабочих, которые высадились на Университетской набережной между 10 и 11 часами утра. Среди встречавших кронштадтцев были и вышедшие на демонстрацию солдаты 180-го пехотного полка. Но главным фактором, определявшим участие в демонстрации ряда запасных полков и батальонов столичного гарнизона, был пример питерских рабочих, сотни тысяч которых направились в этот день из различных концов города к Таврическому дворцу с требованием перехода власти к Советам. В многотысячной колонне рабочих Выборгской стороны, как и накануне шли солдаты 1-го пулеметного полка. Рабочие-путиловцы склонили к демонстрации те роты 2-го пулеметного полка, которые квартировали в Лигове. Для участия в демонстрации из пригородов столицы прибыли также солдаты 5-го и 176-го пехотных полков, 5-го батальона 1-го пулеметного полка, расположенного в Ораниенбауме. Во второй половине дня из казарм выступила колонна солдат запасного батальона Московского полка со знаменем, подаренным рабочими Патронного завода. После прибытия в казармы запасного батальона Гренадерского полка солдат-московцев, пулеметчиков и матросов часть гренадер вышла на демонстрацию вопреки принятому утром решению не выступать на улицу без призыва ЦИК Советов.
4 июля, как и накануне, демонстрация началась на Выборгской стороне. Возглавляемая большевиками многотысячная колонна рабочих-выборжцев и солдат 1-го пулеметного полка около 11 часов утра была у дворца Кшесинской. Затем стали подходить демонстранты из других рабочих районов. Выступая перед прибывшими на площадь кронштадтцами и рабочими-василеостровцами, Ленин, только что вернувшийся в Петроград, выразил уверенность в том, что лозунг «Вся власть Советам!» «должен победить и победит, несмотря на все зигзаги исторического пути», призвал революционные массы к «выдержке, стойкости и бдительности». Собравшиеся перед дворцом ожидали услышать от вождя большевиков призыв к решительным действиям и, по воспоминаниям очевидцев, были явно разочарованы его выступлением. Но оно уже не могло повлиять на боевой настрой демонстрантов.
В демонстрации 4 июля участвовало до 350 тыс. рабочих, подавляющее большинство столичного пролетариата, что придало ей большую организованность и целеустремленность, чем накануне. Но контрреволюционные элементы и на этот раз прибегли к провокационному обстрелу по пути их следования.
...
В результате вооруженных столкновений на улицах Петрограда 3 и 4 июля было убито и ранено, по официальным данным ЦИК, около 400 человек, а по сведениям Центрального пункта медицинской помощи, их число превысило 700.


Пётр Краснов о Керенском

Из книги Петра Николаевича Краснова «На внутреннем фронте».

Что же дала нам революция в смысле правильных назначений на командные должности и выдвигания истинных талантов? Прежде всего, новые правители стремились омолодить армию, выбить из нее старый режим и контрреволюцию и посадить людей, сочувствующих революции и новым порядкам. Но свелось это к тому, что стройная, может быть, не всегда правильная и справедливая, но все-таки система назначений по кандидатскому списку, строго продуманному, после самого серьезного и тщательного рассмотрения аттестаций, составленных целым рядом начальников, сменилась чисто случайными назначениями и самым неприличным протекционизмом. Всюду вылезали вперед самые злокачественные "ловчилы", которые тянули за собою других таких же, и грязь и муть поднимались со дна армии. Каждый начальник быстро понял характер Керенского и истеричность его натуры, и многие стали проталкиваться вперед, валя тех, кто стоял по пути…
У Керенского не было для его поста главного – воли. Не было власти – настоящей власти, а не позирования на власть; и под его командованием армия, разрушенная снизу, в корне подточенная революцией, гибла сверху.
Я никогда, ни одной минуты не был поклонником Керенского. Я его никогда не видал, очень мало читал его речи, но всё мне было в нем противно до гадливого отвращения.
Противна была его самоуверенность и то, что он за все брался и все умел. Когда он был министром юстиции, я молчал. Но, когда Керенский стал военным и морским министром, все возмутилось во мне. Как, думал я, во время войны управлять военным делом берется человек, ничего в нем не понимающий! Военное искусство – одно из самых трудных искусств, потому что оно помимо знаний требует особого воспитания ума и воли. Если во всяком искусстве дилетантизм нежелателен, то в военном искусстве он недопустим.
Керенский – полководец!.. Петр, Румянцев, Суворов, Кутузов, Ермолов, Скобелев... и Керенский.
Он разрушил армию, надругался над военною наукою, и за то я презирал и ненавидел его.
[Читать далее]
Лицо со следами тяжелых бессонных ночей. Бледное, нездоровое, с больною кожей и опухшими красными глазами. Бритые усы и бритая борода, как у актера. Голова слишком большая по туловищу. Френч, галифе, сапоги с гетрами – все это делало его похожим на штатского, вырядившегося на воскресную прогулку верхом. Смотрит проницательно, прямо в глаза, будто ищет ответа в глубине души, а не в словах; фразы – короткие, повелительные. Не сомневается в том, что сказано, то и исполнено. Но чувствуется какой-то нервный надрыв, ненормальность. Несмотря на повелительность тона и умышленную резкость манер, несмотря на это "генерал", которое сыплется в конце каждого вопроса, – ничего величественного. Скорее – больное и жалкое. Как-то, на одном любительском спектакле, я слышал, как довольно талантливо молодой человек читал стихотворение Апухтина "Сумасшедший". Вот такая же повелительность была и в словах этого плотного, среднего роста человека, чуть рыжеватого, одетого в защитное, бегающего по гостиной между столиком с допитыми чашками кофе, угловатыми диванчиками и пуфами и вдруг останавливающегося против меня и дающего приказание или говорящего фразу, и казалось, что все это закончится безумным смехом, плачем, истерикой и дикими криками: "все васильки, красные, синие в поле!"...
Не Наполеон, но безусловно позирует на Наполеона. Слушает невнимательно. Будто не верит тому, что ему говорят. Все лицо говорит тогда: "знаю я вас; у вас всегда отговорки, но нужно сделать, и вы сделаете".
Я никогда не слыхал Керенского и только слышал восторженные отзывы о его речах и о силе его ораторского таланта. Может быть, потому я слишком много ожидал от него. Может быть, он сильно устал и не приготовился, но его речь, произнесенная перед людьми, которых он хотел вести на Петроград, была во всех отношениях слаба. Это были истерические выкрики отдельных, часто не имеющих связи между собою фраз. Все те же избитые слова, избитые лозунги. "Завоевания революции в опасности". "Русский народ – самый свободный народ в мире". "Революция совершилась без крови – безумцы большевики хотят полить ее кровью". "Предательство перед союзниками" – и т. д. и т.д.